332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алекс Белов » Зеленые созвездия (СИ) » Текст книги (страница 2)
Зеленые созвездия (СИ)
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:52

Текст книги "Зеленые созвездия (СИ)"


Автор книги: Алекс Белов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Безвольно отпускаю ногу и пытаюсь думать о спасении. Но мысли умерли. Пока только мысли. А скоро и я…

Не тяни с этим, Никита. Ты проиграл этот бой. Стоит сложить руки, скользнуть в дырку круга и уйти на дно. И все муки закончатся. Ты хотя бы умрёшь смертью, которая стоит на втором месте, а не на первом.

Я долго собираюсь с мыслями. Решение ускользает, как рыба, которую пытаешься схватить за хвост. Рыба. Может, мне порыбачить? Я снова усмехаюсь. На что я буду ловить рыбу? На палец?

…сложить руки…

Сейчас я не могу даже грести. Сил не хватает. Сон одолевает… или это приближение смерти?

…сложить ноги…

Солнце уже проползло по горизонту небольшой отрезок, когда перед мысленным взором вспыхнуло единственное слово: прощай.

Целый час в голове играет печальная мелодия. Со свистом. Кажется, песня называется Ветер Перемен, и исполняет её группа… зарубежная… Scorpions, да.

Мелодия всё звучит и звучит. Я не хочу плакать, а стоило бы. Ну, к чёрту. Медленно поднимаю руки и ноги, скукоживая себя в тонкую струнку, чтобы проскочить в отверстие в бездонное море. В галлоны воды. Дырка надувного круга – окошко в смерть.

тррррр… трррррр… – скрипит резина, когда моя кожа скользит по ней.

– IfollowtheMoscow, – напеваю я слабым голосом по памяти.

тррррр… тррррррр… – подыгрывает мне резина.

Я слабенько улыбаюсь.

– DowntoGorkyPark…

Нос упирается в колени.

тррррррр… тррр…

Вода плещется у губ…

* * *

Я хочу есть!

Я так хочу есть, что готов начать есть себя!

Прихожу в себя в скрюченной позе, наполовину засосанный в дыру круга. Паника бьётся в сердце, и я барахтаюсь, стараясь снова взобраться на своего спасителя. Теперь умирать не хочется, но… чёрт. Я попал в зыбучий песок.

Руки сомкнуты над головой, ноги – тоже. Их не выгнешь, ни за что не зацепишься. А любое движение лишь засасывает меня в пучину моря. Небось уже скалит зубы внизу, видя мой тыл.

Я хныкаю и трясусь, но уже не от холода, а от страха, паники. Я выбираюсь на круг, наверное, минут тридцать. Сантиметр за сантиметром. Выход к спасению обнаружился, когда я раскинул в стороны руки и ноги, чтобы стать толще и не проскользнуть в отверстие. Резина круга впилась в обожженную кожу острыми клыками, и я застонал.

Хотелось умереть.

И не хотелось умирать.

– Спаси меня, дружище, ещё раз, – шептал я Кругу. – Спаси, братишка…

Когда удалось-таки выбраться, оказалось, что солнце в зените и печёт как духовка. На горизонте лишь вода, а чего ты ещё ожидал? Оле-Лукойе припас для тебя эксклюзивный третий зонтик.

Я заплакал без слёз и застонал сквозь истерику:

– Я всех ненавижу. Я всех ненавиииижу! – Язык распух и еле ворочался. Во рту раскинулась пустыня Сахара.

У моей надежды оказалась маленькая сила воли, и она почти умерла, может, тоже от голода или жажды. Я стал плохо верить в спасение.

А потом увидел теплоход.

* * *

Солнце миновало зенит и подкрадывалось к западу, когда бледно синий силуэт теплохода замаячил на горизонте.

Сердце взволнованно бьётся. Мне дают ещё один шанс на спасение. Я слабо забил руками по воде и закри… неееет. Слова застряли в горле, и наружу вырвался хрип, который колючими лапами разорвал голову.

Я зачерпываю в ладонь воды, смачиваю губы, полощу горло, даже чуточку глотаю этой гадкой жидкости. А потом голос прорезается. Пусть слабый, но я воплю, как ненормальный.

– СПАСИТЕ! ЭЙ! Я ТУТ!

Я даже подпрыгиваю в круге. Кричу несколько минут. Теплоход не приближается. Наконец, устаю, и замираю. До меня доносится музыка, которая звучит на корабле…

(…на теплоходе музыка играет…)

Сначала я её не услышал. Значит ли это, что теплоход приблизился?

Снова кричу и кричу, и КРИЧУ. Голос срывается, горло пронзает страшная боль, которую адреналин не позволил сразу заметить. Я захожусь в кашле, прикрываю рот рукой и… на ладони замечаю кровавые брызги.

Широко раскрыв глаза, пялюсь на кровь, руки трясутся, дыхание сбивается, изо рта доносятся слабые всхлипы паники. Я объят ужасом. Я растворяюсь, распадаюсь на части в воде.

Дрожа, смотрю на горизонт, но теплоход уже растворился. Они плавают рядом со мной и не видят меня. Господи! Это возможно?

Внутри меня забилась в агонии надежда.

Хааа-хааа! Ты ещё веришь в спасение???

Никто. Никогда. Шансы равны нулю.

* * *

Я хочу есть.

Я хочу есть.

Я хочу есть.

Я хочу есть.

Я хочу есть.

Мои глаза широко раскрыты, я мерно качаюсь в Круге. Пальцы рук потирают друг друга. Потирают сильно, до боли, я хочу оторвать себе пальцы. А ещё я впервые захотел в туалет. Нет, я и вчера ходил, но по-маленькому, а теперь хочу по-большому.

Голова разболелась и налилась свинцом. Наверное, от палящего солнца. Язык, смоченный час назад, снова набух и засох. Горло пытается что-то глотать, но лишь судорожно сжимается.

Никита, ты хочешь какать.

Да, я хочу какать.

Я пытаюсь сосредоточиться на этой мысли и собираю силы. Снова сползаю с Круга, опустив в воду все тело, держась руками за бортики. И я хожу в туалет. Никакого стыда. Мне просто плевать. И, конечно, я даже не снимаю штаны. Вот если мой труп найдут без трусов, это действительно будет стыдно.

Сделав дело, я забираюсь обратно на Круг. Вряд ли в тот же момент, потому что между воспоминаниями солнце успевает пройти немалое расстояние по небосклону.

Я вдруг вспоминаю о крестике на груди – никогда не верил в Бога – и достаю его, сжимаю в ладони. Крестили меня в раннем детстве мама с папой, и с тех пор на мне медный крестик. А рядом, на той же цепочке, висит ещё и амулет в виде буквы V. Подаренный бабушкой. В честь природного бога…

Я отвожу амулет по цепочке за спину и оставляю в руке только крестик. Молитв не знаю, но шепчу то, что приходит в голову:

– Господи, спаси, помоги, вытащи меня отсюда, я не переживу ещё одной ночи…

В тот вечер Бог мне не помог.

* * *

Смерть от голода будет длиться дней тридцать, даже если вы худ. Не забывайте, что наши внутренние органы – это тоже пища. Некоторое время у вас будет болеть голова, вы потеряете вес, но потом вам станет лучше. Переварив имеющийся под кожей жир, организм начнёт поедать свои внутренние органы…

Вот, что написано в той статье, которую я видел за завтраком давным-давно. И сейчас, во сне, шевелящаяся тьма проявила воспоминание.

* * *

Когда я открываю глаза, – а это сделать оказалось сложно, ибо веки будто присохли к яблоку, – надо мной раскинулись созвездия. Ночь. Я не в состоянии пошевелиться. Холод, пробравший меня – наименьшее зло. Все мысли занимал голод. Потом жажда. Кожа горела так, будто её содрали с меня живьем.

Зачем? Зачем оно, кем бы ни было, демонстрирует во снах кадры из памяти? Тридцать дней такого мучительного состояния я не выдержу. Скорее солнце испепелит меня, и я умру от рака кожи.

Я плачу. Хотя этот процесс теперь сложно назвать плачем. Слёзы не текут, изо рта вырываются нечленораздельные звуки.

(…Оле-Лукойе раскроет над вами пёстрый зонтик, и вам будут сниться хорошие сны…)

Не нужны сны, дайте только маленький кусочек белого хлеба.

В ладони что-то шевелится, я еле-еле разжимаю сморщенные пальцы. Крестик. Я до сих пор его сжимаю. Я пытаюсь поговорить с Кругом, но бесполезно. Даже мысленно я не могу собрать и двух слов.

Крестик соскакивает с ладошки на грудь, и я смотрю на надкушенную луну. Ноздри щекочет новый неприятный запах. Он исходит от меня. Такого я не чувствовал никогда, даже если сильно потел. Запах гнилой, резкий.

Я начинаю разлагаться.

От жажды умирают быстро, так говорили на уроках ОБЖ. Три дня, и меня нет. Стойте! Всего три дня! Три дня!!! И завтра меня не будет!!!

Ура!

Ура!!!

И всё.

Больше ничего из той ночи я не помню. Ни одной минуты. И снов не снилось, только размытая шевелящаяся тьма и полустёртый облик незнакомой мне девочки, которая зачастила в мои галлюциногенные сны. Но она всегда спала, не произнося ни слова.

В себя я пришёл уже после восхода. Я смотрел на тусклое весёлое солнце, восходящее на горизонте. Мой последний восход. Сегодня я умру.

* * *

В статье были правы. Мне стало лучше, будто открылось второе дыхание. Исчез озноб, остались лишь плохой запах, сгоревшая кожа и жажда. Даже чувство голода притупилось и вернулись связанные мысли, только язык всё ещё не ворочался, распухшим кульком застряв между горлом и зубами.

Тогда я опять заговорил. Я вряд ли произнёс хоть одно членораздельное слово, но, думаю, Круг меня и так понял.

– Я сегодня умру, – говорю ему. – Мне уже будет наплевать, но всё равно, спасибо, что спас меня, дружище. Выполни последнюю просьбу умирающего. Довези моё тело до какого-нибудь теплохода или другого корабля.

Молчу. Кругу сказать больше нечего. Но есть, что сказать морю.

– А ты – тварь, – говорю я. – Наконец, получишь меня. Ты выиграла, но… – я теряюсь в мыслях и произношу самое глупое, что мог придумать. – Моя мама отомстит тебе, так и знай.

А потом происходит нечто невероятное. Море мне отвечает…

Глава третья Море

Я слышу голос Моря. Так… необычно. Не тот шёпот, что раздавался в моей голове позавчера, как только потонул корабль, нет, тот я надумывал сам. У Моря другой голос, и он появлялся в моей голове извне. Я не слышал его ушами, ведь Море не имеет рта. Слова возникали в моей голове из ниоткуда, и голос не имел звукового оттенка, я даже не мог понять: женщина говорит или мужчина. Слова просто были, и в то же время я не выдумывал их, они звучали в мысленном эквиваленте.

И если бы только это. Я почувствовал Море. Не физически, как ощущал на коже три долбанных дня, а духовно. Будто до этого моя голова являла собой сломанный радиоприёмник, а сейчас кто-то подкрутил ручку, и в мозг ворвалось неизвестное мне огромное существо, исполинский разум. Я чувствовал его и внешне. Небо будто стало ярче под красками призрачного аморфного тела, что висело над водой. То разум Моря. И он говорил со мной. Первое, что произнесло Море:

Да нужен ты мне.

Я прислушался. Теперь волны не просто шелестели, они шептали самостоятельные мысли. Я не мог их уловить, потому что они больше напоминали шум слабых помех, но, как ни крути, слова лились извне.

– Я схожу с ума… – то ли спросил, то ли сказал я.

Море не ответило, как будто насторожилось, а на минуту даже волны перестали шептать.

– Кто ты? – спрашиваю я. – Море? Ты?

Да ну нафиг, ты правда меня слышишь?

Я нервно хохотнул. Честное слово, оно так и сказало: нафиг.

– Слышу! Я слышу тебя! – кричу, только из моего рта вырывается что-то типа: Ыу! Я ыу я-я!

– Однако Море меня понимает и отвечает:

Ну такое часто бывает у людей перед смертью. Стоит вашему сердцу забиться медленнее, как вы тут же вспоминаете, кто вас создал!

– Я схожу с ума, – повторяют мои губы. – Море, ты правда живое?

Смотря что считать живым, а что нет, – отвечает Море.

– Ну… – я запнулся, не зная, что и ответить.

Если признаком жизни является наличие физического тела, то я мёртвое, однако Мёртвое море находится по соседству. А я Чёрное. А если жизнь – это наличие разума, то да. Я живое.

– С ума сойти, – вздыхаю я и вдруг понимаю, что все мои недуги притупились вполовину. Жажда. Головная боль. Горящая кожа. Но и сам я будто теперь парю над телом. Отлететь дальше не могу, но и нахожусь чуть выше Круга. Стоп!

– Круг, ты живой? – спрашиваю я, но Круг молчит. – Кепка, а ты? – но и та не произносит ни звука.

Ох, глупец, – вздыхает Море.

Я смущаюсь, и в то же время восхищению нет предела. А потом чувства обрываются, и снова перед глазами кораблекрушение, два долгих мучительных дня. Всё это сделало Море.

Да, я, – со спокойствием отвечает оно. Видимо, слышит все мои мысли.

Я грустнею.

– Зачем ты так? – обидно бормочу.

А что я такого сделало? – искренне удивляется Море.

– Я мучаюсь. Я мучаюсь с каждым новым часом всё больше и больше, а ты до сих пор меня не убило!

Нет, вы посмотрите, опять всё на меня валит! – Волны возмущённо зашептали в такт голосу Моря. – Твоя жизнь в твоих руках. С самого первого момента ты мог поставить точку в своих страданиях. Вчера попытался, но одумался. Вот этот твой поступок мне совсем непонятен. Недаром люди соорудили третий слой Природы. Ни туда, ни сюда.

– Я… – мысли сбиваются, ибо не сразу понимаю, о чём говорит Море, но потом доходит. Она имеет в виду самоубийство. – Погоди, ты хочешь сказать, что я должен был вчера утопить себя?

Ага, значит, мучиться столько дней – это лучше???

Я не нахожу ответ и слабенько предполагаю:

– Ну я просто надеюсь! Надеялся, что меня отыщут.

Ну вот. Вечно вы, люди, начинаете разбрасываться словечками, свойственными только вам. Жалость. Надежда. Не знаю такого!

– Ты бесчувственное и холодное.

О дааааа, – голос Моря повеселел. – И бесчувственное, и холодное, особенно в январе!

– И тебе правда меня не жалко? – спрашиваю я.

Ох, глупец, – снова вздыхает Море. – Что такое жалость? За что жалеть?

– Что я… – пытаюсь в голове найти нужные слова. – Что мне так больно, и я маленький, и мне не положено так мучиться.

Опять по второму кругу. Я же говорю, всё в твоих руках. Хочешь, мучайся дальше, но мой тебе совет, уходи на дно! Так проще.

– Нет! – воскликнул я. – Мне рано ещё умирать. Я не хочу.

Ещё одна человеческая блажь: хочу – не хочу, – ворчит Море. – Ну нет такого в Природе. Ты видел, чтобы хоть одно животное жило по велению хочу – не хочу? Если собака чувствует смерть, она уходит из дома умирать, а не пытается изображать из себя несчастную жертву.

– Но… – Я цепляюсь за последние соломинки уже мёртвой надежды. – Мне ещё рано. – Мой голос обесцвечивается.

Что значит, рано? Вот не понимаю ни одной твоей фразы. То есть, смысл ясен, но мотивы – никак. Смерть – это когда природная сущность уходит, а тело живёт уже без неё. И не бывает смерти ранней или поздней, она просто есть и возникает в связи с теми или иными пересечениями природных сил.

– Подожди, – я мотаю головой, но даётся мне это с трудом. – Ты сказало, сущность уходит, а тело продолжает жить без неё. Это как? Тело, оно либо живое, либо мёртвое.

Ошибаешься. Если твоё сердце остановится, и ты пойдёшь на дно, твоё тело съедят моллюски, оно даст им жизнь. Жизнь не кончается, она просто видоизменяется. А ты лишь частичка её целой.

Я хмурюсь, на секунду верю словам Моря и умирать становится не так страшно.

– Будет больно? – спрашиваю я.

Ну конечно, – устало вздыхает Море. – А ты как хотел? Переход из одного состояния в другое всегда болезненный процесс. Я только не понимаю, почему вы, люди, его боитесь?

Я думаю. В голове полная каша. Рушатся все мои детские приоритеты. Однако маленький огонёк человеческой жизни пробивается наружу. Слабенький, как искорка.

– Слушай, – жалостливо говорю я. – Спаси, а? Ну что тебе стоит.

Ну, мне, конечно, ничего не стоит, но что значит, спаси? Я не в силах.

– Ну не знаю, Море, миленькое, ну, понеси мой Круг к берегу, что ли! – причитаю я.

Ох! То есть, я должно изменить направление ветра, создать потоки воды для тебя одного, перестроить всю мою работу? От этого погибнет больше народу, я уж не говорю о небольшом цунами, которое возникнет в Румынии. Я уж не говорю о тех людях, что начнут мучиться давлением из-за внепланового прилива. И ты спросил, вообще, у ветра, останется ли он доволен изменением своего потока?

Я безнадёжно уронил голову на резину Круга. Голоса ветра не слышно, как ни старайся.

– Ну не знаю! – снова восклицаю. – Дай хотя бы информацию! Где находится берег?

Ты не доплывёшь.

– Ну тогда, где хоть один теплоход или другой…

Ты не доплывёёёёёшь, – перебивает меня Море.

– Это что, мне только умирать?

Море долго не отвечает, лишь шелестят волны, а потом вдруг произносит:

Хотя, ты скоро избавишься от мучений.

Сердце ёкнуло в груди.

Они уже рядом.

– Они… – Я сбиваюсь. Море говорит о людях. Кто-то приближается. И если это не корабль, то, может, Геликоптер с воздуха зависнет над морем. Должны же организовать какую-то спасательную операцию по поиску выживших в кораблекрушении.

– О Господи! – моё тело вздрагивает, я соскальзываю с Круга и держусь за бортики, стараясь высунуть голову из центра как можно выше. – Море, я буду благодарить тебя всю жизнь! Правда, правда!

Да не за что, – отвечает Море, и в его голосе я слышу то ли смущение, то ли просто доброту. Я вслушиваюсь во внешние звуки, стараясь уловить шум лопастей вертолётов.

Мы с тобой не прощаемся, – говорит Море. – Мы ещё наобщаемся вдоволь.

– Конечно! – восклицаю я. – Маму уговорю, чтобы она купила дом на побережье.

Будем тебя перевоспитывать, – продолжало Море. – Хотя, после этого люди перевоспитываются быстро.

– Да, – киваю я. – После чего этого?

Кстати, вот они и прибыли, – говорит Море, и я обшариваю взглядом небосклон. Ни одного признака вертолёта или самолёта, да и шума не слышно.

– Да где они, я ничего не ви… – и тут мой взгляд падает вперёд, в сторону запада, и тело начинает дрожать под водой от ужаса.

Ко мне направлялись три акульих плавника.

* * *

Я немедленно возвращаюсь в тело. Голову пронзает боль. Кожу рвёт огонь.

Что по мне, так это больнее, но не так долго и мучительно, как при утоплении, – говорит Море.

– Эй-эй-эй! – Эти звуки я произношу отчётливо даже пересохшим языком. – Мы так не договаривались.

Мы вообще ни о чём не договаривались, – отвечает Море. – А что-то не так? – его голос сквозит растерянностью.

– Убери их! Немедленно убери! – воплю я, или думаю, что воплю. Одна акула заходит справа, другая слева. Они начинают кружить вокруг.

Ну всем он не доволен, – ворчит Море. – Теперь-то что не так?

– Я не хочу умирать!

Опять он со своим не хочу. Я же тебе говорю: тебе уже не выжить. Это лучший вариант смерти на море. Все три особи давно не ели. Они растерзают тебя за пару минут.

– Убери их! – снова воплю я, но теперь Море молчит, а я кружусь в Круге в такт акульим плавникам и барахтаюсь ногами под водой, будто пытаюсь напугать серых водных хищников.

Я впервые вижу акулу так близко. Не верится, что внизу, под треугольниками, крутится массивное тело, но я чувствую движение воды вокруг. Они там.

– Прочь! – кричу я.

Море молчит. Акулы не уплывают, но и не набрасываются на меня, и вдруг… Я вижу, как один из плавников удаляется, а за ним тащатся и все остальные. Хищники почему-то уплывают, а по моему телу растекается слабость адреналина.

Подумать только, ещё ночью я не мог даже пошевелить веками.

– Спасибо, – шепчу я Морю, но то всё ещё молчит. – Море… – робко зову я. Может, его голос – лишь галлюцинация? Нет, я же слышу волны, чувствую присутствие надо мной чего-то инородного.

Вот это поворот событий, – вдруг произносит Море, и в его голосе слышится удивление.

– А что происх…

Но я не успеваю договорить, потому что невероятная сила дёргает меня за ногу, и я пулей вылетаю из центра Круга вниз, погружаясь с головой в морские глубины.

Я барахтаюсь. Пытаюсь отбиться от невидимых монстров, но за ногу меня держат не острые зубы, а что-то мягкое и даже ласковое. Из моего рта пузырьками вырываются крики.

И вдруг паника отступает. Я чувствую, что вода вокруг двигается, а невидимая сила несёт меня вперёд, всё ещё обвивая лодыжку. Внезапно дискомфорт исчезает, мне кажется, что каждая клетка моей кожи впитывает воду Моря, отделяя её от солей.

В голове вспыхивает идиотская мысль, но она столь навязчива, что я потакаю ей и открываю глаза.

* * *

Если я открывал глаза под водой в ванной, то меня охватывала непонятная клаустрофобия, паника, я начинал брыкаться и пускать пузыри. А сейчас никакого дискомфорта!

Потом я выскакиваю из воды и несусь по волнам со скоростью моторной лодки. Головная боль проходит, жажда постепенно пропадает. Я смотрю широко раскрытыми глазами в небо и ничего не понимаю, но боюсь произнести хоть слово. Даже подумать о чём-то. А разум Моря всё ещё нависает надо мной.

Я ловлю глюки. Всё это неправда. И я умираю посреди моря от голода.

Время течёт медленно. Несмотря на отсутствие жажды, мне всё равно плохо. Масса других недугов мучает тело. Какофония усыпляет меня слабостью.

А потом передо мной возникает теплоход. Я уже никакой даже для простенькой радости. Слышу слабые голоса:

– Ребёнок за бортом!

– Я тут, – слабо стонаю я. С удовольствием отмечаю, что язык уже не сухой и буквы складываются в правильные слова. – Спасите меня.

Потом я отключаюсь.

Глава четвёртая Береговая линия

Я открываю глаза в комнате с бежевыми обоями. Две кровати, телевизор в углу, тканевые шторы притупляют солнечный свет. Сон это или явь? Над кроватью высится металлическая рогатулька, которую я часто видел в фильмах и которую ещё ни разу не применяли ко мне: капельница.

Стараюсь понять своё самочувствие, но ничего не получается, будто я вне тела. Ни голода, ни жажды, ни головокружения, хотя руки и ноги отчётливо ощущают гладкость белой простыни, на которой я лежу.

Всё ерунда. Всё сон, галлюцинации, я в море. Умираю. Сначала я слышал голос Моря, потом мне пригрезился теплоход, а теперь мозг умер настолько, что вижу палату.

Пытаюсь ворочать языком, но не чувствую его. Вот ещё одно доказательство. Мысли разлетелись, как стая мух, стоит в них кинуть камнем. И даже когда в палату входит мама, я не верю.

* * *

Вроде бы всё та же мама: чёрные волосы закручены сзади в шишку, неровный оттенок загара на лице, зелёная модная блузка с бретельками, которую выбирали на вещевом рынке целый час (в этом вся моя мама), но я слушаю голос Моря. О мои руки слева и справа бьются волны, а кровать сейчас превратится в чёрный круг с изображением зонтика.

(…чёртовы зонтики…)

Мама вскрикивает, сначала бросается к двери, потом ко мне, пищит:

– Никита.

И снова к двери, за которой исчезает.

Теперь я ощущаю жару и равнодушно сверлю взглядом угол стены и потолка. А перед глазами небо и солнце. Кожа горит. Да, и это не в мыслях, а наяву. Одеяло неприятно трётся тканью о ноги и руки, а кажется, будто скальпель снимает с меня стружки.

Сомнений нет. Я ещё в море.

(…через какое-то время долгая голодовка рождает головную боль и правдоподобные галлюцинации…)

Так было написано в той статье, как сейчас помню.

В палате появляются медсестра и мама, я вяло гляжу на них. Мама замирает у косяка, закусив сгиб пальца – её вечная привычка, – а девушка в белом халате подходит ко мне. Она щёлкает пальцами у моего лица, и я кошусь на смуглую кисть. Лак на ногтях неровный, по краям будто обгрызенный.

Белый глюк достаёт палочку, зажигает на её конце лампочку и подносит к моим глазам. Некоторое время вглядывается, а потом начинает водить влево и вправо. Я не отрываю взгляд от насмешливого огонька, ожидая, когда он превратится в солнце.

– Никита, ты меня слышишь? – спрашивает медсестра. Я лишь смотрю на неё, но не отвечаю. Я не разговариваю с галлюцинациями. Мне хватило диалога с Морем.

Галюник в белом халате выпрямляется и подходит к маме.

– Он пришёл в себя, это хороший признак.

– Но он всё равно молчит. – Мама тревожно поглядывает в мою сторону.

– Конечно. Он ещё не отошёл от шока, ему нужно время.

– Завтра мы уже улетаем. Времени мало.

Улетаем? А это что-то новенькое. Помнится, мы приехали в Крым на поезде и уезжать собирались тем же путём.

– Всё будет в порядке, – спешила заверить медсестра. – Вас перевезут в специальных условиях. И Никита со временем придёт в себя. Он потерял пять килограммов, при его весе это немало.

– Он и так худой, – взмолилась мама.

– Я об этом и говорю. Будь в вашем сыне хоть немного жировой прослойки, он бы перенёс трагедию более стойко. А в целом. Обгоревшая кожа со временем пройдёт. Питательные вещества мы ему капаем. Плюс ко всему, у него сильно изранено горло. Видимо, он долго кричал, и сейчас ему может бытьбольно говорить. Хорошо ещё, что было что пить, иначе разрушения организма были бы глубже.

Я прислушиваюсь к ощущениям и глотаю. Слюна проходит по глотке словно комок кактуса. Про горло белый глюк сказал в точку.

Когда медсестра уходит, мама придвигается ко мне, а я её не слушаю. Если задумываться над словами галлюцинации, то снова станет очень грустно, как после нелепых снов в первую ночь на море.

Поэтому я велю себе заснуть.

* * *

В последующее время я много сплю. Первый раз просыпаюсь от терпкого прикосновения к коже. Тусклый свет за окном подсказывает: вечер. Грузный парень натирает мою кожу какой-то мазью. От мази кожа холодеет, и сладкая блажь разливается по сердцу. Шумно выдыхаю и закрываю глаза.

Снова ухожу.

Просыпаюсь второй раз. Ночь. Ожидаю увидеть созвездия и бескрайнее чёрное пятно моря, но я всё в той же палате. Моё сознание становится столь ясным, что я сажусь. Простыня, которой я накрыт, не спадает. Оборачиваюсь, и… ой-ёй-ёй! Я продолжаю лежать в кровати, точнее…моё тело. Я будто вылетел из него, и в то же время в нём. Может, я всё-таки умер? Или такие галлюцинации?

Вместо возвращения, стараюсь встать, но не получается. Мои вторые ноги привязаны к бренным. И тогда я возвращаюсь на место. Некоторое время смотрю в потолок. Что-то в этой палате не так. Не настоящая она. И не потому, что я только что вылетел из тела. Просто, мне кажется, будто я не ощущаю под собой кровати. И могу как встать, так и уйти сквозь неё вниз.

Я пытаюсь лишь немного откинуться сквозь подушку и оооооо! Будто бы на мягкой стене висит фотография, нанесённая на тряпицу, а потом тыкаешь в её центр, протыкаешь стену, и изображение начинает комкаться к точке втягивания. Такая точка сейчас я…

Потолок вздрагивает и тянется за мной, окна искривляются и тоже плывут в моём направлении, двери, стены… А главное – кровать, она будто сворачивается, скукоживается, становится толщиной с дюжину сантиметров. Всё потому, что я затягиваю её назад, в какую-то пустоту.

И чувствую, что еле держу себя. Если я захочу – смогу собрать всю силу и резко прыгнуть назад, но что тогда случится?

(…взрыв твоего сознания, коллапс матрицы галлюцинаций, какими награждает тебя Море…)

Я чувствую под собой темноту. Не вижу, а именно ощущаю спиной. В темноте шевелится Оно. Что не давало мне покоя всё время плаванья в Круге. Я медленно возвращаюсь в исходное состояние, это не сложнее, как сесть при накачивании пресса.

Происходящее нереально.

Не может такого быть.

Я брежу и умираю под палящим солнцем посреди моря.

Мысль настолько грустная, что я плачу. И на сей раз настоящая слеза стекает по моему виску к кромке уха.

* * *

Когда я открываю глаза, передо мной сидит мама. Утро. Всё та же палата. Какая-то затянувшаяся галлюцинация. Мама улыбается, что-то говорит, но я не слушаю, обследую взглядом окрестности на предмет разрыва реальности, как ночью.

Но теперь я не могу уйти сквозь кровать, и всё кажется очень реальным.

– Сынок. Никитушка. Ну хоть что-нибудь скажи, – внезапно мама начинает плакать. Беззвучно. Слёзы катятся по её красивому лицу, и становится грустно, я тоже хочу плакать.

Это тоже придумала тьма? Уловка галлюцинации номер… какая там по счёту?

– Ты помнишь? – заговорила мама. – Я отправила тебя на экскурсию четыре дня назад, а ты не хотел ехать. Потом нам сообщили, что связи с теплоходом нет, и корабль попал в бурю. Спасатели обследовали весь его путь, но никого так и не нашли. Все предположили, что корабль потонул. До сих пор ведут спасательные работы. А потом вдруг находят тебя. Ты был похудевшим, бледным, со впалыми глазами и совсем вялым. Не мог говорить, почти мёртвый. Тебя вовремя нашли. Вот, ищут других.

Из моего горла доносится клёкот. Я кашлянул и сказал:

– Все остальные умерли.

Мама затихла.

– Ты уверен?

– Я… я стоял на палубе. Держался за какую-то выемку и держал Круг… – говорить очень больно, как при сильной ангине. Я перевожу дыхание и хриплю дальше. – Корабль шатало очень сильно. Всех ребят из экскурсии смыло в воду. А потом волна размазала их о борт. Я уверен. Я видел, как из них брызгала кровь, и головы… А… потом корабль перевернуло. Я думал, что утону, но держался за Круг. Его потянуло кверху, и я вынырнул. И оказался в море один…

Замолкаю. Кажется, если я произнесу ещё одно слово, то разрыдаюсь от страха, столь реальным казались те жуткие часы, будто произошли этим утром. Мама молчит, её полные ужаса глаза льют слёзы.

– Ты восстановишься сынок, – говорит она. – Тебе повезло, что у тебя была вода. Кстати, откуда? Ты купил бутылку на борту?

Я молчу. Ничего не понимаю, хотя слабые догадки мерцают на горизонте сознания.

– У меня не было воды, – отвечаю.

Мама хмурится.

– Как же? Врачи сказали, что у тебя не было обезвоживания. Ни одна клетка не повреждена. Язык не распух…

– Распухал.

– Я… не понимаю… – растерялась мама.

Зато я теперь понимал.

– Я черпал воду из Моря… – говорю.

– Ты пил солёную воду? – глаза мамы расширились.

– Нет. Само Море питало меня водой. Правда, только в последние часы. Наверное, воду засасывало кожей. Только не солёную, а пресную. Соль куда-то уходила.

Мама вдруг улыбается и ласково гладит меня по голове. Слезинки уже высохли, только на ресницах блестит влага, и глаза красные.

– Пусть так, – говорит она. – Но знай, такого не бывает.

Я немного злюсь и говорю холодным тоном:

– Меня Море пожалело. Мы с ним очень долго разговаривали перед тем, как меня спасли. Я его уговорил спасти меня. Может, оно меня пожалело?

Улыбка меркнет на губах мамы, и она ничего не говорит. Растерялась. А когда собралась, произнесла:

– Вечером мы улетаем.

– Мы же должны были ехать на поезде, – говорю я.

– Двое суток? Тебе срочно нужно в больницу. В нашу, русскую. Поэтому я купила билеты на самолёт. Ты же знаешь, деньги у нас есть. Тебя повезут в специальном отделении самолёта на кровати, – мама снова улыбается.

– Зачем? – хмурюсь. – Я и сам дойду. Не маленький.

– Дело не в том, маленький ты или нет, просто тебе не стоит пока тратить калории. Ты можешь потерять сознание, и всё начнётся по новой. Кстати, хочешь есть?

Хочу ли я есть???

Боже! Я ОЧЕНЬ ХОЧУ ЕСТЬ!

Только сейчас я вспоминаю про чувство голода. Странно, ведь я не ел уже четверо суток, а организм не беспокоится. Может, в меня вводили еду по трубочке.

Я интенсивно киваю.

* * *

Мама приносит что-то молочное, похожее на пудинг, и бутерброд с маслом, хотя меня тянет на яичницу или борщ. Но и эти продукты исчезают в мгновение ока. Я глотаю еду, почти не жуя, и плевать на боль в горле.

Доедаю последние крошки, допиваю остатки тёплого слабого чая и смотрю на пустую миску. Потом мой голодный взгляд впивается в маму.

– Ещё хочешь? – улыбается она.

Я киваю. Мама уходит, а я продолжаю изучать донышко посуды, по которой размазаны остатки пудинга. Мои дрожащие от волнения пальцы обвивают миску с невиданной любовью. Как же я раньше не понимал, что кушать – это так здорово?

Мама возвращается и жмёт плечами. Она говорит:

– Больше не дают. Говорят, что у тебя срабатывает какой-то рефлекс, и ты можешь есть до бесконечности…

Но я её уже не дослушиваю. Честное слово, я начинаю вылизывать миску.

* * *

По-украински скорая помощь произносится как шведка медичнадопомога. Пока мы ждали эту допомогу возле больницы, я смотрел на море. То самое, в котором умирал пару дней назад. Лечебное здание оказалось недалеко от берега.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю