332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алекс Белов » Зеленые созвездия (СИ) » Текст книги (страница 6)
Зеленые созвездия (СИ)
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:52

Текст книги "Зеленые созвездия (СИ)"


Автор книги: Алекс Белов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава четвёртая Володька

Разбудила меня мама.

– Никита, – хмурится она. – К тебе пришли.

От удивления я мгновенно пробуждаюсь. Кто мог ко мне прийти, если одноклассники живут за десятки километров, да и друзей среди них у меня нет. Мама уходит, а я спешно надеваю шорты и несусь вниз, потирая глаза.

Вдалеке у ворот мама разговаривает с каким-то пацаном. Я пока не могу разглядеть его, лишь шапку тёмных волос, поэтому навожу на себя грозный вид и семеню по дорожке. Чем ближе становится мальчишка, тем больше я убеждаюсь, что не знаком с ним. А тот тем временем излучает дружелюбие, открыто улыбается, обнимая свой велосипед, и болтает с моей мамой. Его взгляд то и дело срывается в мою сторону.

И вот я уже останавливаюсь рядом с мамой. На незнакомце хлопчатобумажные шорты и простенькая синяя футболка со сливового цвета воротником. Волосы у него волнистые, почти кудрявые, разбросанные в разные стороны непослушной копной, нос круглый, по лицу врассыпную разбежались веснушки, кожа бледная, почти молочная и кость широкая, отчего мальчишка кажется в полтора раза толще меня.

– Никита, это Володя, – улыбается мама и говорит как будто осторожно. Замечает мой хмурый взгляд. Я стою, обхватив себя одной рукой, и враждебно сверлю незнакомца, вторгшегося в мою жизнь. На вид он мой сверстник. – Впрочем, – продолжает мама. – Думаю, он сам тебе всё расскажет.

– Я живу в соседнем доме, в десятке километров севернее, – кивает Володька в сторону. Голос у него сквозит удивлением, чуточку с хрипотцой. – Просто, я узнал, что здесь ты живёшь… и я там один живу… Вот, думаю, заеду, познакомлюсь. Здесь подружиться не с кем. Другие ребята далеко в городе…

Володька теряется всё больше и больше, потухая под моим испепеляющим взглядом.

– Спасибо, – отвечаю я. – Мне друзья не нужны. Мне и так хорошо.

Потом разворачиваюсь и иду в дом досыпать. Мама нагоняет меня уже в комнате, когда я прыгаю на простыню. Последний разговор с Каштаном ещё не забылся, и злость не улеглась. Видеть никого не хочется.

– Никита, – шепчет она, будто боится, что незнакомый мальчишка у ворот её услышит. – Так нельзя. Это грубо. Он же приехал сюда с дружелюбными намерениями.

– Вот пусть с ними и едет обратно, – отвечаю я, обнимая подушку.

– Никита! – осуждающе ноет мама. – Ну нельзя же так. Он тебе ничего плохого не сделал.

– Если б сделал, я бы его уже убил, – зеваю. – Чего ему надо? На речку ездить? За грибами ходить? У него, наверное, даже компьютера нет.

– Откуда ты знаешь?

– До северных домов интернет не достаёт. Это какой-то зануда, который, наверное, даже драться не умеет, любит свою собачку Жучку и сидит дома крестиком вышивает.

– Ну поговори с ним. Посмотри хотя бы, что он скажет, – просит мама. – Может, мальчик хороший.

– Да он уже уехал, наверное.

– Нет, он ждёт тебя у ворот.

Я стонаю и нехотя поднимаюсь на ноги.

Назойливый Володька никуда не ушёл, так и стоит у ворот с велосипедом. Теперь я подхожу к нему уже без мамы.

– Ну чего тебе? – с враждебностью спрашиваю я.

Да мне-то ничего, а вот ты выглядишь так, будто у тебя проблемы, – отвечает мальчишка.

Я готовлюсь ответить наглее, но так и застываю. Не сразу доходит, что Володька даже не открывал рта, кода говорил. Губы застыли в приветливой улыбке.

– Это… ээээ… – теряюсь я. Мать твою за ногу, как я сразу не догадался. Я смотрю в Володькины глаза, ясные и блестящие, как два изумруда.

