Текст книги "Комбриг (СИ)"

Автор книги: Александр Башибузук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 17

Глава 17

– Сарынь на кичку, а-ааааа… – ревел Попович. – Не сомлевайтесь, посажу, как есть посажуууу…

Сквозь свист ветра и треск расчалок, завывания военлета воспринимались вовсе сюрреалистично.

– Господи помилуй, господи помилуй… – речитативом причитал Есенин. – Морду выворочу, если угробишь, сукин кот…

– Посажуууу…

А Лекса молчал, намертво вцепившись руками в борта аэроплана. Эмоций у него уже не осталось, к тому же, он был уверен в том, что все закончится благополучно. Все события последнего времени прямо намекали, что чертова судьба уготовила Лешке, что-то куда похлеще, чем банальное авиакатастрофа.

– Посажу… – Попович вдруг заткнулся, самолетик мягко подпрыгнул и почти беззвучно покатился по лугу.

– Морду выверну… – товарищ Хуергай тоже запнулся, а потом развернулся в Лешке и радостно заорал. – Посадил-таки сучий потрох, посадил, мать его ети!

Лешка не ответил, потому что смотрел на огроменного лося, высунувшего свою башку из подлеска. Глаза зверюги стремительно багровели, а здоровенные лопаты рогов прямо намекали, что очень скоро станется с ветхим аэропланом…

Лексу неожиданно вырвал из воспоминаний хрипловатый женский бас.

– На убогонький, посолонцуй, сальцо-то оно пользительное…

Алексей открыл глаза и увидел прямо перед собой мощную ручищу. В похожих на сардельки пальцах с грязной каемкой под ногтями был зажат кусок черного хлеба с ломтиком желтого перестаревшего сала.

– Бели, бели,… – смешно выпятив толстые губы, сюсюкала рябая бабища воистину гренадерский статей. – Покусай, малой…

Лекса ловко цапнул подношение и сипло рыкнул на бабу:

– Гав!

– Ох, еби меня кобыла, злобный какой… – баба шарахнулась назад, впечаталась жирной спиной в перегородку и шлепнулась обширной задницей на колени к Есенину.

Купе взорвал дружный гогот.

– Знает куда примоститься, лярва…

– Не теряйся, кудрявый, вставляй, гага-га…

– А малец-то матерый, хучь на цепь сажай…

– Ты пошеволи, пошеволи, гузном-то, Агафья…

– Дурак-дураком, я знает куда приземлить…

– Да пошли вы, сучье племя! – сама ржала баба. – Держи меня, кудрявый, крепче держи! Щас нашшупаю. Наливай, ети вас…

Лекса быстро отвернулся к перегородке и принялся часто кусать краюху с салом. Растревоженные раны свирепо саднили, а силы таяли с каждым днем. Алешка старался больше есть, чтобы хоть как-то подпитывать энергию, но помогало неважно. На ногах он стоял только от дикого желания порвать сраный Коминтерн и всю его верхушку.

Запихав в рот последние крошки, Леха снова погрузился в недавние воспоминания.

Собственно, полет с клятым «убийцей самолетов» закончился тем, чем должен был закончиться – вынужденной посадкой.

Но Алексей выбрал его не за красивые глазки и не из чувства собственного мазохизма.

Во-первых – отлет Лекса обставил самой максимальной секретностью, а Попович и так по плану должен был гнать аэроплан в Союз с почтой, из-за того, что обычные каналы связи после переворота стали крайне ненадежными.

Во-вторых, после того злополучного «залета» в Учан, Алексей серьезно попытался разобраться в такой «неудачливости» военлета, но, к своему изумлению выяснил, что он почти не причем. Дело было в крайней ненадежности и несовершенстве летающей техники нынешнего времени. А Попович при этом, оказался настоящим асом вынужденной посадки.

И в-третьих – Лекса прекрасно понимал, что до Москвы он не долетит, просто ресурса двигателя не хватит, а речь шла только о том, чтобы пересечь границу и сесть в более-менее пустынном месте, поближе к железной дороге, чтобы избежать бдительного ока советских пограничников. Что Попович блестяще и исполнил. А то, что он сел далеко от официального запланированного места посадки, так ничего страшного, бывает. Навигации почти никакой, летчик летит в стиле «на два лаптя левее или правее солнышка». Опять же, погода и ненадежная техника.

