Текст книги "17 мгновений рейхсфюрера – попаданец в Гиммлера (СИ)"

Автор книги: Альберт Беренцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Откуда вы, Богданов? – спросил я по-немецки.

– Минск.

– Белорус?

– Нет, я русский. Я родился в Ленинграде.

«Leningrad» он произнес чуть ли не по слогам, видимо, для доходчивости. Как будто я или Гиммлер не знают, что такое Ленинград.

Я не стал продолжать допрос, а просто милостиво кивнул Богданову.

– Ты идешь с нами, Богданов.

Я махнул рукой, двое эсэсовцев открыли передо мной двери конференц-зала.

Зал в «Шарите» был роскошным – беломраморные колонны, стулья все мягкие, большая сцена для докладчиков.

Оно и неудивительно, это же партийная клиника НСДАП, да еще находящаяся в ведении крупного университета, так что здесь проходили важнейшие научные конференции по вопросам медицины. А еще тут висел огромный портрет Гитлера и несколько вертикальных красных флагов-хоругвей с черными свастиками в белом круге. Довольно забавное оформление для места, где одни враги Гитлера собрались говорить с другими.

В центре зала по моему приказу поставили стол, возле него – стулья, на столе я для солидности переговоров приказал поставить коньяк и положить колбасу, без такого и переговоры не переговоры.

Мятежные военные уже были здесь: десяток мужиков в мундирах цвета фельдграу. Один-единственный был в гражданском черном костюме. Интересно, это еще кто?

Вольф чуть заметно кивнул мне на Ольбрихта – высокого генерала. Ольбрихт оказался человеком примечательным, с генеральскими погонами, с железным крестом на вороте и еще кучей наградных планок на мундире. Плешив и в очках. Но взгляд умный и безжалостный, и ни толики страха в глазах. Вот этому точно палец в рот не клади.

Я решительно направился к столу. Один из военных, увидев Айзека, не сдержался и вскинул руку в нацистском салюте. Но тут же засмущался своего движения, а его товарищи поглядели на офицера неодобрительно.

– Так-то вы приветствуете своего фюрера! – тут же начал негодовать Айзек, – Мое сердце обливается кровью, когда я вижу, что элита Рейха, что мои верные генералы решили предать меня! Еще и в такой момент. В момент, когда многие сыны нашей нации честно отдают жизни за фюрера на фронте. Вам должно быть очень стыдно, господа.

– Простите, фюрер, мы думали вы погибли… – начать мямлить один из генералов Вермахта.

Но Ольбрихт перебил:

– Спокойно, господа. Это не фюрер. Это двойник. Гиммлер просто пудрит нам мозги.

– Да как вы смеете? – в ярости заорал Айзек.

Даже засучил в воздухе ручонками, прямо как настоящий Гитлер. Я восхищался Айзеком, актерского профессионализма ему было не занимать.

– Тихо, мой фюрер, – гаркнул я на Айзека, – Ольбрихт прав, вы не Гитлер.

Я честно не видел ни одной причины выдавать Айзека за настоящего фюрера перед генералами. Во-первых, ясно, что Ольбрихта такой туфтой не проведешь. Это тебе не тупой эсэсовец из механизированных полков Лейб-Штандарте. Во-вторых, разыгрывать комедию перед Ольбрихтом нет смысла. Ольбрихт мне и нужен, чтобы помочь изменить гитлеровскую политику. А для этого придется признать, что фюрер умер. Ну или катается где-то по Берлину при смерти.

Айзек в ответ на мое заявление обиженно открыл рот, такое ощущение, что собрался даже наорать на меня, как Гитлер бы наорал на Гиммлера. Но актер вовремя опомнился и закрыл рот обратно. И слава Богу – а то бы пришлось съездить ему по морде, чтобы показать генералам, что двойник фюрера под моим полным контролем.

Офицеры Вермахта тем временем обеспокоенно переглянулись.

– Благодарю за честность, – кивнул Ольбрихт, – Хорошее начало.

Рожа у Ольбрихта становилась все более суровой и решительной с каждой секундой. А еще он упорно отказывался именовать меня рейхсфюрером. Неужели действительно думает, что сможет меня арестовать или убить прямо здесь? Неужели уже списал меня со счетов? Если так – то очень зря.

Военные теперь во все глаза пялились на Айзека, каждый явно мысленно сличал его с Гитлером и искал отличия. Ну теперь-то, когда я сам признался, что Айзек – не Гитлер, им это будет легко. А вот без моей подсказки хрен бы большинство из них догадалось. Гитлер был их божеством, я прямо чувствовал, как им всем хотелось зигануть, как только мы вошли в зал. Немцы были в этом смысле отлично выдрессированы, сам образ Гитлера внушал им бессознательный страх.

– Где настоящий Гитлер, генерал Ольбрихт? – поинтересовался я.

Ольбрихт нахмурился:

– По моей информации – мертв.

– Не-а. Вы ошибаетесь. Гитлер на самом деле при смерти, ведь я сам стукнул его головой о светильник, вот этими вот самыми руками. Но он пока что еще жив. Его охрана во главе с Раттенхубером похитила его и куда-то увезла. И я надеялся, что фюрер попался вам, генерал. А если это не так – то у нас с вами проблемы, серьезные.

От моих слов генералы сначала впали в ступор, потом несколько военных заговорили разом…

– А где фюрер?

– Выходит, он жив?

– Гиммлер пытался убить Гитлера? Не верю!

– Нужно немедленно вернуть войска в казармы…

– Глупости! Надо найти Гитлера и закончить начатое!

Кто-то мрачно качал головой, кто-то побелел, а чей-то адъютант уже полез за пистолетом, явно с неприятными для меня целями…

– Спокойствие, господа, – заткнул всех Ольбрихт, – Угомонитесь, прошу вас. Я рассматривал и этот вариант – вариант, что Гитлер просто ранен. Но тут надо бы по-хорошему разобраться. А в казармы мы возвращать никого не будем. Мне кажется, мы уже зашли слишком далеко, чтобы отыгрывать всё назад.

– Именно так, – я согласился с Ольбрихтом, – Назад отыгрывать некуда. Если Гитлер оклемается и предъявит себя германской нации – вы все будете болтаться на виселицах. И я тоже. А мне не хотелось бы подыхать, тем более в вашей компании, фольксгеноссе.

Я указал на генеральского адъютанта, того самого, у которого руки чесались расстегнуть кобуру.

– Ольбрихт, напомните вашим людям: если я пустил вас сюда с оружием – это не значит, что за него можно хвататься. Клиника, напоминаю, окружена частями ᛋᛋ. И внутри набита ими же. Так что если в меня полетит хоть одна пуля – никто из вас отсюда живым не выйдет.

– Вы гарантировали нам всем безопасность, – обиженно ответил Ольбрихт, – Но вы правы. Мы пришли говорить, а не стрелять друг в дружку. Эрнст, оставьте ваш пистолет в покое.

Эрнст, уже пожилой мужик с погонами гауптмана, в ответ одарил Ольбрихта белоснежной улыбкой. И пистолет трогать больше и правда не пытался. Однако меня этот Эрнст все еще серьезно напрягал, он мне не нравился. Вот этот явно отморозок и радикал.

И определено готов помереть, забрав с собой в могилу, например, Гиммлера, то есть меня. У этого ублюдка рожа человека, который полагает себя рожденным для подвигов – вот таких я с детства не перевариваю.

– Рад, что мы вернулись в конструктивное русло, – кисло заметил я Ольбрихту.

– Не вернулись, – отрезал Ольбрихт, – Не стройте иллюзий. Я лично не верю, что вы пытались убить фюрера. Вы нам лжете.

Ну а это уже ожидаемо. Понятное дело, что я для них монстр и чудовище во плоти, понятное дело, что от Гиммлера ничего хорошего не жди. Гиммлер добавляет себе детскую кровь в овсянку каждое утро – по крайней мере, смотрели на меня военные так, как будто я и правда это делаю. И их можно было понять. Гиммлер и правда конченая мразь, с этим никто не поспорит. Вот только я оказался теперь в его теле, и я не намерен был терпеть такого отношения ко мне…

– Хотите доказательств? – поинтересовался я.

– Хах, – Ольбрихт сухо хмыкнул, – Можно подумать, вы способны их дать!

Я кивнул моему адъютанту Гротманну.

У Гротманна на такой случай как раз был с собой мешок – прямиком из больничного морга. Сейчас Гротманн открыл мешок и высыпал на стол круглые предметы, напоминавшие весом и формой спелые арбузы. Но это были не арбузы, а аккуратно отделенные от тел головы: рейхсляйтера Бормана и рейхсминистра Шпеера.

