Текст книги "17 мгновений рейхсфюрера – попаданец в Гиммлера (СИ)"

Автор книги: Альберт Беренцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Нельзя вываливать на немцев перемены сразу, надо дать им попривыкнуть. Так рассуждали мои новые союзники, для меня же этот вариант был единственным, позволявшим мне остаться у власти. Я отлично понимал, что если сразу дать немцам слишком много свобод и выборного канцлера, то этот канцлер первым делом вздернет на виселице Гиммлера, то есть меня.

Далее мы занялись кадрами, и вот тут уже пришлось попотеть.

Ольбрихт настаивал на том, что ни одного моего человека к руководству Вермахтом он не допустит, я же не желал отдавать должность рейхсканцлера, на которую сам рассчитывал. Не без помощи Вольфа, подсказывавшего мне имена, я попытался пропихнуть в командование армией нескольких более-менее уважаемых эсесовцев, но тут мои собеседники не пошли вообще ни на какие компромиссы.

А с другой стороны, официально назначить никакого из мятежников в гражданскую администрацию мы тоже не могли, пока у нас есть живой «Гитлер». Ибо было бы крайне странно, если бы Гитлер вдруг стал пихать во власть оппозиционеров. Тот же Гёрделер своих антигитлеровских взглядов никогда не скрывал и до сих пор ходил живой лишь благодаря своим обширным связям с немецкими финансовыми воротилами.

Так что мы проспорили с пеной у рта минут двадцать, но пришли к тому, с чего начали. Я – рейхсканцлер и рейхсфюрер ᛋᛋ. Генерал Бек – главнокомандующий и новый начальник Oberkommando der Wehrmacht. Эту должность до сего дня занимал печально известный Кейтель, но Кейтеля мы, естественно, решили отправить в отставку, а потом возможно и расстрелять. Кейтель сейчас находился в ставке в Восточной Пруссии, мятежники пытались отдавать ему приказы, но их Кейтель просто проигнорировал. Я сам пытался связаться с подонком полчаса назад, но и со мной Кейтель говорить отказался, заявив что подчиняется только фюреру. Что же, он сделал свой выбор, так что теперь получит закономерную «награду» за всю свою глупость, и за все свои военные «подвиги» заодно.

Сам Ольбрихт удовлетворился должностью главы командования сухопутными войсками Рейха. Вот это меня уже не устраивало совершенно. Бека я еще готов был терпеть, Бек оказался на удивление адекватным и договороспособным для генерала старой прусской школы, да и кроме того, он старенький: явно скоро помрет.

А вот Ольбрихт проблемный. И постоянно тянет одеяло на себя. Но крыть мне тут было нечем, пришлось отдать Ольбрихту желаемую должность.

Гёрделер получил пост референта при министерстве финансов, чисто номинальный по должности, но предполагалось, что на деле его полномочия будут практически неограниченными. В СССР его бы назвали «комиссаром». А в Третьем Рейхе, еще когда он был нацистским – «рейхсляйтером». А если еще точнее, то Гёрделер теперь становился серым кардиналом Германии.

Ну и, конечно же, все военные посты, включая командующих люфтваффе и кригсмарине, ушли доверенным людям Ольбрихта. И хрен я тут что мог сделать. Я понимал, что если начну давить – мои собеседники просто уйдут. И в открытом военном противостоянии с ними я не вывезу. Нанесу Германии огромный ущерб, это да, но в конце проиграю. И тогда война продолжится.

К войне мы перешли в самую последнюю очередь, до этого еще обсудили проблему Геринга и Гитлера. Но тут все было загадочно. Все Берлинские аэродромы уже были под контролем мятежников, кроме Темпельхофа – его взяли мои ᛋᛋ. Однако ни Геринга, ни Гитлера так и не обнаружилось. Такое ощущение, что подонки просто провалились сквозь землю. И хорошо бы если так, гораздо хуже если они сбежали из Берлина и теперь строят козни. Но и тут была странность: на месте Гитлера или Геринга сейчас по идее нужно было активно обращаться к германской нации и пытаться взять ситуацию под контроль. Однако и этого не происходило. Я даже стал подозревать, что Ольбрихт возможно уже захватил Гитлера и Геринга, но даже если и так – мне Ольбрихт в этом не признался.