– Ну вот как-то так, – жмёт плечами Володька, нервно поглаживая руль велосипеда. – Сегодня ночью они велели приехать. Сказали, что тебе одному сложно.

– Они? – спрашиваю я.

– Природа, – уточняет Володька. – У нас во дворе три дерева растёт: Дуб и две Лиственницы. Они мне уже три дня про тебя рассказывают. Начали с того, как ты в Море заблудился. Я каждый день к ним бегу и спрашиваю как ты. Интересно же. А вчера им Каштан на тебя пожаловался.

– Ябеда, – незлобно бурчу я и кошусь в сторону его кроны, что виновато выглядывает из-за крыши дома.

Володька легонько смеётся. Смех у него заливистый и заразительный.

– Мне тебя стало действительно жалко, – говорит он. – И никого рядом нет, чтобы помочь, вот я и приехал.

Моё настроение в разы поднимается, и я почти смеюсь. К нам уже с крыльца бежит мама.

– И чем мы будем сейчас заниматься? – спрашиваю.

– Поехали куда-нибудь, – говорит Володька. – Где можно поговорить.

– Мальчики, у вас всё в порядке? – взволнованно спрашивает подоспевшая мама.

– Да, – тут же отвечаю я. – Мы хотим сейчас куда-нибудь съездить.

– Это замечательно, – мама наконец меняется в лице. – Только, Никита, тебе надо позавтракать и умыться. Может, Володя составит тебе компанию?

– Может, – размашисто кивает Володька.

* * *

Дедушка свалил всё на несварение желудка, поэтому пока я питаюсь растительной пищей. Через какое-то время мама, конечно, задастся вопросом, почему моё несварение так надолго затянулось, но пока можно об этом не думать. Я накладываю гору овсяной каши, готовлю бутер с маслом, достаю апельсиновый сок. Пожалуй, единственное блюдо, которое не вызывает боль. Я ставлю тарелку и перед Володькой, который сидит напротив и болтает ногами.

– Никита! Нужна ему твоя каша? – наиграно строго заявляет мама, суетящаяся у плиты. – Я могу сделать что-нибудь существенное, яйца пожарить с колбасой.

Мне становится плохо только от одних слов, и я не знаю, что ответить, но Володька находится.

– Нет-нет, мне можно просто хлеб с маслом. У меня тоже несварение желудка.

На секунду повисает тишина. Мама в растерянности, а потом я и Володька срабатываем синхронно и смеёмся.

– Шутники, – ворчливо улыбается мама и возвращается к плите, а я вдруг протягиваю раскрытую ладонь Володьке. Дай пять. И он хлопает своей ладонью по моей.

– Хватит уже дурачиться, Никита, намажь гостю бутерброд. И оденься уже, в конце концов! – просит мама.

– Так мне хлеб мазать или одеваться? – спрашиваю.

– Мажь! – с улыбкой прикрикивает она, а потом поворачивается с заварным чайником к Володьке. – Вова, чаю?

Тот отшатывается от чайника как от раскалённой подковы.

– Нет-нет! – спешно заявляет он. – Можно соку или молока?

И я его понимаю. Вчера днём сам попил чай, так потом живот болел, но не так, как при несварении, а будто внутри хищник поселился. Почти как в случае с кроликом, но не так сильно.

Мама лезет в холодильник за соком, а я пересекаюсь взглядом с Володькой. Мы смотрим друг на друга и всё понимаем без слов. Чёрт, как же это здорово, найти похожего на тебя. За полчаса черноволосый веснушчатый пацан становится мне почти братом.

Вскоре мама уходит, оставив нас одних, и некоторое время под потолком кухни летает лишь наше чавканье. Я смотрю на Володьку, он смотрит на меня.

Чего смотришь? – пробую я спрашивать мысленно.

Жду вопросов, – отвечает тот.

Подобная телепатическая болтовня совсем не похожа на чтение мыслей, как об этом рассказывают по телевизору. Я слышу от Володьки слова только тогда, когда он обращается ко мне. Я не могу полностью слиться с его головой и узнать, что в ней творится, хотя чувствую Вовкину сущность, как сущность Каштана. Я уверен, что без слов, даже с закрытыми глазами, понял бы, грустит Володька или радуется, стоило бы ему ко мне приблизиться. Смог бы прочувствовать каждое переживание, что мелькало в его душе, но прочесть мысли и, скажем, уличить в предательском плане смотаться на свидание с девчонкой, не смог бы.