Так что, все получилось. Лекса немного побаивался, что военлет сдаст его с потрохами, оттого убедил его, что тот участвует в сугубо секретной операции государственной важности. В чем простоватый «убийца самолетов» проникся до глубины души и пообещал хранить тайну даже под пытками.

Но не суть.

Дальше удалось благополучно сменить личность и обличье. Увидев кто, даже хороший знакомый Есенина и комбрига Турчина, скорее всего, не смог бы сейчас их опознать. Особой нужды в таком кардинальном перевоплощении не было, вряд ли Коминтерн искал Лексу по всей России, но Алексей решил перестраховаться, так как цена ошибки была очень велика.

В общем, после посадки лосяра передумал крушить авиационную технику, дальше удалось вполне благополучно добраться до обжитых мест и сесть на первый поезд. И вот, спустя две недели, остался всего один последний перегон до Москвы.

Но, если бы не товарищ Хуергай, поход сильно бы затянулся. За всю дорогу Лекса ни разу не пожалел, что взял с собой поэта. Сам плоть от плоти русского народа, Есенин чувствовал себя в России как рыба в воде. Он находил общий язык со всеми, с кем приходилось встретиться по пути. Со всеми, с крестьянами, рабочими, проститутками, воришками и даже милицией. Вдобавок, заботился об совсем ослабшем комбриге Турчине, как родная мама. Только благодаря ему, удалось добраться с Дальнего Востока в Москву за такое короткое время.

Лекса пообещал себе и дальше не выпускать из пригляда надежду русской поэзии, осторожно поворочался, устроился поудобней и снова прислушался.

Последний участок дороги пришлось проделать на переделанной под перевозку пассажиров простой теплушке, прицепленной к пассажирскому поезду. Вагон разделили дощатыми перегородками на несколько секций и оборудовали дощатыми лежаками в несколько ярусов, а все удобства заключались в двух бочках – одной под воду, а вторая представляла собой парашу.

Лекса забился под потолок на нары, а внизу приятельствовал по-дорожному и гулеванил совершенно разный народ. Огромная, слегка смахивающая на медведя, веселая баба-мешочница, заросший бородищей до глаз солдат-инвалид, старый и ветхий, как святой с икон, попик в заплатанной рясе, такой же ветхий старикан еврей в кипе и пейсах, какой-то круглолицый восточный человек в халате и тюбетейке и совсем молоденький студентик в проволочных очках и тужурке. Ну и товарищ Хуергай, конечно, без него не обходилась ни одна случайная компания по дороге. Все помаленьку разговлялись из выменянной на одном из перестанков бутыли с мутноватым содержимым, даже попик с иудеем и восточным человеком, закусывали чем бог послал, смолили напропалую табачище и судачили.

– Ох, етить, небось из старых портянок гнали… – солдат махнул стаканчик и утер культей брызнувшие из глаз слезы. – Ядреная, мать ее…

– Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божия не наследуют!!! – грозно проскрипел попик, ткнул пальцем в клубы сизого дыма под потолком, недоверчиво покосился на еврея, тоже опрокинул в себя стопку, сразу посинел и натужно прохрипел. – Отрава, как есть отрава, чтоб ее…

– Угу, угу, где вино, там нет разума… – согласно покивал иудей и без видимых последствий употребил свою порцию. Только глаза выпятил и тряханул пейсами.

– Э-ээ, меня Максуд зовут, – восточный человек активно кивая и улыбаясь, тоже выпил и сразу же зашелся в приступе надсадного кашля.

– Инородец, что с него возьмешь, – заржал инвалид. – Слабые, как переселенцы, гага-га…

– Это кто такие, мужеложники, батюшка? – заинтересовалась баба, лупя кулачищем туркестанца по спине. – Грешники? Это что же они такого пакостного творят?

– Под хвост балуются! – гаркнул солдат. – Самое пакостное племя! Толку от них никакого, ни приплода, ни бабам радости.

– Ох-ти мне… – ахнула баба. – Свят, свят, свят…

– Ай, шайтан!!! – туркестанец закачал головой как болванчик. – Камень надо бить такой нехороший мужик…

Есенин в разговоре не участвовал, он виртуозно дирижировал бутылью, разливая по посуде сивуху.

– Простите… – отказавшийся уподобляться студентик, важно поправил очки. – По выражению Карла Генриха Ульриха, гомосексуализм – это…

– Прокляну!!! – пьяненько рыкнул на него попик. – Неча тут нигилизм разводить!

– И с мужчиной не ложись, как с женщиной! – взвыл иудей и ловко ухватил стопку вне очереди.

Товарищ Хуергай гнусно заржал, подмигнув пареньку.

– Пока не поздно, помацай сиську, вьюнош, враз дурь из головы выйдет!

– Вот-вот, сиськи они от всего! – поддакнул инвалид, пластая сало на совсем уж микроскопические кусочки. – Ты скубент народец не смушшай, ишо поколотят. Гляжу газетка у тебя, так зачти в голос, развлеки обчество! Ехать ишшо цельный час, сивуха быстрей закончится.

– Варвары… – опасливо буркнул скубент и развернул газету, где Лекса с тихим ужасом разглядел свою собственную фотографию на первой странице.

– Китайская сторона сообщает, что товарищ Турчин находится в крайне тяжелом, но стабильном состоянии и обеспечен всей необходимой медицинской помощью…

– Это ктой-то такой? – вытаращила глаза баба. – И чевой-то он тама забыл?

– Цыть, дурища! – шикнули на нее в голос.

– Герой Туркестана, кавалер четырех орденов Красного Знамени, комбриг Турчин был тяжело ранен во время контрреволюционного переворота в Китае, лично защищая от мародеров и убийц мирное беззащитное население! – важно прочитал студентик. – Центральный исполнительный комитет ВКП(б) настоятельно требует от китайской стороны обеспечить доступ к товарищу Турчину. Группа советских врачей готовится выехать в Китай для оказания ему квалифицированной помощи…

«Твою же кобылу в трещину… – ругнулся про себя Лешка. – Чан держится, молодец, но Гулька обязательно попрется в Китайщину. И когда я ее теперь увижу? Хотя, оно и к лучшему, пока здесь разборки, пусть там и сидит…»

В глазах туркестанца блеснула настоящая ненависть, даже лицо исказилось, но он умело скрыл чувства и принялся качать головой и цокать языком.

– Вишь, как оно… – покачал головой солдат. – Не за своих вступился, а за косоглазых.

– Душа у всех одна, – мрачно заметил попик. – Все люди божьи, даже жиды. Видать святой человек, сей отрок Турчин, витязь земли русской, а то, что краснопузый – господь рассудит.

Еврей молча показал попу кукиш, но тот не обиделся.

– Небось красавчик писаный, люблю таких, хероев! – с придыхом заметила Агафья, активно шаря ручищей в штанах у товарища Хуергая. – Жалко будет если помрет.

Стаканчик еще раз обошел компанию, в закутке от сивушных и луковых паров вовсе стало трудно дышать.

– Так читать дальше? – возмутился студент, прикрывая нос платком.

– Читай, читай, – флегматично заметил Есенин и шарахнулся в сторону. – Агафья, душа моя, так ты мне вовсе причиндалы открутишь, тудыть тебя!

Все опять заржали, когда отсмеялись, паренек опять взялся за газету.

– Товарищ Троцкий выступил с пламенной речью, в которой указал, что отдельные члены партии отошли от ленинских принципов. Аудитория трудовой молодежи встретила речь бурными овациями…

– В жопу! – вдруг бурно высказался иудей и разразился мудреными ругательствами на идиш. – От таких евреев беда самим евреям. А богегениш золстн хобн мит, а козак!

– Это да, – умудренно покивал головой инвалид. – Какой-то он не такой. Давай, скубент, пропускай про энтого. Что там дале?

– Далее? Так… Народный комиссар по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета СССР Михаил Васильевич Фрунзе, успешно прооперирован и уже идет на поправку. Операцию проводил товарищ Розанов, ассистировали профессора Греков и Мартынов, общую консультацию осуществляла заместитель начальника военно-санитарного управления СССР товарищ Гульнара Львовна Турчина…

Лешку словно веслом по башке огрели. Он прекрасно знал, что в реальной истории Фрунзе умер, не приходя в сознание, как раз после злополучной операции. А сейчас, получилось, что он выжил.

Михаила Васильевича Фрунзе Алексей всегда уважал. И считал, пожалуй, самым значимым военачальником на данный момент в СССР, а точнее, самым способным и, главное, здравомыслящим военным профессионалом.

«И что теперь будет? – думал Лекса. – Это же… это может поставить все с ног на голову! Кто там в истории занял его место? А хрен его знает, точно не помню. Вроде Ворошилов? Да уж. Климент Ефремович тоже не лишен определенных талантов, особенно организаторских, но до фигуры Фрунзе точно не дотягивает. Да никто пока не дотягивает. И самое пакостное, Гулька, зараза, все равно сунула совой нос в это дело. Говорил же дурынде, так нет, как горохом об стенку, не послушала. В современности ходили слухи, что Фрунзе на самом деле специально угробили, то ли по приказу Сталина, то ли Троцкого. С Лейбой понятно, если повезет, ему крылышки укоротим прямо сейчас, а если Иосиф при делах? Аукнется со временем так, что мама не горюй. И заслуги не помогут. Никому не помогли. Твою же кобылу в дышло, прямо как в сказке, чем дальше, тем страшней. Полез один, называется, своими шаловливыми ручонками, в естественный ход истории…»

Впрочем, переживал Алексей недолго. Для анализа долговременных последствий не хватало данных, а заниматься гаданием он не любил. Тем более, сейчас следовало главное – решить вопрос с заговором.

Свои действия по прибытию в Москву он уже давно обдумал. Для начала, предстояло каким-то образом добраться к своему прямому начальнику – Шапошникову. А если к нему не получится, то к Буденному. Он тоже никогда не был сторонником Троцкого. Или к Сталину. Да хотя бы к Феликсу. А там уже действовать по обстоятельствам…

Снизу опять пробился голос студентика.

– После тяжелой и продолжительной болезни скончался пламенный боец революции, председатель ОГПУ СССР, Феликс Эдмундович Дзержинский….

Лекса снова едва не выматерился в голос. Не выдержал, свесился с нары, выхватил газету из рук у студента, лихорадочно повертел в руках, нашел дату и снова выбросил вниз. Газета оказалась недельной давности. Пока он путешествовал, в стране произошло очень много знаковых, событий. И оставалось только гадать, как смерть Дзержинского повлияет на политический расклад. Именно Феликс поднял вопрос о растратах в Коминтерне, так что смерть можно засчитать в копилку троцкистов.

– Ты чего? Чего он? – растерялся парень.

– Дык, убогий, – спокойно пояснил ему Есенин. – А мог бы так же тебя за башку схватить. Гага-га!

– Пусть меня за сиськи схватит! – заржала Агафья. – Токмо посильней!

Все опять взорвались веселым хохотом. К счастью, никто не придал инциденту никакого значения. А Лешка снова крепко задумался. Оставалось только гадать, как смерть Дзержинского повлияет на политический расклад в стране, прямо перед планирующимся переворотом.

Но думать долго не пришлось, поезд наконец прибыл в Москву. Есенин сразу отбоярился от бабы, попытавшейся заставить его тягать мешки, схватил Лексу за руку и выскользнул из вагона.

Лешка внимательно осмотрел вокзал и сразу подметил, что на перроне непривычно много милиции. Белые гимнастерки подозрительно часто мелькали в толпе.

Впрочем, разоблачения он не боялся, так как еще в Китае выправил себе и товарищу Хуергаю надежные документы. При посольстве в Гуанчжоу, существовал специальный отдел, где, как раз и занимались обеспечением прикрытия в интересах разведки. Лекса и Есенин перевоплотились в Сергея и Агафона Кузьмина. Старший Сергей, следовал в Москву на учебу по разнарядке Благовещенского райкома комсомола, а младший, соответственно, Агафон, инвалид с детства, в виду отсутствия других родственников, его сопровождал.

С внешним видом тоже проблем не должно было возникнуть. Лекса так отощал и вымотался с момента начала путешествия, что вполне смахивал на пятнадцатилетнего мальчика. Свою убогость тоже симулировать не пришлось. Раны до сих пор зверски болели, так что невольно приходилось передвигаться с самодельным костыликом, подволакивая ногу. А корчить рожи, вызывая жалость, Алешка навострился еще со времен беспризорничества.

Потрепанный домотканый армяк, неказистая котомка, лапти с онучами и облезлый треух только подчеркивали образ.

– Что-то тут фараонов тьма, как некстати… – озабоченно буркнул Есенин. – Давай выбираться помаленьку, брат Агашка…

В этот момент за спиной раздался суровый голос.

– А ну стоять!

Глава 18

Глава 18

– Ым-ым-ым-муу… – Лекса корчил рожи, пускал слюни и медленно крутился вокруг своей оси, опираясь на клюку и взбрыкивая ногой.

– Эко его корежит! – восхитился молоденький, чернявый милиционер. – Ну что, потащили ко всем остальным, Степан Игнатьевич?

– Нишкни, Петька… – спокойно осадил его пожилой усач, внимательно просматривая документы. – Зачем в Москву прибыли, товарищи?

– На курсы усовершенствования комсомольских руководителей, товарищ милиционер! – охотно ответил Есенин. – Вот и братку мово кровного пришлось с собой забирать. Оставил бы дома, но жена змеюка еще та, не терпит его, всяко разно ущемляет.

– Охо-хо… – сочувственно вздохнул усач. – Бабы, ети их в душу. У меня сестренка увечная, тоже при мне, так моя поставила вопрос: либо я, либо она.

– И что? – ахнул Есенин.

– Бросил, суку! – отрезал милиционер. – Своя родная кровиночка всяко дороже! А баб на свете всем хватит. Счастливой дороги, товарищ Кузьмин. Ежели что понадобится, найдите меня в вокзальном подотделе милиции. Помогу, чем смогу.

– Степан Игнатьевич! – возмутился молодой. – Дык, приказано доставлять всех приезжих на филт… фул… ну эту, проверку.

Мимо под руки наряд милиции протащил растрепанного дедка в армяке, с корзиной полной коровьих мослов.

– Ироды! – истошно вопил он, крутя облезлой бородой. – Креста на вас нету, я на колчаковских фронтах ранетый, какой приезжий, я из Первухино, торговать приехал…

Усач проводил дедка взглядом и снова осадил напарника.

– Нишкни, сказал, Петька, я вражин нутром чую, а это свои! – и пояснил Есенину извиняющимся тоном. – Скоро съезд партии, да какой-то слет командиров Красной армии и флота. Да еще что-то там. Поступили сведения, что контрреволюционные элементы, будут пытаться проскользнуть в Москву. Вот и приказано всех приезжих тщательно проверять. Там дальше второе кольцо оцепления, скажете, что Степан Игнатьевич Кротов уже досматривал и пропустил. Счастливо, береги братишку. Кто мы без родных? Да никто.

– Спасибо, Степан Игнатьевич! – искренне поблагодарил Есенин милиционера, ухватил Лексу за локоть и потащил за собой, озадаченно бормоча: – Ох не нравится мне все это, какая-то ерунда, в Москве съезды и прочие слеты чуть ли не каждый день происходят, но такого не разу не было. Держись, братка Агашка, сейчас в переулок шмыгнем и были таковы…

Лексе происходящее тоже очень сильно не нравилось.

«Какой такой кобылы? – тревожно думал он. – А если… если, все-таки, произошла утечка из Китая, что меня в госпитале и в помине нет? Или все-таки раскололи Поповича? Тогда Коминтерну весь резон ловить меня уже в Москве. А устраивать облавы им вполне по силам, к примеру, через Разведупр. Слили дезу, что в столицу ломятся потоком диверсанты и вредители, поставили на уши милицию, да и все. А своих людей расставить для надзора. Дальше дело техники. А с какой это стати, мил человек, ты партию и правительство дезинформируешь? Поехали разбираться. И не доехали. Мало ли что по пути может случится?»

Конечно, оставался большой шанс на то, что вот эта самая облава, банально представляет собой обычное режимное мероприятие, которые в Москве тоже происходили часто и густо, но подозрительность у Алексея, все равно, никак не успокаивалась.

А через полсотни метров, Лекса с Есениным снова налетели на патруль. Лекса очень часто бывал на этом вокзале, все местные стражи правопорядка ему уже давно примелькались, но этих он никогда не видел. Судя по всему, милицию в Москву согнали со всей округи.

– Стоять, кто такие, куда следуете?

Товарищ Хуергай принялся совать документы, а Лекса снова завел свою «карусель».

– Ым-ымуу-ня-няяя…

– Отставить, – сурово рыкнул тощий, сутуловатый мужик, со злыми глазами и так дернул Лешку за рукав, что тот едва не упал. – Отставить кочевряжиться. Сафаров, Мошкин, берите этих субчиков и тащите в распределитель ко всем. Там разберутся.

– Креста на вас нету! – возмущенно взвыл товарищ Хуергай. – Куда увечного дитенка тащить? Нас уже проверял Степан Игнатьевич. Я на тебя такую жалобу в райком комсомола накатаю, век не отмоешься.

Сутулый покосился на стоявшего поодаль неприметного гражданского и решительно отмахнул рукой.

– Не знаю никакого Степана Игнатьевича. Сафаров, Мошкин, вам повторить?

Есенина с Лексой крепко взяли под руки два здоровяка в белых гимнастерках.

Алексей зло выругался про себя. Попадать в распределитель он не собирался в любом случае. Там весь его маскарад сразу слетел бы, как шелуха с луковицы. Оставался всего один выход – сбежать по пути. При этом, желательно, никого не убивать и не калечить. Правда, Лешка сильно сомневался, что сможет куда-то долго бежать. Сил осталось всего на донышке, едва-едва, чтобы не упасть с ног.

Но уже, через пару десятков шагов, позади, очень неожиданно раздался солидный, начальственный, но очень хорошо знакомый Алексею рык.

– Стоять. Это вы что творите такое?

Милиционеры явно струхнули, а Лешка нешуточно очешуел, когда увидел будущего классика советской литературы, товарища Маяковского.

И так огромный, Маяковский еще больше раздобрел, с его лица каким-то удивительным образом исчез обычный для него нервный фатализм и угрюмость, а вместо него добавилось немало здорового румянца. И вообще, он внешним видом сейчас больше смахивал на крупного чиновника. Несколько вальяжного, но уверенного и властного. Сходства с госслужащим ему добавлял сопровождающий, видимо секретарь или помощник, щеголеватый, симпатичный парень с большим портфелем в руках и зонтом под мышкой.

– Куда тащите представителей пролетариата? – задиристо вылез вперед парень. – Вас спрашивает сам товарищ Маяковский, заместитель начальника наркомата просвещения и образования! Что за безобразие?

Маяковский важно кивал с возмущенной рожей, заложив руку за лацкан пиджака.

– Етить твою Манюню… – тихонько ахнул Есенин и истово заблажил с новой силой. – Говорю же, прибыл в Москву по комсомольской линии, с увечным братом, а они, сатрапы…

– Что-о? – взревел медведем поэт. – Это произвол! Немедленно отпустить, иначе я буду вынужден обратиться по инстанции! Пошли вон, негодяи!

Он сам вырвал Лешку с товарищем Хуергаем из рук милиционеров и потащил в сторону, бурча под нос:

– Ходу, ходу, лицедеи херовы…

Не успели они свернуть в переулок, как позади раздались заливистые свистки.

– Вот же, мать их! Сюда, сюда! – Маяковский подхватил Лешку и понес, громко топоча башмаками. – Ну, ироды, ежели не объяснитесь, не друзья вы мне боле…

Навстречу вдруг вывернулись два милиционера и дружинник с повязкой на рукаве.

– Вот они…

Товарищ Хуергай на бегу саданул кулачищем дружинника, сшиб его с ног и понесся дальше, приглушенно завывая и придерживая раненую руку. Маяковский, не останавливаясь, снес своей тушей второго, а третьего ловко саданул ногой его помощник.

Лекса болтался под мышкой у поэта и не совсем адекватно воспринимал действительность. Для него все превратилось в череду хаотичных и сюрреалистичных, цветастых картинок. И он не особо даже удивился, когда обнаружил себя в машине, на заднем сиденье, а потом и вовсе вырубился, а точнее, впал в какую-то странную кому, между беспамятством и явью.

А пришел в себя от громкого бубнежа прямо в ухо.

– Давай, давай, прими, враз полегчает…

Алексей замычал, стукнулся зубами обо что-то твердое, глотнул, раз, другой, а потом захрипел и закашлял, давясь обжигающей, как огонь жидкостью.

– Ыыыы, вашу кобылу, сдурели, а по мордасам…

– Вот!!! – торжествующе заявил молодой, слегка скрипучий голос. – Вот что спиртяжка животворящая делает! Кого хошь на ноги поставит.

– Он тя убьет, Колька… – флегматично заметил Маяковского.

– Ага, – спокойно подтвердил Есенин. – Беги, парень, беги…

Парень отшатнулся, глянул, склонив голову и ахнул, видимо узнав.

– Да это… это же… ой, мама дорогая, что делать то?

Поэты дружно захохотали.

Лекса отплевался, несколько раз глубоко вздохнул, утер рот рукавом и, наконец, вернул себе возможность адекватно воспринимать действительность.

Он полулежал на шикарном кожаном диване в какой-то малюсенькой квартире, обставленной с претензией на роскошь, но крайне захламленной всяким мусором.

Напротив, расположились оба поэта, жадно глотая пивко прямо из бутылок, а перед Лексой, со стаканом в руках, испуганно застыл тот самый паренек, то ли секретарь, то ли помощник Маяковского.

– Колька, талантливый стервец! – представил парня поэт. – Тоже еще тот лицедей, большое будущее за ним. Помогает мне. Дел невпроворот, не справляюсь сам.

Алексей тут же узнал паренька. Советские фильмы он просто обожал. Ну та же, простая, но неимоверно харизматичная физиономия, узнаваемые манеры и прическа, опять же. Николай Крючков, знаменитый советский актер, глыба, даже, можно сказать. Вот только пока еще совсем молоденький.

Впрочем, никакого пиетета Лекса испытывать не собирался, так как навидался уже за время своего попаданчества. Да и настроение не способствовало. Каким таким образом Крючков оказался рядом с Маяковским, его тоже не интересовало. Тут, можно сказать, вся история кувырком идет, так что неважно все, кроме судьбы страны.

Глянул на будущую знаменитость хмуро и буркнул:

– Со спиртным не лезь, зашибу ненароком. Чаю лучше крепкого сделай, послаще.

– Этот может! – захохотали в голос поэты. – Как-то раз он нас двоих сразу оприходовал.

А потом, Маяковский решительно отставил бутылку и очень сурово заявил.

– А теперь, други мои ситцевые, начинайте рассказывать. Я можно сказать, карьеру свою, под откос пускаю, так что должен знать, ради чего. Что за ерунда? Ты. Ляксеич, по газетам, в госпитале лежишь при последнем издыхании, после геройств своих, а твоими фотографиями, рожа ты протокольная, вся Москва завешана, а сам ты тоже на Азиатщинах обретаешься. Какого хрена вы здесь делаете? К вашему счастью, я на вокзале самодеятельные творческие коллективы встречал. И сразу срисовал, да малость охренел. Колька сдристни, пока не твоего ума дело. И рот на замок. Сбегай нам еще за пивом.

Крючков закивал, вручил Лексе огромную кружку с горячим чаем, накинул пиджак и умелся из квартиры.

Лекса посмотрел недобро на поэта, гадая, следует ли ему рассказывать или нет.

– Что? – Маяковский обиженно нахмурился. – Чего пялитесь? Не узнаете? Ну да, ну да, другой Маяковский. Да, пошел на поводу у власти. Нашел другой смысл жизни. Теперь, я заместитель товарища Луначарского, глава отдела общеобразовательных учебных программ. О детях думаем. И плевать мне, что судачат. Жизнь просирать, как мы с тобой, совсем недавно, большого ума не надо. Гораздо тяжелее пользу приносить. Тьфу на вас, черти, свой я, ни в жизнь друзей не сдам.

Лекса нешуточно оторопел. С Есениным понятно, он находился под плотным присмотром, Алексей сам тщательно корректировал его жизнь, а с Маяковским получилось совсем странно, все участие Алексея в его судьбе заключалось только в паре тумаков, да в разговоре с Луначарским. И сработало! То ли он позавидовал коллеге и сам решил изменить свою планиду, то ли в какой-то буфуркационной исторической точке произошел надлом и все начало развиваться совсем по-другому.

– А бабы твои? – глупо ухмыляясь, ляпнул Есенин.

– Да пошел ты в жопу, сволочь! – вспылил Маяковский. – Там же, где и твои! Нет у меня времени на баб. Все вот это занимает… – он вскочил, заметался по комнате, собирая в пачку разбросанные стопки листов бумаги, потряс ими и зло ткнул пальцем в Алексея. – Вот! Ты этому волю дай, так он в солдаты начнет детишек с младенчества забривать. А нашим дуроломам только волю дай. Сколько художественных школ за последнее время открыли? Везде сплошная военщина! Так нельзя. Детки должны гармонично развиваться. Литература, поэзия, актерское мастерство. Танцы, наконец! Тебя, вон, дундук, тоже в программу школьную думаю включить. Хотя особо не за что!

Поэт запнулся, а потом, отмахивая рукой, отчеканил в своей манере.

– Для веселия планета наша мало оборудована.

Надо вырвать радость у грядущих дней.

В этой жизни помереть не трудно.

Сделать жизнь значительно трудней.

И неожиданно застеснялся.

– Вот… само по себе сложилось…

– Ну будя, будя… – Есенин тоже вскочил и обнял коллегу. – Не кипятись. Верю тебе и радуюсь потихоньку. Но не моя тайна, захочет Алексеевич, расскажет.

Лекса снова задумался, а потом, все-таки, решил, признаться. Вся ситуация намекала, что без поэта теперь никак. К тому же, Маяковский сроду не слыл любителем Троцкого.

И рассказал, правда не все. Отдельные, деликатные моменты все-таки утаил, во благо самого поэта.

– Ох, ни хрена себе! – Маяковский разразился бурными матюгами на русском и грузинском языках. – Не сгущаешь? Одни других стоят, такие же сволочи, но эти хоть строить страну уже начали. Дело на лад пошло потихоньку. А я помогаю, чем могу, посильно. Нет, не бывать! Можете на меня рассчитывать. Говори, Алексеевич! Что, теперь-то?

– Теперь… – Алексей быстро собрался с мыслями. – Для начала меня лучше перевезти в другое место. Если тебя опознали, сюда приедут в первую очередь.

– Это просто! – поэт решительно махнул рукой. – Эту квартирку… – он смущенной улыбнулся. – Ее мне одна подруга для встреч одолжила, про нее никто кроме Кольки и меня не знает. Давай дальше.

– Дальше перевязка… – Алексей повел плечами, стараясь удержаться от болезненной гримасы. – Но это не проблема, у нас все с собой. Воды горячей только сгоношите. И спирта. Для дезинфекции.

Есенин закивал и начал потрошить котомки.

– Следующее самое сложное. Надо как-то проникнуть ко мне домой и привезти оттуда мою форму, ордена и оружие. Дети и Гуля, знают где все лежит.

Поэты непонимающе уставились на Алексея.

– Так надо, – твердо ответил Лешка. – Так надо, поверьте.

Собственно, он сам понимал, что этот пункт самый глупый. Но он исходил из личных убеждений. А личные убеждения для Алексея всегда были сродни приказу. Расшибись, но выполни.

Что касается самого плана противодействия троцкистам, то он был очень простой. Прибыть в Штаб РККА и доложиться по инстанции, своему прямому начальнику, товарищу Шапошникову. Дальше все закрутится само по себе.

– Задачка… – поэт почесал затылок. – Может я кому надо позвоню? Думаешь на коммутаторе прослушивают? Н-да, будем думать. Без Кольки тут не обойтись.

Есенин тем временем аккуратно срезал бинты с Алексея.

– Ох, етить… – всплеснул руками Маяковский. – Где ж тебя так изнахратило?

На самом деле, картинка открылась жутковатая, хотя Алексей ожидал худшего. В целом раны зарубцевались, хотя не обошлось без воспаления. Очень помогли китайские мази. Но, все равно, все тело болело так, что Лешка едва не терял сознание.