Так что мы сошлись на том, что будем тайно искать Гитлера, а Геринга просто объявим мертвым. Скажем народу Германии, что рейхсмаршал скоропостижно скончался от инфаркта, могучее сердце не выдержало тяжких забот о родине. После такого Геринг, даже если объявится, точно ничем и никем уже командовать не сможет, мертвецы приказов не отдают.

И вот уже после этого я поставил вопрос о мире. Причем прямо заявил, что уже веду переговоры со Сталиным – на «выгодных для Германии условиях», само собой.

Реакция мятежников неожиданно оказалась гораздо мягче и спокойнее, чем я ожидал.

Ольбрихта это покоробило, но Бек и Гёрдлер меня поддержали. Они естественно настояли на своем непременном участии в переговорах со Сталиным, и отказать им у меня не было ни единого шанса.

Переговоры с англичанами и американцами мы также решили начать немедленно, этим должен был заняться Гёрделер, у которого имелись обширные связи в Швейцарии и Англии. Правда сам же Гёрделер против этого решения и протестовал, он предлагал сначала попытаться заключить сепаратный мир со Сталиным, чтобы расколоть коалицию союзников и уже потом говорить с англо-американцами с позиции силы. А Ольбрихт так вообще выступал против любых переговоров с СССР в принципе. Но Бек и я по итогу сошлись на компромиссном варианте одновременных переговоров.

Нам потребовалась пара часов, чтобы в целом и бегло обсудить все эти вопросы, не терпящие отлагательства. А вот демонтаж нацистского режима, реформы, выборы и прочую туфту мы решили отложить на потом. Сейчас нашей задачей было выжить, сохранить захваченную власть и стабилизировать ситуацию после сегодняшнего дня, только и всего.

И каждый из нас понимал, что наши договоренности – это отнюдь не вечный мир между Вермахтом и Гиммлером, а временное перемирие. Причем, в лучшем случае на месяц. Дальнейшее столкновение было просто неизбежно, а уж учитывая, кто я такой на самом деле и каковы мои истинные цели…

Знай это Ольбрихт – тогда он бы наверняка понял, что идея гауптмана Юнгера пристрелить меня была не такой уж и плохой.

Никаких официальных документов в конце нашей встречи тоже подписано не было. Мятежники, захватившие власть, формальных бумажек не подмахивают. Все бумажки нам сделает Айзек, сегодня же, он превосходно умел копировать подпись Гитлера.

Так что когда вопросы были обсуждены, Вольф просто налил каждому из присутствующих по рюмке коньяку, а я встал, чтобы пожать Ольбрихту, Беку и Гёрделеру руки.

Вот только моя протянутая рука повисла в воздухе.

– Главный вопрос не решен, – сообщил мне генерал Бек, – Вы обещали нам объяснить, кто вы такой. Ибо теперь, после наших переговоров, абсолютно любому окончательно ясно, что не Гиммлер. А нам бы не хотелось заключать соглашение неизвестно с кем.

– Именно так, – мрачно подтвердил Ольбрихт, – Вы нам обещали. Или хотите начать сотрудничество с нарушения обещания?

Вот хрень. Я честно думал, что о моем обещании уже все забыли. Но похоже, что деваться тут некуда. Придется что-то придумать. И срочно, прямо сейчас. И правда тут точно не проканает. Я не могу признаться, что я русский попаданец, не перед этими вояками и уже тем более не перед моими доверенными людьми из ᛋᛋ.

– Ладно, – кивнул я, – Вы правы. Только учтите – это может вас шокировать, господа.

Я глубоко вдохнул, готовясь рассказать самую удивительную историю, которую мне приходилось рассказывать в моей жизни.

Генерал-фельдмаршал фон Вицлебен, в реальной истории во время антигитлеровского мятежа 1944 года занимал должность главнокомандующего Вермахтом (в течение 45 минут), после провала мятежа повешен в августе 1944.

Карл Фридрих Гёрделер , активный участник антигитлеровского заговора, убежденный монархист, в реальной истории арестован после провала мятежа, казнен в феврале 1945.

Генерал-полковник Людвиг Бек, в реальной истории лидер выступления военных против Гитлера в июле 1944, был самым вероятным кандидатом на должность главы Рейха в случае успеха заговора. После провала мятежа застрелился.