– Объясни мне в плане еды, – говорю я вслух. – Что нам можно есть, а что – нет.

– Никаких животных, никакой рыбы, – тут же отвечает Володька. – Если только тебе не нравится чувствовать их смерть. Чем страшнее умрёт животное, тем ужаснее ты будешь себя чувствовать. У тебя как всё началось?

– С кролика, – отвечаю я, сразу поняв суть вопроса. – Дедушка на охоте пристрелил и сготовил. А я поел. Меня выворачивало несколько часов, даже ночью.

Володька перестаёт есть и морщится. Чёрт возьми, он прямо чувствует мою боль. Наверное, я тоже так умею или научусь со временем.

– Вот. В одном тайском ресторанчике есть такое блюдо, – говорит Володька. – Там рыбу подают обжаренную, но живую.

– Это как?

– Ну её режут очень осторожно ёлочкой, обжаривают в масле и подают на стол. Вся прелесть блюда в том, что рыба на момент подачи должна быть жива. – Я на минуту перестаю есть, мне становится страшно и больно. – Так вот если ты бы её попробовал поесть, думаю, ты бы точно упал в кому от болевого шока. Тебе бы показалось, что ты себя ешь. Прямо по-настоящему.

– А ты откуда знаешь? – шепчу я. – Пробовал?

– Ни в коем случае, – отшатнулся Володька. – Я видел по телевизору, а потом просто сопоставил соответствующие факты.

– Ужасно. Но дело не только в животных ведь. В остальном как? Почему я могу пить какао с молоком, а от чая по телу озноб и лёгкое недомогание? – спрашиваю.

– Смотри. Здесь всё просто. – Володька откладывает бутерброд. – Нельзя есть и пить то, что забирают у Природы с болью. Со смертью.

– Так. – Я не совсем понимаю.

– Ты знаешь как делают кофе?

– Ну да. Берут зёрна, сушат и мелют. Вот и получается кофе.

– А как делают чай?

– Обрывают чайные листья, сушат и… – я сбиваюсь. – Ааааа, погоди. Яблоки можно есть потому, что это… это…

– Плоды, – тут же отвечает Володька. – Как кофейные зёрна. Для этого на деревьях и растут плоды, чтобы потом упасть для продолжения рода. Деревья специально растят их, чтобы избавиться. Если ты сорвёшь плод, ты не причинишь боль дереву, но если ты сорвёшь лист, жди беды. Ты можешь использовать листья в пищу только тогда, когда они упадут. Ты можешь съесть всё дерево, если оно умерло. Но если ты что-то от него оторвал, а оно ещё живо, то всё.

– Жди беды, – улыбаюсь я.

– Так точно, – сияет Володька. – Хлеб – это зёрна пшеницы. Овсянка – то же самое. От животных ты можешь брать только молоко. Сильно болит после яиц.

– Я вчера пробовал яичницу, – говорю я. – Только пожевал, а уже во рту боль пошла. Я тут же выплюнул.

– Правильно. А если б съел, то было бы хуже, чем от кролика. Кстати, мясо есть тоже можно. Я даже пару раз ел его будучи зелёным ребёнком, только нужно есть правильно.

У меня отвисает челюсть.

– Как это, правильно?

– Если животное умрёт само по себе, от старости или от болезни, то его можно есть. Знаешь, особой радости я не испытал. Обычная мертвечина. Отвык уже совсем. Но всё же пару раз кушал, чтобы вспомнить прошлое. Мясо в основном старое, жестковатое, но можно приготовить из него котлеты.

– Какие интересные факты, – поднимаю брови я и продолжаю клевать кашу. – Что ещё?

Володька вздыхает. Он уже доел бутерброд и теперь просто пьёт сок.

– Нельзя есть грибы, капусту, всякие живые приправы типа щавеля, базилика. Кстати, зелёный лук и зелёный чеснок тоже не ешь. Вот очень непонятно с корнеплодами. Картошка, свёкла, морковка, чеснок, лук. Я их ем, но иногда бывает слабость, а иногда ничего так. Знаешь, некоторые корнеплоды вообще сами по себе являются семенами для своей культуры. Но человек же их не чувствует. Думаю, если такой корнеплод выкопан вовремя, то всё нормально, а если его потревожили раньше времени, до смерти растения, то, если съешь такой, будет плоховато. В основном налегай на фрукты, ягоды. Это безошибочный вариант. Яблоки, груши, арбузы, дыни, бананы. Из овощей могу посоветовать кабачки, баклажаны, тыквы. Всё, что не растёт под землёй. Но даже если захочется и подземного яства, кушай, только пару часов недомогание будет, то же и от чая. Можешь себе его позволить. Семечки можно, поэтому смело жарь и щёлкай. Ну и если невтерпёж отведать мясо, ищи умерших по воле Природы животных. Хотя, думаю, со временем, ты вообще выбросишь мысли о мясе. Как видишь. Наш рацион велик.

– Ага, – улыбаюсь я, отодвигая пустую тарелку.

– Ну что, пойдём? – спрашивает Володька, улыбаясь. Кажется, он вечно улыбается.

– Пойдём, – киваю я. – Только оденусь.

* * *

Я достаю из сарая свой велосипед, который не видел меня уже месяц. По привычке я здороваюсь с ним, и задумываюсь, не зря же я с раннего детства разговариваю со всем подряд, кроме людей. Видимо, когда-то, будучи ещё малышом, я слышал Природу, но не знал, кто со мной разговаривает, поэтому заводил беседу и с живыми, и с неживыми предметами.

Перед выходом я надеваю любимую салатовую кепку, и мы с Володькой едем.

Мы проводим день так, как могут его провести двое мальчишек, лишённых цивилизации. Если отобрать у детей компьютер и мобильный телефон, они всё равно найдут интересные занятия в окружающей среде. Потому что нам интересно как течёт речка, как белка грызёт орехи, как ежевика гроздьями растёт в речных низинах. А теперь, когда я стал зелёным ребёнком, такие вещи мне стали ещё интереснее.

Мы проехали весь западный склон на север, добрались до местной речушки, и большую часть времени провели там. Я пытался слушать каждый элемент Природы. Пока шёл среди редких деревьев, поздоровался с каждым. И они отвечали. Кто-то равнодушно, иные – добро, третьи – суетливо, будто заняты важными делами. Я ещё ни разу не говорил с животными, по возвращению стоит попробовать с курицами деда. Заметив божью коровку на коленке, когда мы сидели на валунах у реки, я тихо прошептал ей:

– Привет.

Но она не ответила. Может, я не расслышал, может, насекомые не умеют разговаривать, однако я чувствовал её сущность. Я знал, что она хочет есть и что приземлилась ко мне на колено, потому что посчитала её цветком. Мог я всё это придумать? Может быть, но ведь раньше подобных мыслей не возникало.

Божья коровка раскинула панцирь, заработала крыльями и улетела. Некоторое время я следил за её полётом. Я любил её. Любил деревья вокруг, которые в любую минуту могли подсказать, с какой стороны подует ветер.

И теперь исчез страх перед уродливыми насекомыми. Пауки под корягами, неясная плеяда мелких копошащихся жучков в коре мёртвого дерева казались структурой такого же общества, как и человеческое. У всех свои заботы, своя цель. На берегу роилась туча комаров, но ни один не подлетел ко мне с Володькой.

– Смотри-ка, у нас решили не пить кровь, – радостно восклицаю я.

– Ты можешь руку засунуть в улей, ни одна пчела не ужалит, – отвечает Володька, внимательно оглядывая речушку. – Искупаемся.

– Давай, – соглашаюсь я.

Мы остаёмся в одних трусах и лезем в воду. Август пригнал похолодание, но пока купаться можно, тем болеевода будто парное молоко. Речушка, что протекает в низине, очень мелкая, можно пешком пройти. Поначалу я боялся, что оказавшись в воде, испытаю панику, но ничего подобного не произошло. Мы вошли почти по грудь, я чувствовал течение не только кожей. Вода будто проносилась сквозь меня.

Как ты? – раздаётся голос Володьки в голове.

Я оборачиваюсь. Он разговаривает не со мной.

Вроде чуть получше, – внезапно отвечает Река. – Но исход пока неизвестен.

Источник, который даёт Реке силы, иссыхает, и в ближайшие несколько лет она может исчезнуть совсем. Информация появляется у меня в голове в долю секунды, в виде знаний, так же, как мысли о целях божьей коровки.

А когда ты точно узнаешь решение Природы? – спрашивает Володька.

Не расстраивайся по мне, – вдруг добрым тоном отвечает Река. – Это лишь удел людей. А когда я высохну: завтра, через несколько дней, через несколько лет – не могу сказать, ибо мы не делим время на промежутки.

Я знаю, – отвечает Володька. – Но мне просто не терпится знать результат.

Я смотрю на него, и проникаюсь обожанием. Я стал элементом огромной системы, частью чего-то огромного, как и Володька. И это так захватывает!

Мы выбираемся на берег, сидим и сохнем, обняв колени.

– Вот это да, – говорю я. – За последние дни я стал будто совсем другим человеком.

– Не будто, а стал, – отвечает Володька, изумрудным взглядом сверля пространство. Его губы искривлены извечной лёгкой улыбкой.

– И мне начинает нравиться, – щурюсь я. – С кем я могу разговаривать?

– Да с кем угодно. С деревьями, с травой, с реками.

– Я пытался поговорить с божьей коровкой, как-то не совсем удачно получилось, – морщусь я.

– Ну конечно, – улыбается Володька. – А с животными вообще можешь не разговаривать. Ничего нового не услышишь. И словами они тебе не ответят. Знаешь, если божьи коровки смогут тебе говорить привет, то им хватит ума и мир захватить. Но ты всегда сможешь узнать, какие чувства испытывает животное и что ему надо. Вот ты же понял, что испытывает божья коровка, которая ползала по твоему колену?

Я не говорил Володьке, что насекомое ползало по коленке, но видимо он умеет глубоко чувствовать сущности и в состоянии прочесть меня как книгу. Опять же, не уверен, что он слышит мысли.

– И всё равно, не пойму, почему животные не говорят? – задумчиво жму губами я. – Они же являются отдельной формой?

– Вообще, разума всего два. Природный и человеческий, – говорит Володька. – А виноват во всём углерод.

– Что это? – хмурюсь я.

– Вещество, которое входит только в живые формы. В животных, в людей. Поначалу Природа была одна. Она делила своё тело на части. Растения, воду, воздух. Это вот то самое, что называется природной сущностью. Потом Природа решила добавить в своих детей углерод. Ну как решила. Сложно применить это слово к Природе. Скорее, это было ей необходимо для эволюции. Тогда она начала пробовать различные формы жизни с добавлением углерода. Конечно же, сразу ничего не вышло. Она перепробовала массу форм тел, массу размеров. В итоге остановилась на человеческой, решив, что это наилучшая форма для передачи своего разума. Так она создала чужую форму и вдохнула в неё жизнь. А все свои эксперименты, то есть животных, оставила в виде промежуточной формы. Разума у них нет. Есть только конкретные цели и задачи. Они прекрасные проводники Природы и её беспрекословные слуги. Они и проводят черту между чужой и природной формой. Наверное, Природа и не думала, что люди – её создания – совсем разучатся её слушать.

Некоторое время я думаю, с содроганием погружаясь в историю сотворения мира, которую имеют право знать только избранные. Потом я ложусь щекой на колено и смотрю на вовкин профиль. Влага с кепки, в которой я плавал, закапала на уже подсохшие ступни.

– И всё-таки, как классно, что ты меня нашёл, – говорю я.

Володька поворачивается и смотрит на меня мудрыми изумрудными глазами, в которых отображается вся Природа. Он молчит, и лишь открыто улыбается.

– И много нас таких? – затаив дыхание, шепчу я.

– Много, – подмигивает Володька. – Очень много.

Глава пятая Пять уровней

Потекли размеренные дни, если моё новое состояние можно было, конечно, назвать размеренным. Я всё больше и больше сливался с Природой. Ранее в ней пугала каждая неизвестность, собственно, как и любого человека: хищник, страшное насекомое, катаклизмы. А теперь с каждым днём, с каждым часом я убеждался, что любая природная причуда, способная причинить мне вред, будет обходить меня стороной. Я могу зайти в клетку ко льву, и тот не полакомится мной. Я мог спать на муравейнике или под деревом, кишащим энцефалитными клещами, и ни один из них не вопьётся в мою плоть. И даже мог предсказать любой тайфун или цунами, чтобы обойти это место окольными путями. Чёрт возьми, я неуязвим. Как это заводит!

В школе не раз рассказывали, как кто-то из старшеклассников или даже ребята моего возраста, входили в преступные группировки. И самым главным фактором такого поступка является жажда принадлежать части какой-то мощной власти, которая кажется несокрушимой. Я никогда не понимал такое желание до недавнего момента. Не скажу, что индивидуальность, эксклюзивность, которой я теперь обладал, породили во мне гордость, но и утверждать обратное – ложь. Да, я чуточку гордился, но это чувство обходило другое, которое я не могу выразить словами. Чувство целостности, умиротворённости. И, наверное, повторюсь, осознание неотъемлемости невероятной Силы, которой не сможет противостоять ни одна глупая преступная группировка. И это я, я и только я. Ни один мой одноклассник не способен ощутить подобное.

Я не ел запрещённые продукты, или, как говорил Володька, продукты, которые достаются людям со смертью и болью. Сначала боялся, что голод даст о себе знать. В первую ночь, после знакомства с Володькой, даже посетила маленькая депрессия, в голове крутились мысли, будто я теперь недочеловек. Вот поедет семья на барбекю, начнёт жарить сочную говядину, а я даже откусить её не смогу. Словно жалкий отщепенец. Но потом привык, ведь человек быстро бросает занятие, которое доставляет ему дискомфорт. Да-да, именно о дискомфорте я и говорю. Как-то вечером бабушка жарила свинину, и от запаха мяса со специями, разливающегося по дому, я испытал дикую тошноту. Словно находился в жутком морге и нюхал разлагающиеся трупы. Даже провёл некоторое время на балконе, чтобы полегчало. После подобного на мясо даже не смотришь.

В тот вечер мама за ужином уговаривала съесть хоть кусочек, попробовать испытать мой желудок, который, быть может, уже прошёл. Я отказывался, пока дедушка, молчавший до этого и придумывавший отговорку, не сказал:

– Ну чего ты его мучаешь? Не хочет ребёнок.

С каждым днём я чувствовал приближение серьёзного разговора. Я, конечно, мог бы и дальше ничего не объяснять и есть только то, что захочу, но одно дело, когда мама думает, будто это твоя причуда и так оно и есть, а другое – когда ты лжёшь, прикрываясь несварением желудка. К тому же, однажды подобная отговорка могла лопнуть как мыльный пузырь, если бы мама сама взялась за готовку. Приготовила бы мне овощной салатик из лучших побуждений, а я бы не стал есть. Она бы спросила, почему я так поступаю, ведь в салате нет мяса. И что мне ответить? Правду? Потому что в салате лук и капуста? Тогда последовало бы ещё больше вопросов. Благо, готовила только бабушка и клала в мою еду исключительно те продукты, которые я заказывал.

Хорошо, что маме сейчас было не до моего рациона. К концу третьего заезда в одном детском лагере на окраине, коих вокруг рассыпано как тополиного пуха в июле, её попросили рассказать детям об основах геологии. Наверное, руководители посчитали эту тему интересной, да и лагерь был каким-то тематическим, и знакомая у мамы там работала. Вот мама и углубилась в составление конспектов.

Однажды вечером, влекомый желанием рассказать правду, я вошёл к маме в комнату, когда та рассматривала какую-то книгу и подчёркивала нужные строки в ней.

Я начал издалека, спросив, что делать с моим несварением. Мама отложила книгу и сняла очки. В свете ночника, что горел на столе, она показалась мне очень красивой. За последними событиями я совсем перестал замечать людей, особенно близких.

Она говорила всякую ерунду, и ни один её совет ко мне не подходил. Я не мог пробовать понемногу и увеличивать дозы, но всё равно тянул разговор, как кота за хвост, потому что мне было хорошо рядом с любимым человеком. И вдруг я предлагаю: а пошли посидим на крыше.

Мама лукаво улыбнулась и согласилась. Мы поднялись с ней по кривенькой лестнице на моём балконе и сели на черепицу спиной к Каштану. Я был уверен, что моя мама должна услышать Природу. Ведь это она меня родила! Значит и у неё должен быть этот талант.

На крыше темно, хоть глаз выколи, а мама обнимает меня, запуская под полушалок, и я чувствую её тепло и её родной запах.

– У тебя сейчас очень сложный период, Никита, – говорит она. – Поэтому, не стоит тебе замыкаться. Ты же знаешь, что я пойму тебя и поддержу. Рассказывай всё, что тебя беспокоит.

Я долго мнусь, а потом представляю, как мои слова начнут волновать маму, как она начнёт задавать вопросы, и весь волшебный вечер будет испорчен. Поэтому как дурак вскидываю палец и говорю:

– А это Большая Медведица.

Мама улыбается и смотрит на созвездие. В нашей местности, где почти нет огней, с крыши звёзды кажутся яркими, огромными, словно до них можно дотянуться рукой.

– А ещё какие созвездия ты видишь? – спрашивает мама.

И мы начинаем называть их по очереди. В перерывах я мысленно умоляю Каштана:

Ну поговори с ней! Ну скажи хоть что-нибудь!

Но дерево лишь отвечает:

Она не услышит.

Однако от Каштана исходит необъятная атмосфера любви. Он смотрит на нас и будто улыбается, абудто – плачет. Но он любит меня. Любит мою маму.

Когда созвездия иссякают, мы просто молчим. Я прижимаюсь к маме и ведь чувствую её. Как чувствую Володьку. Её сущность тоже переполнена любовью. Она держит меня в объятиях как единственного значимого для неё человека. Она думает, что я часть её, и за меня готова перечеркнуть весь остальной мир. И даже умереть сама, ей-богу. Раньше я не понимал этих чувств, но сейчас впустил их в себя.

Ветерок шептал нам: прироооода, прироооооода.

Правды в тот вечер маме я не сказал.

* * *

На этой неделе я узнал, почему умер мой отец. И сказал мне об этом Каштан. Могучий Каштан, который всё обо всех знает. Ни мать и никто другой родственник не рассказывал мне причину смерти, считая, что я слишком мал для ужасов страшных болезней. И вот от дерева я узнаю, что у моего папы сгнили кости. Они проедали себя изнутри и разрушали его скелет. Человеческие названия болезней он не знал, но мне хватило описания. В тот вечер я снова немного ссорюсь с Каштаном, обвиняя Природу в несовершенстве и целый день не разговаривая с ним. Как ни странно, я испытываю противоречивые чувства к Дереву. С одной стороны, я безумно полюбил его, но другая сущность, видимо, моя самая первая, человеческая, утверждала: это же просто дерево.

Дед то и дело задаёт мне один и тот же вопрос: как ты?

Я отвечаю, что пока стараюсь понять свою новую сущность, но не конкретизирую. Дедушка и бабушка в полной мере не понимают, что со мной происходит. И это единственные члены семьи, которые поверят в мою правду, но как раз им я не могу рассказать все подробности. Что-то меня сдерживает. Маме, и только маме!

Вопросы дед задаёт всё реже и реже, а жизнь возвращается в прежнее русло: дед охотится, бабушка кормит кур, иногда приготавливая из какой-нибудь суп. Я не могу им запретить делать столь жуткие действия, ведь это их жизнь. Странно, до кораблекрушения я был столь упрямым, что просил всегда делать только по-моему, а сейчас мог бы стерпеть, даже если Игорь, мой одноклассник, назовёт меня ублюдком.

Наверное.

Только одну аномалию, происходящую со мной, я не мог объяснить. Часто, по ночам, а порою уже и днём я продолжал испытывать выпады из реальности. Когда лежишь и кажется, будто ты не в своём теле, и вверх улететь не можешь, и назад под кровать провалиться боишься, ибо там дышит тьма. Стоит перевернуться на бок, как явление исчезает.