Шеи голов были подвязаны бинтами, чтобы не запачкать стол, у Бормана рожа застыла в посмертной гримасе ужаса, пуля пробила ему лоб. А вот Шпеера, которому я стрелял в лицо, узнать можно было только с трудом – разве что по сохранившемся рту, ушам и одному глазу.

Головенка Бормана тут же покатилась по столу и уперлась в бутылку коньяка, голова Шпеера со стола чуть не упала, так что Гротманну пришлось её ловить.

Военные заахали, кто-то выругался, а кто-то забормотал начало «Отче нашего».

А Ольбрихт удивленно поднял брови.

– Узнаете? – поинтересовался я, – Или мне надо было подписать эти головы?

Ольбрихт на миг утратил дар речи. Потом облегченно выдохнул:

– Не нужно. Тут и без подписей ясно. Борман и Шпеер. Но черт побери…

Вот теперь генералы были дезориентированы полностью. Никто больше ничего не понимал. Такого хода от Гиммлера явно не ждал никто.

Надо было ковать железо, пока горячо, так что я решил вогнать вояк в еще больший шок.

– Геббельса сюда! – потребовал я.

Мой адъютант Брандт тут же бросился в коридор и отдал распоряжения. Геббельса мы хранили в одной из подсобок рядом с конференц-залом. Двое моих эсесовцев втащили министра пропаганды в зал, Геббельс все еще был избитым, окровавленным, в наручниках и с заткнутым тряпкой ртом.

Рейхсминистр сопротивлялся, упирался ногами в пол, как козлик, которого тащат на бойню. Зато он, в отличие от Шпеера и Бормана, пока что был живой и даже с головой на плечах.

– Узнаете? – снова спросил я.

На этот раз кто-то из генералов расхохотался, а другой в ужасе перекрестился.

– Ну-ка освободите Геббельсу рот, – потребовал я, – Пусть поучаствует в наших переговорах!

Изо рта Геббельса извлекли тряпку, но Геббельс сначала только хрипел и плевался. Лишь когда мой адъютант Брандт поднес рейхсминистру стакан воды – Геббельс набрал воду в рот, потом выплюнул, потом схаркнул кровавой слюной, а потом заорал:

– Это не Гиммлер! Что вы стоите, тупицы? Убейте его. Это не Гиммлер! Бес вселился в нашего рейхсфюрера…

– Ну хватит, – распорядился я, – Этот способен болтать бесконечно, так что верните тряпку на место.

Геббельсу снова забили в рот тряпку, на этот раз еще глубже, а потом утащили хрипящего министра вон.

Я сурово оглядел шокированных генералов.

– Вопросы?

Вопросов не нашлось.

Заговорил Ольбрихт, но это был не вопрос, а утверждение:

– Значит, вы и правда убили Гитлера…

– Пытался убить, – перебил я, – Но увы – фюрер жив. И неизвестно где. Надо его найти и ликвидировать, это наша с вами первейшая задача.

Ольбрихт на это печально покачал головой:

– «Наша»? Вообще мы пришли сюда принять вашу капитуляцию, рейхсфюрер, а не выслушивать от вас постановку задач.

– Что? Капитуляцию? – я нервно расхохотался, – Капитуляцию? Да вы с ума сошли! Ольбрихт, друг мой, у меня мои верные ᛋᛋ. И каждый из моих парней готов умереть за меня и фюрера. А фюрер…

Я указал на Айзека.

– … Фюрер тоже у меня, как видите. Немцы считают фюрером его! А еще вы можете заметить, что я совершенно нетерпим, когда мне перечат. Поглядите еще раз на эти головы на столе, Ольбрихт. Вы хотите, чтобы ваша собственная башка составила компанию Борману и Шпееру, м? Или предпочитаете отправиться под арест с доктором Геббельсом?

Ольбрихт явно мучительно размышлял, на миг повисло молчание.

Потом кто-то из генералов потребовал:

– Да уберите уже со стола эту гадость! Господа, побойтесь Бога. Меня лично тошнит глядеть на Бормана рядом с колбасой.

Он, пожалуй, был прав: голова Бормана и правда откатилась от бутылки коньяка и теперь лежала рядом с тарелкой колбасной нарезки. Я был уверен, что эту колбасу никто из присутствующих теперь точно в рот не возьмет.

– Уберите, – кивнул я Гротманну.

Адъютант тут же покатил головы к краю стола, они упали в мешок, который уже держал наготове другой мой адъютант.

А Ольбрихт тем временем вышел из ступора:

– Ну ладно. Я готов выслушать ваши требования. Но после того, как вы ответите мне на один вопрос.

– Спрашивайте, – милостиво разрешил я.

– Кто вы, собственно, такой? – прямо поинтересовался Ольбрихт, – Геббельс сказал правду. Вы не Гиммлер. Вы не можете быть Гиммлером. Настоящий рейхсфюрер бы никогда не выступил против Бормана или Геббельса, про фюрера я уже даже не говорю. Так кто вы?

Вот блин. Опять этот проклятый вопрос. И я понятия не имел, что на него отвечать. Я все продумал, а вот это – нет. Само собой, утверждать что я Гиммлер будет просто глупо: никто не поверит. Эти генералы же не идиоты, а Ольбрихт вообще явно тот еще умник. Но и признаться, что я русский попаданец я не мог, эти люди же патриоты Германии.

В отличие от Бормана, который заботился только о себе любимом, эти генералы с русским попаданцем сотрудничать не будут ни при каких условиях. И о перемирии со Сталиным, если я признаюсь, тоже можно будет забыть – поняв мои истинные цели, генералы Вермахта на мир не пойдут никогда. И подчиняться русскому тоже не будут. Эти господа скорее сдохнут, эти принципиальные.

Однако пока я размышлял над ответом, меня уже избавили от необходимости отвечать.

Эрнст, тот самый генеральский адъютант, который уже пытался ранее выхватить пистолет, вдруг громко заявил:

– Господа, а какая разница Гиммлер это или не Гиммлер? Кем бы он ни был – логично его прикончить. Вместе с фальш-фюрером! Делать дело, так до конца. За Рейх! За германский народ!

Эрнст стремительным движением профессионального ковбоя выхватил из кобуры пистолет, грянул выстрел. Меня обожгло острой болью, Эрнст попал в цель. Еще до того, как мои люди вообще сообразили, что происходит – Эрнст выстрелил второй раз, теперь уже в Айзека.

Генерал от инфантерии Фридрих Ольбрихт, в реальной истории выступил против Гитлера 20 июля 1944, расстрелян в тот же день после провала заговора.

Три приказа рейхсфюрера, Берлин, 1 мая 1943 11:03

Я уставился на мою руку, всю в крови. Значит, рука. Рука это хорошо, это не сердце или голова. Я смогу выполнить мой долг даже с одной рукой!

Но боль была дикой – будто я сунул эту руку в печку.

А вот вторая пуля Эрнста угодила в бутылку коньяка на столе, бутылка разлетелась на осколки, а пуля ушла в тяжелую столешницу, застряв в ней.

Эрнст явно был отличным стрелком, вот только слишком торопился. Потому и промазал оба раза. А третьего выстрела ему сделать никто не дал, на Эрнста налетели генералы, ствол у него уже отобрали.

– Да вы с ума сошли! – орал Ольбрихт.

Айзек на всякий случай спрятался за спину Вольфа, мой адъютант Брандт уже бросился к хозяйской руке:

– Дайте взглянуть, рейхсфюрер.

Остальные мои адъютанты похватались за оружие, в конференц-зал ворвались человек десять автоматчиков. Но никто из военных больше глупостей делать не пытался.

– Отставить, – приказал я, – Все в порядке.

Брандт тем временем осмотрел мою руку. Брандт же вроде врач. Не только группенфюрер ᛋᛋ, но и генерал военно-медицинской службы.

– Пошевелите пальцами, шеф.

Я пошевелил. С пальцами все было в порядке, но вот с тыльной стороны ладони хлестала кровища, так много, что меня даже замутило.

– Рука не пробита, – сообщил Брандт, – Просто царапина. Опасности никакой, но надо продезинфицировать.

Увы, но коньяка для дезинфекции больше нет – этот подонок Эрнст уничтожил бутылку. Зато на столе нашлись матерчатые салфетки, Брандт приложил одну мне к руке.

– Зажмите, герр Гиммлер.

Я зажал рану, и стало еще больнее, а салфетка вся тут же покраснела.

– Мы вроде в проклятой больнице, – напомнил я Брандту, – Тут должны быть дезинфицирующие средства.

– Я немедленно принесу спирт, – пообещал Брандт, – И приведу вам хирурга.

Брандт тут же покинул конференц-зал, а моя дочка тем временем впервые за все «переговоры» подала голос:

– Папа, он хотел тебя убить!

Ну тут не поспоришь. А девочка в своей мстительности определенно пошла в Гиммлера. Отрезанные головы Бормана и Шпеера её не тронули, а вот покушение на отца явно шокировало. Оно и неудивительно: в её возрасте каждый считает своего папу бессмертным.

Ольбрихт был мрачнее тучи:

– Мы приносим наши извинения, хм…

– И я их принимаю, – ответил я, – Как зовут этого героя?

– Гауптман Юнгер, – представился Эрнст, одарив меня белоснежной улыбкой, – И я о своем поступке не сожалею. И не извиняюсь. Будь у меня третий выстрел – я бы вас угрохал, господин Гиммлер. Или не Гиммлер, или кто вы там. Неважно.

– Пока что вы «угрохали» только бутылку коньяка, гауптман, – процедил я, – А могли бы, учитывая вашу «меткость», и мою дочку!

– Ну и зачем вы притащили вашу дочку сюда? – парировал Юнгер.

Этот за словом в карман не лез. И не боялся.

Меня такое совершенно не устраивало. Я был ранен в левую руку, правая мне все еще верно служила. Я протянул её:

– Пистолет.

Гротманн тут же вложил мне в руку пистолет, даже снял с предохранителя.

Я быстрым шагом обошёл стол, разделявший меня с генералами, подошёл к Юнгеру.

– Послушайте, если… – начал было Ольбрихт.

Но закончить он не смог, дальнейшая его фраза потонула в грохоте выстрела. Я шмальнул Юнгеру прямо в его белоснежную улыбку, зубы Юнгера разлетелись по полу, гауптман рухнул на пол, лицом вперед, кровь брызнула прямо на генеральские мундиры стоявших рядом военных.

Я для верности вогнал еще две пули Юнгеру в башку, потом пнул его труп ногой.

Я теперь уже не испытывал никаких душевных терзаний, я быстро учился. Да и кроме того: вот этот подонок пытался меня лично убить. И прямо помешать моему плану мира с СССР!

Я воздел ввысь здоровую руку с пистолетом, генералы вжали головы в плечи, как перепуганные цыплята.

– Ладно, господа, вы меня раскусили, – провозгласил я, – Вы правы. Я не Гиммлер. Я хуже! И я не потерплю более никакой дерзости в мой адрес. И никаких попыток лишить меня жизни тем более. Это ясно?

Генералы закивали.

А вот мои люди, кажется, были смущены еще больше военных. Рожа Вольфа была такой белой, что из неё можно было сейчас делать мел. Гротманн глупо ухмылялся. Айзек забыл, что он Гитлер и явно хотел оказаться подальше отсюда. Моя дочка вроде единственная была в восторге.

– Садитесь, господа, – предложил я.

* * *

«Господа» сели, но не все. Я потребовал от Ольбрихта выгнать всех лишних генералов. На мой взгляд депутация военных была слишком уж представительной, я не намерен был озвучивать мои планы всем им.

Так что теперь, когда я закончил представление моей крутизны и отмороженности, в конференц-зале остались только: сам генерал пехоты Фридрих Ольбрихт, который претендовал на должность военного министра, старенький отставной генерал-полковник Людвиг Бек (этот претендовал ни много ни мало на должность и.о. президента Германии), фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен (которого мятежники уже успели назначить верховным главнокомандующим и заодно рейхсфюрером ᛋᛋ вместо меня) и Карл Гёрделер – единственный мужик в гражданском, его заговорщики планировали поставить канцлером. Проще говоря, Гёрделер был им нужен, чтобы их классическая военная хунта не выглядела, как хунта.

Вот с этой четверкой самых серьезных мятежников я и был готов обсуждать дальнейшее, а всех остальных решительно выгнал. И дохлого Юнгера тоже унесли, как и осколки от бутылки коньяка – вместо них нам принесли бутылку целую и непочатую. А еще пришел врач и сделал мне нормальную перевязку на левой руке. Даже предлагал обезболивающее, но я отказался, мне сейчас была критически нужна свежая голова.

Из своих людей я оставил в помещении только Вольфа и адъютантов. И еще Ивана Богданова – инженера-остарбайтера, который сам не понимал, зачем он тут находится.

Ольбрихт сейчас как раз недовольно глядел на Ивана, на синюю нашивку «OST» на его спецовке.

– Я могу узнать, что тут делает этот человек?

– Можете, – подтвердил я, – Можете даже ознакомиться с моим приказом.

Поданный адъютантом приказ тут же лег на стол перед Ольбрихтом.

Ольбрихт глянул в приказ, и глаза полезли у него на лоб.

– Вы шутите что ли? «Ост-отряды стражей Берлина»? Из славянских остарбайтеров? С оружием и бронетехникой⁇ Под руководством рейхсфюрера???

– Вы все поняли совершенно верно, – кивнул я, – Приказ пока что не подписан, как видите. Но в случае необходимости – раздам всем остарбайтерам в городе оружие. Оружия у меня на складах ᛋᛋ полно. И все указания я уже дал. Так что если я вдруг помру, мои люди этот приказ немедленно выполнят.

Ольбрихт мрачно покачал головой:

– Но ведь они разнесут город. Это же будут неподконтрольные банды. Это шантаж?

– Это шантаж, – тут же согласился я, – И если вы считаете, что я блефую…

Я приказал Вольфу:

– Дай русскому оружие.

Вольфа перекосило от такого указания, но свой пистолет он покорно из кобуры достал и протянул Богданову.

А вот Богданов растерялся.

– Возьми пистолет, – потребовал я от Богданова на чистейшем русском языке.

На этот раз Ольбрихт вскочил на ноги, а Вольф прямо ахнул.

Вот это всех присутствующих шокировало даже больше, чем когда я самолично казнил Юнгера.

Это, конечно же, была крайне рискованная тактика, но я полагал её верной. Надо наворотить побольше шока, внести в головы моих «друзей» и «врагов» побольше смуты. Этот мой единственный шанс выжить и удержаться сейчас. Ибо сам-то я отлично сознавал мое положение, несмотря на все понты.

Все ключевые объекты Берлина у мятежников под контролем, и военные, и гражданские. Главных вождей Рейха я самолично отправил прямиком в ад, чем оказал военным неоценимую услугу. А сам я в теле Гиммлера, и если меня повесят, то никто и слезинки не прольет. Это уже не говоря о том, что Гиммлер без фюрера никто и звать его никак. У военных банально больше сил в Берлине, по этому поводу я тоже не обманывался.

Так что единственная доступная мне сейчас тактика – тактика обезьяны с гранатой. Пусть они все обделаются, пусть не знают, чего от меня дальше ждать, пусть понимают, что у них два варианта – или союз со мной, или такое море проблем, что они в нем захлебнутся.

И вот в свете всего вышеперечисленного: идея еще вдобавок заговорить по-русски показалась мне логичной и здравой. Если Ольбрихту после переговоров со мной потребуется помощь психиатра, вот тогда я буду считать переговоры полностью успешными.

– Бери пистолет, – повторил я.

Теперь Богданов пистолет взял. Правда не знал, что с ним дальше делать.

– Ну вот, начало положено, – констатировал я, уже по-немецки, – Первый остарбайтер оружие получил. Он уже не остарбайтер, а натуральный «осткригер»! Ну и что мне помешает раздать оружие остальным сотням тысяч, м? Кстати, вот еще один приказ…

Я кивнул, и Брандт положил на стол перед Ольбрихтом очередную бумагу.

– Это по поводу заключенных тюрем и концлагерей, – пояснил я, пока Ольбрихт читал, – Их я тоже могу выпустить за час. Всех. И каждого снабдить оружием, хоть даже паршивым или трофейным.

– Короче говоря, вы обещаете нам тотальную катастрофу, – усмехнулся «канцлер» Гёрделер, – Мы верно вас поняли?

– Верно, но вы еще не до конца осознали глубину катастрофы, – ответил я, – Вот еще один приказ…

Этот приказ был уже войскам ᛋᛋ – немедленно сняться с фронта и идти на Берлин, чтобы покончить с военщиной, предавшей фюрера и национал-социализм.

– Этот приказ я не просто передам по инстанциям, а зачитаю по радио, – пообещал я, – Точнее говоря: мой карманный фюрер зачитает, голосом Гитлера. И ни один эсэсовец его выполнить не откажется, я вас уверяю. Геббельс тоже у меня, как вы могли заметить, господа. Сейчас он скрипит зубами и плюется, но стоит моим профессиональным палачам с ним поработать – и рейхсминистр станет покорнее собачки. И присоединит свой голос к голосу фюрера. И тогда вам точно конец.

Ольбрихт стал мрачнее тучи, но тем не менее ответил вполне спокойно:

– Не забывайте, что Дом Радио в наших руках.

– Пока что в ваших руках, – парировал я, – Я могу отбить его в любой момент. Сил у меня хватит. Вот теперь можете паниковать, господа. Вашему делу конец. Стоит мне пожелать – я залью Германию кровью! И обращу Рейх в первозданный хаос! Так что времена Веймара вы будете вспоминать с ностальгией.

А вот теперь я добился эффекта. Мятежники явно были дезориентированы полностью. Они понятия не имели, что теперь делать, это было заметно по лицам и общей нервозности. Но я решил добить их, постучав пальцем здоровой руки по бумаге с последним приказом:

– Кстати, тут пока что вписано только имя одного генерала Ольбрихта, с указанием уничтожить его самого и всю его семью. Но теперь, когда я знаю ваши имена, господа, я, конечно же, добавлю в этот приказ каждого из вас лично. Так что могу утешить вас – хаоса, который воцарится в Рейхе, если я опубликую эти три приказа, вы уже вероятно не увидите. Потому что будете мертвы.

Повисло молчание.

Бунтовщики переглянулись.

– Нам нужно посовещаться… – осторожно произнес Ольбрихт.

– Мда? – усомнился я, – А вы не забыли случайно, что у нас идет война, что русские уже отбили Курск, что англо-американцы наступают в северной Африке? А про то, что Геринг сейчас неизвестно где и неизвестно чем занят, помните? А про Гитлера, который еще жив?

Я, естественно, уже успел ознакомиться с общей ситуацией на фронтах, хотя карты пока не смотрел.

– Некогда совещаться, – подытожил я, – Либо мы дальше действуем вместе с вами, либо и вы, и я проиграете. И Рейх тоже проиграет!

Вообще, хорошенькое дело. Поражение Рейха так-то и было моей истинной целью. Вот только, чтобы достичь её, мне сейчас критически был необходим союз с мятежными генералами. Я не строил никаких глупых детских иллюзий. План раздать оружие остарбайтерам, да еще выпустить из тюрем и концлагерей всех заключенных годился, чтобы напугать Ольбрихта и его корешей. Но к победе СССР в войне очевидно не вел.

В случае попытки реализовать этот план меня вероятно просто сразу же пристрелят, тот же Вольф, например, либо кто-то из моих адъютантов. И на этом все и закончится. Сейчас-то Вольф думает, что я просто блефую, но его и то корежит. А если он поймет, что я реально собрался раздавать оружие «рабам» – он медлить точно не станет, просто пустит мне пулю в башку. Или сбежит от меня подальше, а пулю в башку мне пустит уже кто-то похрабрее Вольфа. О том, что ᛋᛋ снимется с фронта и пойдет воевать против Вермахта, вообще и речи не шло. Человек, отдавший в воюющей Германии такой приказ, сдохнет уже просто автоматически.

Так что весь мой план – просто пыль в глаза. Но должно сработать, Ольбрихт же сейчас в сложном положении. Его мятеж явно готовился уже давно, но известие о смерти фюрера застало заговорщиков врасплох. Они все еще растеряны, это заметно. Планы у них есть, но это пока смутные планы, без конкретики. И это должно позволить мне обратить планы мятежников в мои собственные, навязать им мою конкретику. Вот на что я рассчитывал.

Когда я закончил мою агитационную речь, Ольбрихт устало воззрился на своих «коллег» по заговору:

– Мнения, господа?

Первым отозвался «главнокомандующий» Вицлебен:

– Какие тут могут быть мнения? Этот человек, кем бы он ни был, не желает блага для Германии. Но он дал нам слово, что нас не тронут! Так что я предлагаю просто уйти.

Меня такая реакция развеселила:

– Уйти вы, конечно, можете, господин фельдмаршал. Вот только долго ли проходите – другой вопрос. А что касается блага Германии, то поймите, что я хочу его не меньше вашего. С одной ремаркой: мне не нужна Германия, если ей управляю не я. Вот и вся моя позиция. Говорю вам её честно, как есть.

Вицлебен на это просто пожал плечами:

– Я военный человек, я привык говорить прямо. Так что за честность спасибо. Но ваша честность мне не по вкусу. Это честность лавочника! Гиммлер вы или не Гиммлер – но точно не офицер. Гиммлер офицером никогда не был! Так что я с вами дела вести не намерен, после ваших угроз.

Вот блин. Неужели я попал впросак? Хотя скорее нет. Вицлебену просто на все плевать. По нему видно: человек хочет красивой смерти. На политику он просто клал с прибором. Да и толкового политика из него не выйдет. Если мы все-таки договоримся, то надо бы этого Вицлебена слить, чем скорее, тем лучше.

Вторым выступил «канцлер» Гёрделер, этот был, к счастью, настроен на компромисс:

– Думаю, мы должны попытаться найти общий язык с хм… герром Гиммлером. У нас наверняка найдутся общие цели. Свободная демократическая Германия, роспуск и запрет нацистской партии, мир в Европе. Разве не для этого мы сейчас здесь? Такой исторический шанс выпадает раз в столетие. Глупо было бы им не воспользоваться лишь на основании того, что герр Гиммлер… не в себе.

Вот Гёрдлер уже говорил, как политик, даже слишком как политик. Проще говоря: пудрил мне мозги.

Однако я милостиво кивнул и заверил его:

– Ваши цели – и мои цели тоже, господин Гёрдлер.

«Канцлером» я его естественно называть не стал. Я полагал канцлером Германии себя и только себя. И рейхсфюрером, кстати, тоже.

Последним заговорил отставной генерал Бек, этот был совсем стареньким, голос у него был тихим и дребезжал:

– Я в целом согласен с Гёрдлером. Вот только прежде чем пожать руки – неплохо бы знать, кому именно ты её пожимаешь. Мне, как и всем остальным, очевидно, что вы не Гиммлер. Ответьте на вопрос, кто вы такой. И тогда мы уже сможем принять решение, взвешенное и разумное.

Ольбрихт вздохнул, вроде облегченно, а вроде и с сожалением:

– В общем, переговорам быть, господа.

Вицлебен тут же чинно поднялся на ноги:

– В таком случае вынужден вас оставить. Мне неинтересны переговоры с палачом и врагом Рейха! Еще и с явно сумасшедшим.

Я указал на дверь:

– Мы тут никого силком не держим, фельдмаршал.

Вицлебен отвесил всем пафосный поклон, а потом строевым шагом двинулся к выходу, громко стуча фельмаршальскими шпорами.

Я вдруг осознал, что Вицлебену еще и наверняка обидно, что он так и не стал рейхсфюрером ᛋᛋ. Фельдмаршал явно предвкушал, как он меня расстреляет лично, а потом воссядет в моем кабинете. А без такого людям типа Вицлебена и в мятеже участвовать неинтересно. Поэтому логично, что Вицлебен ушел, как только стало ясно, что расстреливать меня не будут.

Надо бы взять фельдмаршала на заметку. В качестве подчиненного он мне совсем не годится, зато его можно будет потом использовать против Ольбрихта и всей его антифашисткой хунты.

Фельдмаршал хлопнул дверью, буквально, и после этого уже начались наконец полноценные переговоры.

От вопроса, кто же я такой на самом деле, я ушел. Правда не слишком изящно:

– Немецкий народ считает меня Гиммлером. Моя дочка считает меня Гиммлером, как вы сами только что убедились. Мои люди считают меня Гиммлером. Я ведь Гиммлер, Вольф?

– Так точно, – не слишком искренне покивал Вольф, – Гиммлер.

– Ну вот видите. Так чего же вам еще надо, господа? Раз все уверены, что я Гиммлер – значит, я обладаю его властью и полномочиями. Этого достаточно. А странности моего поведения объясню вам позже. Когда буду уверен, что мы с вами не враги.

Крыть это Ольбрихту было нечем, а время поджимало, так что мы перешли к обсуждению формы правления. Заняло это пару минут, я, разумеется, сразу же предложил «Бормановский» план, как самый логичный. Ближайший месяц сохраняем фюрера, роль которого будет играть Айзек, меня сохраняем в должности рейхсфюрера. Спорить с этим взялся только Ольбрихт, но Бек и Гёрдлер поддержали мое предложение, понимая, что мой вариант – единственный, позволявший сохранить стабильность в Рейхе.