Король Генрих, Берлин, 1 мая 1943 14:45

– Вы верите в реинкарнацию, господа? – поинтересовался я у мятежников.

Бек на это пожал плечами, Гёрдлер счел вопрос риторическим и не ответил, а Ольбрихт поморщился:

– В реинкарнацию? Нет, я же не индус.

– Ну а вы? – обратился я к моим эсэсовцам.

– Конечно же, рейхсфюрер, – тут же отрапортовал Вольф.

Мои адъютанты закивали, как бараны.

Ясно. Эти во что угодно поверят, если рейхсфюрер прикажет. Или по крайней мере притворятся, что поверят.

– Да будет вам известно, что реинкарнация существует, – сообщил я, – Гиммлер, как вы наверное слышали, увлекался магией. И он зашел очень далеко в своих исследованиях. Так что этой ночью в замке Гиммлера прошел обряд. В ходе обряда Гиммлер пытался призвать в свое тело душу одного из своих прошлых воплощений – а именно германского короля Генриха Птицелова. И… Ему это удалось.

Гёрделер на это хмыкнул, Бек примирительно кивнул, как будто пытался успокоить безумца, а Ольбрихт вознегодовал:

– Хотите сказать, что вы Генрих Первый? Король десятого века?

– Да, – заявил я, – Но не только он. Видите ли, результат обряда превзошел самые смелые ожидания Гиммлера. Дело в том, что в это тело вошла не только лишь душа короля Генриха, но и души всех остальных реинкарнаций Гиммлера – как прошлых, так и будущих. Так что в этом теле теперь сидит сотня личностей. Но все они составляют одну единую сверхдушу. Я обрел знания прошлого и будущего, я преисполнился душами сотни человек, живших в самых разных временах и эпохах. Вот отсюда и мои странности, господа.

Ольбрихт в ответ на это просто побагровел:

– Но доказательств этого бреда вы нам, конечно же, не представите!

– Уже представил, – ответил я, – Я говорил по-русски с остарбайтером, вы сами слышали. Я обратился к нему на чистейшем русском языке, и он меня понял. Откуда, по-вашему, я знаю русский? Я объясню. В одном из прошлых воплощений я был русским князем. Немецкой крови, конечно же. Я был родственником Романовых и умер в России в середине девятнадцатого века.

– Ну а какие языки вы еще знаете? – спросил Бек.

– Множество, мой друг, – ответил я, – Я же говорю: я обрел знания, как прошлого, так и будущего.

– What about English? – заинтересовался Гёрделер.

Вот черт. Этот подонок вроде говорит на шести языках, вот тут я попал впросак. Или пока что не попал. Ибо английский-то я как раз знаю.

– Of course, – парировал я, с легким акцентом, то ли немецким, а то ли и русским, – I was a bishop in England in sixteenth century. So I know English, but not modern, so sorry, if my speech is kinda archaic.

Гёрдлер присвистнул.

– Он правда говорит по-английски. А Гиммлер, насколько мне известно, языками не владел.

– Мог и выучить, – отмахнулся Ольбрихт, – Чушь собачья. Это не доказательство.

– Вы вроде упомянули, что в вас теперь души не только прошлых, но и будущих реинкарнаций, герр Гиммлер… – осторожно заметил Бек.

Я кивнул:

– Хотите знать исход войны, генерал?

– Разумеется.

– Война будет проиграна, – безжалостно сообщил я, – В мае 1945, почти ровно через два года, господа. Гитлер покончит с собой в своем бункере, Германия будет полностью оккупирована англичанами, американцами, русскими и даже французами. Это будет катастрофа. И именно чтобы предотвратить её, я и решил вмешаться в ход истории. Вот почему я пытался убить Гитлера, друзья. И Бормана со Шпеером я ухлопал по той же самой причине. И с вами я говорю поэтому же – чтобы спасти Германию.

– Бред! – выкрикнул Ольбрихт, но уже как будто без прежней уверенности.

– А почему бред, кстати? – заметил Бек, – Вы вроде сами делали тот же прогноз касательно исхода войны, Ольбрихт. Вы сами мне говорили.

– Это так, – не стал отрицать Ольбрихт, – Но я-то руководствовался разумом и анализом. А не мистическими бреднями о реинкарнации.

Ох уж эти немцы. Ну не любят они мистику, что тут поделать. А Ольбрихт – немец до мозга костей, вот его и корежит. Жаль, что я не стал попаданцем ко двору Николая II, вот там я бы нашел полное понимание с моими удивительными историями.

– Знаете, а я ему верю, – неожиданно заявил Бек, – Тут просто нет другого объяснения. Этот человек определенно не Гиммлер. Но и не двойник Гиммлера, двойника бы разоблачила его собственная дочка. Но мы видели дочку Гиммлера, это точно она, и она искренне была в ужасе, когда Юнгер выстрелил в её папу. Так что тело у этого человека точно Гиммлеровское. А вот разум – нет. И все сходится. Его попытки убить Гитлера, его рассказы о нашем будущем поражении, его прогнозы, которые разделяют все серьезные военные аналитики. Этот человек не Гиммлер, но и не безумец. Его слова звучат дико, но другого объяснения я не вижу. А когда нет логичного объяснения – придется поверить в нелогичное, господа.

Ольбрихт на это взорвался, как пущенная по танку из фаустпатрона граната:

– Бек, что вы несете? Я христианин, я не могу верить в эту мистическую дребедень!

Ясно. Убеждения мешают принять правду. Точнее – полуправду, ибо я накормил господ заговорщиков именно ей. Душа-то в Гиммлера попала, вот только одна единственная: моя. А жаль, было бы веселее, если бы у меня на самом деле была компания древнегерманского короля в этом теле.

– А я не знаю, – пожал плечами Гёрдлер, – Но какая нам в конце концов разница, кто этот человек? Наши цели совпадают с его целями, этого достаточно, чтобы заключить с ним союз.

– Я согласен, – кивнул Бек.

– И я тоже полагаю это разумным подходом, – поддакнул я.

Ольбрихт отмолчался.

– Надо действовать, – мягко заметил я, – Мало времени, генерал. Играть «в верю —не верю» нам сейчас просто некогда.

– Ладно, черт с вами! – выругался Ольбрихт.

Потом встал и протянул мне руку.

– Я готов иметь с вами дело, герр фальш-Гиммлер. Любые жертвы во имя Рейха – я готов на них.

Вот это было уже уважаемо. Ольбрихту явно было легче помереть, чем поверить в мои байки, но мужик переступил через себя ради долга офицера. Впрочем, я не строил иллюзий, я понимал, что мне придется Ольбрихта убрать при первой же возможности, а Ольбрихт в свою очередь понимал, что ему придется убрать меня.

Это был союз ужа с ежом, а такие союзы крайне недолговечны и кончаются всегда бойней.

Тем не менее, мы успели пожать друг другу руки. А вот выпить по очередной рюмке коньяку в знак примирения уже нет.

Ибо в больнице взвыла сирена. Звук был резким и оглушительным, так что у меня чуть не выбило барабанные перепонки…

А еще через секунду ухнула первая авиабомба – где-то совсем рядом с клиникой. Вторая легла еще ближе, так что с потолка конференц-зала посыпалась побелка, а стол, на котором стоял коньяк, заходил ходуном, бутылка алкоголя задребезжала.

Я услышал как заработало ПВО: немецкие зенитки, все еще окружавшие больницу.

– Геринг! – вскричал я.

– Совершенно невозможно, – тут же отверг мое предположение Ольбрихт, – Люфтваффе под нашим полным контролем. Мы же захватили аэродромы, летчики даже не сопротивлялись.

– Так это только в Берлине, – напомнил я.

Упала еще одна авиабомба и снова рядом с больницей, конференц-зал опять заходил ходуном.

– Похоже, и правда Геринг, – заметил Бек, сохранявший философское спокойствие, – Англичане и русские обычно этот район не бомбят. Тут слишком много ПВО, а военных и промышленных объектов нет. Так что эти бомбежки – самоубийственная атака. И бессмысленная, с точки зрения наших внешних врагов.

Где-то рухнула еще одна бомба, на этот раз уже дальше от клиники.

В конференц-зал тем временем ворвался какой-то штандартенфюрер, вскинул руку и отрапортовал мне:

– Англичане, рейхсфюрер. Массированный авианалет.

А вот этого уже никто не ожидал. Ясно, что англичане целенаправленно бомбят «Шарите», точнее пытаются. Мне вспомнилось, как я сам хотел сообщить союзникам, что Гитлер здесь, чтобы они отбомбились по клинике. А кто-то другой похоже не просто хотел, а на самом деле доложил Черчиллю о состоянии дел в Рейхе, и Черчилль начал действовать.

Возможно, он уже в курсе, что Гитлер мертв или вышел из строя, так что весь этот налет организован, чтобы разбомбить Гиммлера вместе с его новыми дружками-генералами. Хорошее начало мирных переговоров с союзниками, ничего не скажешь.

– Тут под клиникой отличное бомбоубежище, рейхсфюрер, – настоятельно напомнил мне Вольф.

Генрих I Птицелов, германский король Х века, рисунок девятнадцатого века.

Avro 683 Lancaster, британский тяжелый бомбардировщик, в воздухе.

Группа армий «Норд», Вырица, 2 мая 1943 5:12

Унтер-фельдфебель Ганс Шваб уснул под утро, и ему приснилось что-то очень светлое и хорошее.

– Херр унтер-фельдфебель, проснитесь! Вставайте!

Шваб с трудом оторвал голову от стола, потом проморгался, потер лицо. Он уснул прямо на посту, за столом, за которым он сидел.

Сон уже развеялся, Шваб пытался припомнить его, но не мог. Помнил только, что в этом сне все было залито солнечным светом, как в детстве. А вот в реальности солнце не светило, за окнами стояла пасмурная русская хмарь.

Над Швабом нависал ефрейтор медицинской службы Рунге – лагерный фельдшер. Рунге ухмылялся, а еще от ублюдка несло перегаром.

Шваб чинно поднялся, оправил помявшийся мундир.

– Спать на посту – преступление, господин унтер-фельдфебель, – весело сообщил Рунге.

– Как и пить, – парировал Шваб.

– Я сегодня не на дежурстве, – отмахнулся Рунге, – Комендант требует вас к себе, херр унтер-фельдфебель.

– Комендант? Сейчас?

Шваб понятия не имел, зачем он мог понадобиться коменданту. Бросив взгляд на часы на стене, Шваб призадумался еще больше. Пять утра! Что коменданту нужно в такое время?

– Ну вы же слышали, что я сказал, – подтвердил Рунге, – Идите. Ваши русские никуда не денутся.

Рунге указал в сторону запертых дверей бывшего школьного спортзала, где теперь держали пленных русских. У дверей расхаживал часовой. Рунге в общем прав, деваться русским отсюда некуда. Из спортзала и подвалов, где их держат, им не выбраться, тут десяток часовых. Да даже если бы они и выбрались – куда этим русским бежать и зачем? Они почти все умирают от голода, у половины тиф. Так что даже если они сбегут, то очень недалеко, и пробегают недолго. И русские сами это понимали, так что ни одной попытки побега с их стороны на памяти Шваба не было.

Шваб кивнул, потом вышел из здания бывшей большевистской школы, где теперь располагался Шталаг 661/V (проще говоря, лагерь военнопленных) на школьный двор.

Тут скучали еще пара часовых, утро на самом деле оказалось пасмурным. Уже рассвело, оглушительно заливались соловьи, воздух вонял черемухой.

Шваб еще умылся дождевой водой из бака и только потом направился к коменданту. Комендант жил в паре улиц от школы – в отдельном доме, отобранном у какого-то местного еврея.

Унтер-фельдфебель Ганс Шваб воевал уже полтора года, и все, что он видел на этой войне, его даже не пугало, а скорее удивляло до глубины души.

Швабу было двадцать пять. Его семья уже сотню лет владела фермой под Данцигом, где Швабы выращивали трюфельных свиней. Дед Шваба сгинул еще на первой войне против русских, отец погиб уже на этой войне – во Франции. Так что за знаменитыми трюфельными свиньями с фермы Швабов сейчас приглядывали мама Ганса, да еще его младший брат, слишком маленький, чтобы отправиться на фронт. Пока что слишком маленький.

Ганс отлично помнил, как его родной Данциг в октябре 1939 года вернулся в состав Великого Рейха. Тогда были народные гуляния, все вышли на улицы и радовались, что немецкий народ снова един, повсюду были флаги со свастиками, и лица людей светились счастьем…

Ганс тогда тоже радовался, как и его отец, который еще был жив. Ганс даже вступил в НСДАП, на самом деле слишком поздно, все его друзья и знакомые вступили в партию раньше, еще до того, как Гитлер вернул Данциг в состав Рейха.

Но счастье быстро закончилось. Ганса призвали в июле 1941, через месяц после того, как СССР напал на Германию. Сам Ганс сильно сомневался в том, что СССР напал первым, но именно так было сказано по радио.

Потом было сказано, что долг немцев – помочь русским обрести свободу от еврейско-большевисткой тирании. И Ганс Шваб поехал исполнять свой долг. За последние полтора года он вдоволь насмотрелся большевистской тирании, а вот никакой свободы никому не принес. Ни немцам, ни себе, ни тем более русским.

После двух месяцев учебки Ганс Шваб оказался в 18 армии, входившей в группу сухопутных войск «Норд». Была поставлена задача взять Ленинград, по крайней мере так все тогда думали. Ганс был зачислен в штурмовики – в состав Panzergrenadier-Division, моторизированный полк, мотоциклетный взвод. При распределении учитывали личные таланты призывников, а мотоцикл Ганс водил с детства, он научился этому еще на отцовской ферме.

Первый бой – в сентябре 1941, за город Пушкин под Ленинградом. Вот тогда Ганс проказал себя, именно тогда он получил звание обер-ефрейтора и в придачу железный крест 2-го класса… Крест и сейчас был к приколот к мундиру Ганса, вот только вспоминать о том, за что он его получил, Шваб не любил. Он успел повидать много горя и боли на этой войне, и он не бежал от себя самого, как делали многие, он всё помнил. Всё, кроме того, за что его собственно наградили. Вот это Шваб хотел бы искренне забыть, просто стереть из памяти. Это было даже не столько страшно, сколько слишком дико и странно.

Пушкин был взят за час или два, а вот после этого наступать дальше штурмовикам оказалось некуда. На Ленинград они не пошли, фюрер счел необходимым просто блокировать город. Так что дивизионные танки куда-то перебросили, а Ганса со всем его полком оставили стоять в Пушкине.

Ганс тогда полагал, что ему повезло, даже умудрился съездить летом 1942 в отпуск домой. Война была рядом каждый день, большевики утюжили Пушкин артиллерией, однако Шваба Бог миловал.

Счастье резко кончилось в январе 1943, когда большевики решили пробить путь к Ленинграду и пошли в наступление. Испанские добровольцы и ᛋᛋ оказались блокированы врагом возле Колпино, полк Шваба отправили их выручать. На этот раз никакой легкой победы и никакого железного креста для Шваба уже не было. Возле какой-то разбомбленной в крошево железнодорожной станции (Ганс до сих пор не знал её названия, да и знать не хотел) мотоцикл Шваба развалило в результате попадания снаряда. Он даже не успел доехать, куда приказано, под Колпино творился настоящий ад. Пулеметчик погиб сразу, а Ганса контузило, он час провалялся в русских снегах, на тридцатиградусном морозе.

Результат – отправка в Псковский госпиталь. Впрочем, отмороженные ухо и палец Гансу врачи отрезали еще в санитарном поезде, по пути к госпиталю. За это заботливая родина дала Гансу звание унтер-фельдфебеля, а еще серебряный знак за ранение. Шваб получил круглый кусочек металла, хотя предпочел бы не его, а оставить себе ухо и палец.

Ганс теперь хуже слышал, однако палец он потерял только один, да еще на левой руке, будучи правшой, так что стрелять мог. А уж водить мотоцикл – мог тем более, хотя Ганс и пытался изображать перед врачебной комиссией обратное. Однако комиссовать Ганса домой никто не собирался. Даже отпуска отменили, как раз в связи с большевистской конратакой под Ленинградом.

Лежа в госпитале, Шваб осознал одно: возвращаться на фронт он не хочет, ни при каких условиях. Он написал своему дяде – тот был майором, комендантом лагеря для военнопленных в Вырице, а заодно генеральским зятем, так что имел связи.

Ганс искренне надеялся, что дядя поспособствует переводу Ганса в тыл, но дядя вместо этого дал Гансу протекцию в Вырицкий Шталаг, где держали советских военнопленных, и где сам дядя служил комендантом.

Так унтер-фельдфебель Ганс Шваб здесь и оказался. И сейчас он шел к своему дяде, майору Клаусу Швабу, с которым откровенно не ладил.

Час был ранний, улицы Вырицы были еще пусты. Только возле церкви торчала пара сонных полицаев.

Да еще вдали, возле леса, была видна странная процессия – оборванные и тощие русские детишки, которых из местного «сиротского приюта» (а на самом деле трудового лагеря) гнали на овощебазу. Дети работали с утра и до вечера, а тиф и голод косили их не хуже, чем большевистских военнопленных.

Шваб отвернулся, чтобы не глядеть на детей. На войну он пошел штурмовиком, но на деле полтора года прослужил в фактически полицейских частях, обеспечивая порядок в тылу. И за это время научился отворачиваться, когда нужно. А иначе на такой работе просто не выживешь.

Обиталище майора было большим крепким двухэтажным особняком, украшенным резными наличниками. Дом явно добольшевистский, при советах русские такое уже не строили.

Раньше тут жил какой-то еврей-коммунист, но его убили еще когда только взяли Вырицу, как и всех остальных местных евреев. Официально, конечно, сообщалось, что евреи все отправлены в концентрационный лагерь. Однако сослуживцы уже рассказали Гансу, что евреев просто вывели в лес и расстреляли, а трупы сожгли. И Ганс был рад, что приехал сюда позже, и что он не видел этого.

Часовой, дежуривший возле особняка, открыл Гансу ворота. Ганс было направился к дому, но вовремя заметил открытую дверь бани – в бане горел свет.

Майор обожал русскую баню, её для него топили дважды в неделю.

Майор Клаус Шваб на самом деле обнаружился а бане – пьяный и абсолютно голый. Дядя Клаус был лыс, как яйцо, носил круглые очки с огромными стеклами, у него было слабое зрение. Но в остальном – крепкий мужик в самом расцвете сил.

Последнее майор прямо сейчас доказывал делом. Перед ним на столе в предбаннике стояла опустошенная наполовину бутыль самогона, тут же лежала недоеденная картошка, соленые огурцы, сало, хлеб. На коленях у дяди Клауса сидела какая-то белокурая русская девица, тоже голая.

Мундир майора висел на гвоздике, баня давно остыла, видимо, майор уже напарился,и теперь грелся только самогоном и женской любовью.

Ганс вошел в предбанник, оглядел все творящиеся тут безобразие.

– Херр майор…

– Заходи, – перебил Клаус.

Он был на самом деле пьян, причем сильно. Рожа вся красная и явно не от парилки.

Дядя Клаус ссадил с коленей русскую девицу, нежно шлепнул её по ягодицам:

– Ступай, милая.

Девица хихикнула, умыкнула со стола целый каравай хлеба, но дядя Клаус не возражал. Потом девица схватила свой сарафан, влезла в собственные сапоги, и голая с сарафаном в руках убежала наружу.

Выходя из бани, она задела Ганса плечиком, но Ганс ничего кроме отвращения не ощутил. Он с русскими никогда не спал, у него дома была невеста.

– Садись, – приказал дядя Клаус, прикрыв свои чресла простыней и указав на свободный табурет, – Выпьем за победу Германского Рейха!

Майор налил целый стакан самогона.

Ганс сел, но на предложение выпить только мотнул головой:

– Не хочу. Я сейчас на посту.

– Ты не на посту, дурень, ты уже в бане! – дядя Клаус икнул, – Не хочешь выпить за победу Германского Рейха? Может, ты и за фюрера не хочешь выпить, м?

Вот черт. Гансу правда не хотелось сейчас пить. Это путь в никуда. Тыловики легко спиваются, легко утрачивают бдительность. Ганс уже на такое насмотрелся за полтора года. Вот эта русская девушка, с которой майор развлекался, вполне может в следующий раз майора и пристрелить, когда он также напьется. А может и зарезать ножом.

Кроме того, Гансу банально не хотелось пить в пять утра. Тем более русский самогон. Ганс был в этом смысле истинным немцем, от пива он никогда не отказывался, но крепкого алкоголя избегал с юности.

Желая вывернуться из ситуации, Ганс указал на стаканы на столе:

– Я вижу, вы уже выпили с ефрейтором Рунге, господин майор.

– Конечно, – дядя Клаус нахмурился, – Рунге – свой парень. Он в отличие от тебя пить никогда не отказывается.

Ганс вдруг разозлился. Смотреть на дядю в таком виде было мерзко. А еще Ганс понял, что его сюда вызвали для развлечения, в качестве собутыльника. Прямо как ту русскую девку, которую майор позвал для утех. Вот это Ганса просто напросто взбесило.

– Да, Рунге любит выпить, – выпалил Ганс, – Если бы он исполнял свои обязанности также, как пьет – ему бы цены не было, господин майор!

Дядя Клаус на это просто пожал плечами. Потом ухнул полстакана самогона.

– Ты давай брось своих «майоров», – попросил дядя, – Мы с тобой сейчас родственники, забудь про субординацию. И про Рунге я слышать ничего не желаю. Я тебя не для того позвал. Рунге исполняет свои обязанности…

Вот эта фраза Ганса окончательно добила. Ганс сейчас сам себя не узнавал. Возможно дело было в том, что он еще не до конца проснулся, но он вдруг брякнул:

– Рунге просто подонок. Он никаких обязанностей не исполняет, дядя. И ты это отлично знаешь. Рунге же лагерный фельдшер, здоровье русских пленных – его ответственность. Но русские мрут от тифа сотнями, а Рунге не делает ничего. Еще месяц назад у нас было 1 322 пленных, сейчас их чуть больше тысячи. Сколько их останется к осени?

– Да хоть бы и нисколько, – дядя Клаус закусил соленым огурцом, – Нам-то какое дело? Главное, чтобы эти русские свинособаки работали…

– Они все хуже работают, – перебил Ганс, – А скоро не смогут совсем.

– Это ничего, – отмахнулся дядя, – Если эти сдохнут – фюрер пришлет нам новых на замену. Русских в России еще много. Да и что Рунге может сделать? Лечить их лекарствами? Лечить русских? Где мы возьмем столько лекарств? У Рунге их нету, у меня тем более.

– Рунге много что может сделать, – не унимался Ганс, – Покончить с вшами, обеспечить пленным хотя бы помывку раз в неделю, дезинфекцию, карантин для заболевших, нормальное питание, освобождение от работы, временное, конечно… Я же писал тебе рапорты, дядя!

Это было правдой. Ганс и правда написал целых два рапорта. Вот только не получил на них никакого ответа. Дядя был компанейским человеком, но от неприятных ему тем всегда просто уходил. А сейчас вдруг уходить не стал, видимо, сказался плескавшийся в майоре самогон. Сейчас вместо этого дядя рассвирепел.

– Да читал я твои рапорты! А потом отправил вон туда, – дядя указал в сторону парилки, – В печку! Рапортом очень хорошо растапливать дровишки, мой дорогой племянник. Ублюдок ты неблагодарный. Я отмазал тебя от фронта, я спас твою жизнь, и вот твоя благодарность. Мало того, что не хочешь со мной выпить, так еще и срешь мне в душу своими рапортами! Ты понимаешь, что ты своей писаниной подставляешь не только себя, но и меня? Ты вообще в курсе, что тобой уже интересуется гестапо?

Последнее слово дядя, несмотря на ярость, произнес вполголоса, сказался старый инстинкт самосохранения. Вот про гестапо точно лучше не орать, это понимал даже пьяный майор.

А Ганс перепугался:

– Что? Гестапо? Как, зачем…

Дядя Клаус чуть успокоился, поправил простыню, прикрывавшую его телеса, закурил папиросу.

– Да! Гестапо. Представь себе, не ты один умеешь писать, мой дорогой Ганс. Про тебя тоже понаписали много интересного. И благодари Господа, что написали сначала мне, я, естественно, все доносы на тебя отправил в ту же печку, что и твои рапорты по поводу русских. Вот только, похоже, что теперь твои недоброжелатели решили натравить на тебя гестапо, и тут я уже бессилен. Ты совсем сошел с ума, Ганс. Ты отдаешь русским пленникам свой хлеб, уже три недели. Ты дал им мыло, которым тебя снабдил фюрер. Тебя, скотина ты неблагодарная! А не русских. Ты освободил от работ тридцать человек на прошлой неделе, хотя эти русские были в состоянии работать! А вчера… Вчера ты вместо работ повел русских на помывку к реке. Правда это всё? Правда или нет? Отвечай!