Но Володька вскоре рассказывает мне суть странного явления. Уже прошла неделя после того, как мы с ним познакомились. Каждый день мы ездили с ним то к реке, на которой обязательно купались, то к склону, то к долине. Я смог поговорить даже с Травой. Володька научил меня общаться сразу с совокупностью природных объектов и с каждым отдельно. Например, можно было поговорить с Васильком, с Лопухом и в то же время поговорить со всем Полем. У Поля своё мнение, хоть оно и состоит из совокупности всех травинок. Я заметил, что чем массивнее природный объект, тем он мудрее. Что Чертополох? Он думает только о воде, да ещё предупреждает об осторожности, если к нему подходишь, чтобы колючками не поцарапаться. Я могу спросить его про своего отца, но вряд ли он поддержит диалог. А например, Подорожник ещё примитивнее. Только и знает что молить: не затопчите меня. А если с ним заговорить про отца, то каждую мелочь объяснять придётся, ибо отдельно взятая травинка туповата. Зато Поле, о даааа, от него исходила сила, наверное, больше, чем от Моря. Поле говорило мудро, иногда даже я его не понимал. Володька сказал, что Лес ещё мудрее, потому что каждое древнее дерево мудро, а Лес – это их совокупность. И я даже пытался поговорить с Лесом, но не услышал его. Видимо, не достаточно я ещё силён. Володька не уточняет, умеет ли он сам разговаривать с Лесом, потому что не хочет, чтобы я чувствовал себя ущербным. Но я чувствую его сущность, и в ней чёрным по белому читается: Володька способен на разговор с Лесом. Потом начинает оправдываться, дескать, на склоне очень редкий Лес, поэтому я не уловлю его целостность и что мне надо в густой Бор. А ещё Володька говорит, что можно даже поговорить с самой Природой. Со всей планетой. И честно признаётся, что не может этого сделать, и почти никто не может. И порою это мешает, ведь только сама Природа в силах сказать, чего ей надо, а Море, Лес, Поле, и особенно каждое отдельное Дерево, иной раз заблуждаются, потому что у каждого из них своя цель. Например, Море, которое поначалу хотело меня убить. Оно просто ещё не поняло, что я стал зелёным. И только когда акулы чуть не стали меня есть, Море услышало голос Природы. Так я узнаю, что универсальна лишь Природа, а её отдельные компоненты могут часто заблуждаться.

Август перевалил во вторую половину, приближалась школа. Раньше я думал, как в сентябре начну наводить в классе порядки, обязательно схлестнусь с Игорем, но теперь хотелось прийти в класс и ощутить себя среди своих. За лето все ребята тоже стали зелёными и теперь любят друг друга. И уже начинает просыпаться горечь от осознания: такого не будет, и человеческое общество попытается меня сломать. С неудовольствием отмечаю, что если раньше был одиночкой, диктующим свои правила, то теперь стану вообще чужаком.

В отличие от меня, Володька терпеть не мог компьютеры и мобильные телефоны, и когда я спросил: почему? – ответил, что они созданы не Природой. Яконечно полюбил окружающую среду, мне теперь тоже важны деревья и травинки, но до такого я вряд ли когда-то докачусь. Похоже на паранойю. Однако Володька пользовался по минимуму и тем, и другим. Только по мобильному интернету он мог отследить действия других зелёных ребят. Я думал, что тоже скоро попробую войти в их сеть.

Мобильник у Володьки был всегда включён, пришлось и свой достать из-под пыльной кровати и поставить на зарядку, чтобы в случае чего связаться друг с другом. Но Володька позвонил лишь через неделю.

И ночью, чем перепугал меня до чёртиков.

* * *

Сквозь сон я не сразу понял, что звонит телефон. Мне снилось что-то неприятное, и когда открыл глаза, сразу уловил тусклый искусственный свет мониторчика, что прорезался сквозь тьму комнаты. Иррациональный холодный страх лизал ноги, но я заставил себя подняться, протянуть руку и нажать кнопку соединения.

– Никита, – тихо произнёс голос Володьки. Он единственный, кто меня так называл. В основном ребята использовали уменьшительное: Некит.

– Сколько время? – проныл я в трубку. – Ты чего не спишь?

– Мне срочно нужно рассказать тебе о пяти уровнях, – бодрый голос друга сквозил лёгкой тревогой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю