Текст книги "17 мгновений рейхсфюрера – попаданец в Гиммлера (СИ)"

Автор книги: Альберт Беренцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Казни заключенных со вчерашнего дня запрещены, – напомнил коменданту Гротманн, – Вы же читали приказ.

– А это формально не казнь, штандартенфюрер, – оправдался Зурен, – Формально это предотвращение побега. А вчерашний приказ я соблюдаю, у нас в этом смысле строго. Тем не менее, я просил построить нам газовую камеру, как в Аушвице, я уже много раз подавал рейхсфюреру рапорты, что расстреливать больных или старых, или отказников от работ слишком дорого и долго. Патроны следует тратить на вражеских солдат на фронте, а не на эту шваль. Если рейхсфюрер позволит, я даже готов показать ему место, где можно построить газовую камеру, я уже даже произвел все расчеты…

Я молчал.

А Гротманн все больше нервничал из-за моего странного молчания.

– Рейхсфюрер сейчас не намерен обсуждать этот вопрос, штурбаннфюрер, – заявил Гротманн коменданту, – Сказано же. Казни отменены.

Но Зурен уже тащил меня дальше, мимо бараков и каких-то хозяйственных строений. Заключенные женщины так и остались стоять на плацу.

– Генрих, ты как, ты здоров?

Это уже мой личный врач и лучший друг Гебхард, суетится вокруг меня. Я молчал.

– А вот тут у нас дети, содержатся отдельно, – продолжал Зурен.

Обиталище детей напоминало человейник, иначе не скажешь.

Вроде и большой барак, но слишком маленький для трех сотен детей. Дети все тоже в полосатой форме. И такие же изможденные, как и их матери, и такие же бритые налысо. В бараке длинные нары, на которых дети сидят в тесноте, чуть ли не друг на дружке. Грязь, вши, воняет отвратительно. Но никто из детей не плачет, не говорит ничего. Я смотрю на них, и понимаю, что у этих детей, даже у самых маленьких, на плач уже просто не осталось сил.

– Вот этот помер, кажется, – Зурен указывает на мальчика лет пяти, мальчик и правда не двигается, – Мрут, как мухи, рейхсфюрер! Слабая порода, ибо рождены от предательниц Рейха или расово неполноценного элемента!

Я молчу.

– А вот тут у нас бордель, рейхсфюрер, лучший бордель во всей системе концентрационных лагерей нашего Рейха. Разумеется, охране его посещать запрещено. Но мы премируем посещением борделя заключенных из мужского лагеря. Работают в борделе наши же заключенные-женщины. Им не привыкать, не все из них раньше были проститутками, но все они – изменницы Рейха или представители расово неполноценных народов, а значит, они шлюхи по определению.

Зачем Зурен мне все это рассказывает? Разве Гиммлер тут не был раньше? Разве не Гиммлер этот лагерь построил? Черт знает что. Судя по всему, Зурен все это рассказывает, потому что это ему просто нравится. Если бы я приехал сюда еще раз завтра – комендант бы рассказал мне все это еще раз, с тем же удовольствием.

– А вот это лазарет. Здесь наш замечательный доктор Гебхардт проводит свои исследования…

В лазарете воняло. Кровью, смертью, больничной химией и чем-то еще.

– Вы не подумайте, рейхсфюрер, больных тут нет. Тех сволочей, кто притворяется больными и отказывается работать – таким мы немедленно пускаем пулю в затылок. Так что тут у нас случаи особые. Вот той девушке, например, доктор Гебхардт удалил кусок плоти, на животе, как видите, и внес в рану грязь и осколки стекла, чтобы спровоцировать раневую инфекцию.

– Да-да, – подтвердил Гебхардт, вылезший вперед коменданта, – Доктора пытались спасти эту несчастную, мы тестировали на ней эффективность сульфаниламида. Но увы – она умирает, началась гангрена внутренних органов. Я очень надеюсь, Генрих, что новая политика в отношении казней заключенных не распространяется на тех, кто участвует в научных экспериментах. Потому что мне нужно еще женщин двадцать, чтобы закончить отчет по сульфаниламиду, и скорее всего все они погибнут. Но эти эксперименты нужны для Рейха, жизнь германских солдат зависит от них!

Я молчал.

А Зурен говорил, пытаясь переорать Гебхардта:

– Гляньте лучше на вон ту дамочку, рейхсфюрер. Она не участница экспериментов доктора Гебхардта, но случай интересный. Она была проституткой в нашем борделе, забеременела и скрывала свою беременность. И каким-то образом пудрила нам мозги вплоть до восьмого месяца беременности. Однако она цыганка, а цыганам у нас в лагере размножаться запрещено… В результате наши доктора ей сделали принудительный аборт, аборт на восьмом месяце беременности! Этим занимались наши лагерные врачи, без участия вашего друга доктора Гебхардта, между прочим. А вообще цыган мы обычно стерилизуем. Я сейчас покажу вам новое оборудование для этого, рейхсфюрер. Мы его заказали как раз после того, как эта цыганка каким-то образом умудрилась избежать стерилизации во время поступления в наш лагерь…

Грянул оглушительный звук пистолетного выстрела, по лазарету разнесся запах гари, на миг заглушивший больничные ароматы и даже вонь гнойников.

Зурен взмахнул руками и рухнул на пол, по пути схватившись за пустую больничную койку и перевернув её. Я всадил этому подонку в голову еще две пули, и только тогда Зурен перестал дергаться. И заодно болтать.

Сопровождавшие меня эсэсовцы закричали, женщины-охранницы завизжали, кто-то громко выругался. А вот чего никто не сделал, так это не попытался мне помешать.

Мой лучший «друг» доктор Гебхардт застыл с открытым ртом. А когда пришел в себя через пару секунд, в ужасе выдохнул:

– Генрих! Ты убил человека! Как же так, без суда, без следствия, так же нельзя…

– Думаю, я достаточно наинспектировался, – заявил я, убирая пистолет обратно в кобуру.

Потом я повернулся к Гротманну:

– Я всё вспомнил, дружище. Сработал метод Юнга.

– Мои поздравления, рейхсфюрер, – деликатно ответил Гротманн.

Эсэсовцы вокруг все еще пребывали в крайнем смятении, доктор Гебхардт начал о чем-то громко ныть, но я его не слушал.

– Ну вот что. Кто там был заместителем покойного коменданта Зурена?

– Гауптштурмфюрер Рамдор, – эсэсовец лет сорока сам представился и сам храбро выступил вперед.

– Хорошо. Вы теперь комендант, Рамдор. И мои приказы вам следующие: концлагерь Равенсбрюк ликвидируется, все заключенные немедленно освобождаются – женщины, дети, мужчины, все. Вы выдадите каждому из них бумагу об освобождении, и о том, что Рейх не имеет к ним больше никаких претензий.

Вот теперь я наконец больше не молчал. Теперь молчали все остальные. Шок и полный ступор – вот как можно было описать реакцию эсэсовцев. Доктор Гебхардт схватился за голову, буквально, обеими руками.

– Мой приказ будет выполнен, Рамдор? – уточнил я.

– Ваш приказ будет выполнен, господин рейхсфюрер, – обреченно выдохнул Рамдор, – Но боюсь, что освобождение заключенных невозможно технически. Большинство из них слишком слабы, они даже уйти отсюда не смогут.

– Верно. Именно поэтому вы немедленно пришлете сюда им врачей, еду, одежду, лекарства, все необходимое, на несколько суток. Все по нормам снабжения ᛋᛋ, по тем же самым, по которым снабжаются раненые ᛋᛋ -манны в военных госпиталях. Представьте, что каждый из этих бывших заключенных – раненый штандартенфюрер. И если бывшие заключенные не могут или не желают уйти отсюда – пусть остаются здесь. Это больше не концлагерь. Это теперь просто бесхозные постройки, никак не оформленные. Так что жить тут может любой. Но ворота должны быть открыты, а все необходимое – доставлено сегодня же. Учтите все нюансы, Рамдор, учтите состояние этих бывших заключенных. Думаю, вам не нужно напоминать, что голодающим нужна специфическая пища, вы сами это всё знаете. И еще: в мужском лагере соберите всех военнопленных русских и раздайте им оружие, назовем это временным отрядом самообороны…

Доктор Гебхардт всплеснул руками:

– Но Генрих, они же нас перебьют!

– Вовсе нет, дружище Карл. Во-первых, кто вам сказал, что вы останетесь здесь? Я забираю большую часть охраны лагеря с собой в Берлин. Во-вторых, конкретно тебе это точно не грозит. Последний мой приказ: повесить на воротах лагеря доктора Гебхардта, а также всех, кто участвовал в опытах над людьми или стерилизации заключенных. Я вернусь сюда завтра же. Точное количество заключенных мне известно, к счастью, штурмбаннфюрер Зурен успел мне его сообщить перед смертью. Так что, если к завтрашнему дню хоть один бывший заключенный помрет – я буду крайне недоволен и отправлю ответственное лицо, то есть вас, Рамдор, туда же, на ворота. Если на воротах не будут через полчаса висеть указанные мною лица – точно также присоединитесь к ним. Фирштейн?

– Вынужден вас просить мотивировать такие приказы, – Рамдор скрипнул зубами, – И дать их мне в письменной форме. И еще я вынужден буду доложить фюреру…

– Фюрер мертв, – перебил я, – Заменен двойником, который пляшет мою дудку. А я – рейхсфюрер ᛋᛋ, теперь высшая власть и высшая инстанция в Германии. Приказ в письменной форме напишу вам немедленно. А мотивировка очень простая: сегодня будет подписан мир с англо-американцами и СССР. Так что за русских военнопленных не переживайте, они скоро поедут домой. Лучше подумайте о себе, ведь все, кто сейчас откажется выполнять мои приказы и освобождать заключенных – будет выдан большевикам. Соответствующий пункт в мирный договор уже включен.

Я врал, конечно же. А сердце у меня замерло.

Ну вот я и сделал то, что хотел уже давно, с самого начала. Прав я или не прав? Ошибся или нет? Сожрут они это или не сожрут? Я сделал все правильно, или я погубил все дело?

Следующая секунда продлилась почти целую вечность. А потом я понял по их глазам – не сожрали. Не вышло.

Зурен, комендант концлагеря Равенсбрюк. После войны пытался сбежать, но был пойман, повешен по приговору французского военного трибунала в 1950 г.

Концентрационный лагерь Равенсбрюк, 3 мая 1943 17:51

Удивительно, но новый комендант Рамдор протестовать не стал, проблемы начались вовсе не с ним. Рамдор вроде даже успел мне кивнуть. Неуверенно, машинально, но все-таки кивнуть. «Хороший немец». Дрессированный.

А вот кто-то другой произнес тихонько:

– Измена…

А еще кто-то, уже громче:

– Это не Гиммлер, это не наш рейхсфюрер!

А потом какая-то женщина-охранница замахнулась на меня хлыстом, который таскала с собой, а другой молодой унтерштурмфюрер выхватил пистолет.

Я выстрелил в него первым, дважды, но ни в кого ни разу не попал. Потом я рванул к выходу из лазарета, по пути потеряв люгер, оружие просто выпало из моей руки. А что вы хотите? Я отлично научился неожиданно казнить нацистов, но ведь это работа палача, а не ковбоя. А вот ковбоем ни я, ни Гиммлер никогда не был, я не был намерен участвовать в перестрелке, я банально не знал, как это делается.

Я схватил за шиворот моего «друга» доктора Гербхардта, прикрылся им, как живым щитом, потом оттолкнул толстяка и наконец вырвался из лазарета. В спину мне летели пули, но ни одна цели не достигла. Гротманн ретировался следом за мной, потом выбежал Брандт. Оба уже достали собственное оружие.

– Охрану сюда! Мою охрану! – орал я, – Покушение на рейхсфюрера!

– Яволь, – Гротманн бегом бросился к воротам лагеря, прямо через плац, где все еще стояли заключенные.

А вот Брандт прицелился из пистолета. В меня.

– Ты арестован, русский шпион.

Грянул очередной выстрел.

Вот черт. Он же сказал, что я арестован, а сам стреляет… Мой верный адъютант Брандт! Он спокойно помог мне разделаться с верхушкой Рейха, его даже убийство Гитлера не смутило, но как только речь пошла о ликвидации концлагерей – Брандт меня предал. Видимо, для некоторых людей концентрационные лагеря просто представляют самоценность.

Я зажмурился на секунду, а когда открыл глаза – понял, что стрелял не Брандт. В Брандта в самого всадили пулю, на мундире у него расплывалось кровавое пятно. Брандт пошатнулся, потом прилетела вторая пуля – на этот раз ему в лицо.

Я завертел головой, ища моего спасителя. Спасителем оказался часовой на вышке. Он не стал разбираться в ситуации, он просто увидел, что рейхсфюрера атакуют и решил вмешаться. Тем более, он же не слышал моих пламенных речей про мир с большевиками и моего приказа вооружить русских военнопленных. Вот с последним я наверняка и правда переборщил. Не стоило этого приказывать.

Из лазарета выскочил резвый унтерштурмфюрер, тот который в меня уже стрелял, но и его свалило выстрелом часового с вышки.

Я бросился в какую-то хозяйственную постройку, оказавшуюся открытой, запер за собой дверь, попытался забаррикадироваться какими-то мешками с сеном, которые там хранились…

А через пару минут все было уже кончено – моя охрана овладела концлагерем, хотя людей у меня было меньше раз в пять. Но моей охране это было легко, работавшие здесь садисты и палачи никакого сопротивления не оказали, это же не военные. Кроме того, большинство охранников так и не успели понять, что вообще происходит.

Сопровождавших меня во время инспекции начальников лагеря теперь самих взяли на мушку и выстроили перед лазаретом. Кроме Брандта и пытавшегося меня убить унтерштурмфюрера никто больше даже не погиб.

Гротманн вернул мне мой потерянный пистолет, а я обратился к новому коменданту Рамдору:

– Ну так что? Желаете еще обсудить мои приказы?

– Нет. Приказы не обсуждаются, рейхсфюрер. Я не отказывался выполнять ваш приказ, я сделаю это!

Доктор Гебхардт тем временем взмолился:

– Генрих, ради нашей с тобой старой дружбы…

Я поглядел на доктора. Доктор явно врал, он не верил, что я Гиммлер, он просто пытался вымолить себе жизнь.

– Вот с казней указанных мною лиц и начните, – приказал я Рамдору, – А Гебхардта повесьте последним. Вижу, что доктор демонстрирует недостаточное покаяние, так что пусть посмотрит, как в петлях качаются его «коллеги». Сейчас я уеду, но завтра буду здесь и проинспектирую исполнение моих указаний. Я оставляю вам сотрудников гестапо, чтобы они проконтролировали вас, Рамдор. Помните, что я сказал вам – за время моего отсутствия ни один бывший заключенный помереть не должен. А две трети охраны концлагеря я забираю с собой в Берлин, потому что это больше не концлагерь, и потому что мне нужны люди в столице Рейха.

Я еще скользнул взглядом по лицам руководителей Равенсбрюка. Вон та девка-охранница, которая пыталась меня осадить хлыстом, а вон тот мужик с петлицами гауптштурмфюрера вроде первым сказал «измена».

– Вот этих двух арестовать, передать гестапо, – распорядился я, – А вы, Рамдор, сейчас лично, до моего отъезда, сообщите заключенным, что они теперь свободные люди и сегодня же получат пищу, одежду, документы, квалифицированную медицинскую помощь. От настоящих врачей, а не от «докторов» уровня покойного Гебхардта.

Гебхардт вообще-то пока еще был не покойным, а живым. Однако долго это его состояние не продлилось. Когда я двадцать минут спустя покинул Равенсбрюк – ворота бывшего концлагеря остались открытыми, их теперь украшали одиннадцать висельников, вздернутых на перекладине, и доктор Гебхардт красовался среди них, с левого края ворот.

И даже речь перед бывшими заключенными Рамдор до моего отъезда произнес. Впрочем, на пламенные антифашистские речи немцев из моей родной реальности она походила мало, Рамдор заключенных просто проинформировал, никакого покаяния или тем более извинений не последовало. Но может, оно и к лучшему? В этом концлагере творился настоящий ад, смысл дьяволу извиняться за ад?

Я забрал с собой несколько сотен эсэсовцев из охраны концлагеря, грузовики для них здесь нашлись. Рамдору я оставил всего полсотни человек охранников, да еще сотню женщин-надзирательниц. И приставил к ним в качестве рейхскоммисаров, следящих за исполнением моих приказов, тех гестаповцев, которые привезли мне Тельмана и Аденауэра. Гестаповцы все, разумеется, тут же получили повышения, огромные денежные премии и железные кресты.

Еще я забрал с собой тело мертвого Брандта. И уже, сев в мерседес, распорядился:

– Тело Брандта вернуть родне, посмертно наградить. Железным крестом рыцарской степени, с дубовыми листьями.

– Могу я узнать за что его награждают, рейхсфюрер? – поинтересовался Гротманн.

Мой новый шеф личного штаба неплохо держался. Прямо очень неплохо, даже лучше меня. Гротманн выглядел смертельно уставшим, но говорил твердо, а действовал, как я только что убедился, еще тверже.

– Можете, Вернер. Распространите сообщение, что Брандт погиб, закрыв грудью меня, своего рейхсфюрера, от пули. Погиб, как герой!

Мне показалось это логичным с пропагандистской точки зрения.

– От чьей пули, герр рейхсфюрер?

– От вражеской, черт возьми! Сами придумайте, Гротманн.

– Рейхсфюрер, я могу задать вам один вопрос…

Мой мерседес двинулся с места, мы возвращались в Берлин. Что там меня ждет?

– Конечно, Вернер. Если вы тоже хотите рыцарский крест – я вам его вручу, сегодня же. И я вас повышаю, до оберфюрера ᛋᛋ. Я-то знаю, что меня спасли вы, а не Брандт. И я ценю это.

– Благодарю, рейхсфюрер. Но я не об этом… Я хочу вас спросить. Откровенно.

– Валяйте.

– Рейхсфюрер, мы что, мы… Мы больше не национал-социалисты?

– Мы ᛋᛋ, главная сила в Рейхе, – ответил я, – А еще германские патриоты, которые все делают правильно. В этом даже не сомневайтесь, Гротманн.

– Рейхсфюрер, но ведь по прибытии в Берлин нас убьют, скорее всего сразу же…

– Тут два варианта, мой дорогой Вернер: или убьют, или нет. Ну вот что, хватит рассуждать, хватит переливать из пустого в порожнее. По прибытии в Берлин немедленно доставьте мне мой парадный мундир. А потом созовите совещание, весь высший штаб ᛋᛋ, шефов всех управлений. Совещание я проведу на Нидеркирх-штрассе, в здании главного управления ᛋᛋ. И самое главное: Айзека ко мне, сразу же, как мы прибудем.

Гротманн покачал головой:

– Если позволите… Вы сами прилюдно признались, что Айзек – двойник. Эту информацию теперь не скроешь.

– Знаю. И именно поэтому Айзек должен быть рядом со мной.

Берлин, Главное управление СС, 3 мая 1943 19:43

Через полтора часа мы были уже в Берлине, на Нидеркирх-трассе, в здании главного управления ᛋᛋ.

Все начальники и фюреры уже были здесь, ждали только меня. Разумеется, слишком много людей теперь были в курсе, что я прибуду сюда, так что беды и нового покушения можно было ждать в любой момент, это теперь было только вопросом времени.

Здание оцепили, бронетехника и зенитки были подогнаны, шутц-полицев тоже согнали перекрыть улицы, в качестве внешнего кольца оцепления я поставил бывшую охрану Равенсбрюка. Чисто для солидности, естественно. Если военные приедут меня убивать (а они приедут), то ублюдки, сторожившие раньше Равенсбрюк, никакого сопротивления не окажут, это я понимал. Да и вообще – никто мне не поможет, если против меня бросят армию.

Я понимал, что живу последний день. Что там произошло в Равенсбрюке? Это было озарение или, наоборот, нервный срыв и ошибка? Время покажет, теперь жалеть о сделанном уже никакого смысла. Надо продолжать гнуть начатую линию, пока эта линия или не приведет к победе, или не обломается.

По крайней мере, Айзека мне доставили. Ольбрихт не успел его захватить, тут я опередил хунту.

Я переоделся в парадную форму рейхсфюрера ᛋᛋ, надел все мои многочисленные награды, полученные от фюрера, потом глубоко вдохнул и вошел в зал для совещаний.

Все начальники управлений и служб ᛋᛋ уже были здесь, дубовых листьев в петлицах тут было столько, как будто я оказался в дубовом лесу. Человек тридцать самых опасных людей Рейха разом поднялись со стульев и вскинули руки в нацистском приветствии.

Рядом со мной были Айзек и верный Вернер Гротманн, уже с рыцарским железным крестом на вороте, уже с погонами и петлицами оберфюрера на мундире. Гротманн в правильности его собственных действий все еще явно сомневался, но после Равенсбрюка отступать ему было некуда, как и мне самому. Парень выбрал карьеру при рейхсфюрере, так что теперь пойдет со мной до конца. И еще я взял с собой Аденауэра, просто на всякий случай. Аденауэр показался мне достаточно мудрым человеком, так что мне хотелось, чтобы он понаблюдал и провел аудит моих действий.

Назиговавшись, эсэсовцы уселись за длинный стол, на столешнице которого было вырезан оккультный знак – «черное солнце», потом все уставились на нас с фюрером.

Так… А вот теперь надо действовать стремительно, но аккуратно. С одной стороны, я должен опередить генеральскую хунту, с другой стороны – не повторить тактических ошибок, сделанных в Равенсбрюке.

Я прочистил глотку:

– Партайгеноссе! Можете оставить свои приветствия. Перед вами не фюрер. Этот человек – двойник.

Айзек смущенно кивнул, разоблачать себя ему было неприятно, но я не оставил актеру выбора. И Айзек, и Аденауэр сейчас находились здесь против своей воли, я притащил их сюда под стволами.

– Рейхсфюрер говорит правду, – подтвердил Гротманн, – Я лично занимался поисками этого двойника в свое время. Я его даже дрессировал быть Гитлером.

Эсэсовские шефы глядели на Айзека. Реакции – вообще никакой. Вот сейчас я имел дело с натуральными волками, эти охать и ахать не будут, эти даже удивляться уже давно разучились. Никто не проронил ни слова.

– Я не Гитлер, увы, – сказал Айзек, он как будто извинялся за этот прискорбный факт.

Аденауэр сел на стул возле стены и делал вид, что его тут нету.

– Мы можем узнать, где настоящий фюрер? – подал голос Эрнст Кальтенбруннер, начальник главного управления имперской безопасности.

Я теперь отлично знал всех моих подчиненных по именам и лицам. Память Гиммлера ко мне вернулась, после шока, пережитого в Равенсбрюке. Но вернулась не полностью. Например, я все еще не помнил ни гиммлеровскую любовницу, ни семью, ни, самое главное – секретного бункера в Тевтобургском лесу.

– Можете, – сообщил я, – Я убил его. Я убил Адольфа Гитлера.

Снова молчание. Снова никакой реакции. Дорого бы я заплатил, чтобы узнать, что сейчас происходит у начальников управлений в черепушках! Но по их лицам ничего понять было нельзя.

Кальтенбруннер чинно поднялся на ноги:

– В таком случае вы совершили государственную измену, рейхсфюрер. Я вынужден просить вас о моей отставке. Я не намерен больше работать под вашим руководством.

Кальтенбруннер так и остался стоять, но его демарш никто не поддержал, больше желающих уйти в отставку не нашлось.

Оно и понятно. Кальтенбруннер всегда был фанатиком, и не слишком умным при том. А вот все остальные или достаточно трусливы, или достаточно умны, чтобы промолчать сейчас. Но и трусы, и умники могут воткнуть мне нож в спину сразу же после этого совещания.

– Я не принимаю вашу отставку, Кальтенбруннер, – ответил я, – Если хотите – могу вас только расстрелять.

– За что, рейхсфюрер? Я клялся на верность Адольфу Гитлеру, и я своей клятвы не нарушал. И да будет вам известно, что настоящий фюрер жи…

Грянул выстрел. Вот это уже не я, это Гротманн. Парень быстро учился у своего шефа, то есть у меня. Кальтенбруннер рухнул на пол, опрокинув стул, Гротманн добил его одним метким пистолетным выстрелом.

– Труп убрать, – привычно распорядился я.

Охранники тут же утащили Кальтенбруннера, осталось только кровавое пятно на столе.

– Есть еще желающие уйти в отставку?

Желающих не обнаружилось, эсэсовцы продолжали хранить свое загадочное молчание.

– А как насчет желающих занять должность покойного партайгеноссе Кальтенбруннера?

Неожиданно на ноги поднялся группенфюрер Мюллер, присутствовавший тут в качестве начальника гестапо.

На актера Броневого, игравшего Мюллера в известном фильме про Штирлица, настоящий Мюллер был совсем не похож. Он скорее напоминал более интеллигентную версию коменданта Равенсбрюка Зурена. Та же отмороженность в глазах, только без признаков тупости и алкоголизма.

– Я готов, если вы позволите, рейхсфюрер. И сразу же скажу присутствующим, если вы опять же позволите, рейхсфюрер: Кальтенбруннер перед смертью пытался рассказать нам про того Гитлера, который в Риме. Однако у меня, у гестапо, есть точная информация, что в Риме не Гитлер, а очередной двойник, сделанный по заказу Муссолини. А настоящий фюрер мертв. Это проверено.

Вот это да. Вот такого я точно не ожидал. Мюллер, похоже, оперативно разобрался в ситуации, даже начал выгораживать мою версию, чтобы услужить мне. Хотя вот Мюллер точно был в курсе, что Гитлер в Риме – настоящий Гитлер. Группенфюрер сейчас врал. Но врал в моих интересах, так что я милостиво кивнул.

– Я назначаю вас шефом главного управления имперской безопасности, группенфюрер. А касательно Римского Гитлера… Посудите сами, господа. Если бы тот же Кальтенбруннер был уверен, что в Риме настоящий фюрер, что настоящий фюрер жив – Кальтенбруннер бы уже давно выступил против меня. Вы могли заметить, как партайгеноссе Кальтенбруннер был предан Адольфу Гитлеру. Так почему он тогда не выступил против меня раньше? Это может быть объяснено только одним фактом – Гитлер в Риме был ненастоящим Гитлером.

Ну или же это можно было объяснить простой нерешительностью Кальтенбруннера. Кальтенбруннер, очевидно, меня справедливо опасался и тянул с выступлением против меня до последнего. Но эту версию я оставил при себе.

– Дайте мне пару дней, рейхсфюрер, и я порекомендую вам отличного преемника, того, кто может стать шефом гестапо вместо меня, – продолжал тем временем Мюллер.

Пару дней? Через пару дней Рейх будет уже не узнать. Я это понимал, и Мюллер тоже. Судя по всему, подонок теперь хотел командовать одновременно и главным управлением имперской безопасности, и гестапо, которое этому управлению формально и подчинялось.

Однако я согласился:

– Конечно, группенфюрер.

Мюллер сел. А я, наоборот, встал со стула и заходил по помещению. И прямо на ходу начал говорить, тщательно подбирая слова:

– Позвольте я обрисую вам сложившуюся ситуацию, мои верные друзья и соратники. В целом мир со Сталиным, Рузвельтом, Черчиллем уже практически подписан. Меня отстранили от переговоров с нашими противниками, все переговоры ведут Ольбрихт, Бек, Гёрделер – военная хунта, захватившая власть. Я убил Гитлера, но они воспользовались плодами этого убийства. Но мир, повторюсь, уже согласован, по моей информации его подпишут завтра. После перемирия хунта намеревается полностью разгромить наше доблестное ᛋᛋ, наша организация будет ликвидирована, вы все, и я тоже, окажемся вне закона, преступниками.

Вермахт развязал эту войну, Вермахт насиловал и убивал на захваченных территориях, Вермахт, наконец, эту войну проиграл. Все преступления – на Вермахте. Но свалят их на нас. Это требование антигерманской коалиции, под дудку которой теперь пляшет предатель Ольбрихт. Мы все будем убиты, повторяю. Решение хунтой уже принято.

Вы все наверняка уже слышали о моем визите в концентрационный лагерь Равенсбрюк, о том, что я сделал, когда был там. И вы наверняка решили, что ваш любимый шеф Генрих Гиммлер сошел с ума. Однако это не так. Я не сошел с ума, уверяю вас, я просто действую на опережение. Наша задача сейчас – создать в Рейхе максимальный хаос. Хаос – залог нашего выживания. Мы должны создать внутри Германии такие проблемы для хунты, что она откажется подписывать мир с антигерманской коалицией, что она просто не сможет этого сделать.

И вторая задача: показать нашим внешним противникам, что именно ᛋᛋ – оплот гуманизма и человеколюбия, что именно с нами, со мной надо вести переговоры, а не с Ольбрихтом. Вот зачем я разгромил Равенсбрюк, зачем я освободил всех заключенных и приказал оказать им помощь, вот зачем я распорядился выдать оружие русским военнопленным.

Мы должны посеять хаос и сделать чистым наш образ в глазах Сталина и Черчилля. Ликвидация Равенсбрюка решает обе эти задачи. Но этого мало. Нужно ликвидировать ВСЕ концлагеря на территории Рейха, в том числе на оккупированной территории, нужно освободить ВСЕХ узников, и сделать это максимально гуманно, чтобы сберечь их жизни, а не так, как мы обычно делаем.

И нужно сделать это быстро, за два, максимум, три дня. И когда в Германии воцарится хаос, когда лидеры СССР, Англии, Америки обратят внимание на нашу деятельность – тогда и только тогда мы атакуем хунту, и мы её победим. И заключим свой мир. От нашего имени, на наших условиях.

И построим новую орденскую Германию, где черный орден ᛋᛋ будет править, как наши предки-тевтонцы когда-то правили Прибалтикой. Или так, или мы все мертвы, друзья. Решайтесь.

Я закончил речь, оглядел присутствующих. Вот теперь нацисты наконец заволновались, каждый думал тяжкую думу.

Первым среагировал все тот же Мюллер:

– Я подтверждаю информацию рейхсфюрера. Ольбрихт и Бек на самом деле близки к заключению перемирия с большевиками и англо-американцами. Все документы уже готовы, они будут подписаны со дня на день. И ликвидация ᛋᛋ тоже запланирована. Если мы будем бездействовать, то нас всех достанут прямо из кроватей и перережут, как в свое время ᛋᛋ перерезало штурмовиков Рёма.

Снова ложь. Мюллер повторил мою ложь, слово в слово и с самым авторитетным видом. Зачем? Но сейчас неважно. Важно, что эта ложь работает. И не имеет значения, что никакого мира с Ольбрихтом никто не подписывал, да и никакой ночи длинных ножей хунта против ᛋᛋ не планирует.

Теперь поднялся начальник главного административно-хозяйственного управления Освальд Поль, за концлагеря формально отвечал именно он:

– Рейхсфюрер, простите. У меня не вызывает никаких сомнений политическая целесообразность вашего плана. Но практически перенести опыт Равенсбрюка на всю территорию Рейха и оккупированных нами территорий – невозможно. На это нет ресурсов. Наша экономика будет парализована, нам нечем будет кормить освобожденных заключенных, нечем будет подавлять их восстания, которые будут обязательно…

– Но я же сказал, – перебил я, – Восстания подавлять не нужно. Сейчас хаос – наше спасение. А пищу, медикаменты и все необходимое для бывших заключенных концлагерей вы раздобудете, я уверен в вас, дружище Поль.

Поль кашлянул:

– Еще раз простите, рейхсфюрер, но пищу мы можем взять только с оккупированных восточных территорий, а вы упомянули, что в виду скорого мира со Сталиным нам надо гуманизировать нашу политику в отношении русских… Кроме того, сама идея раздавать оружие бывшим заключенным…

– Еду и медикаменты отберите у Вермахта, – бросил я, – Арестуйте все их ресурсы, какие потребуются. Мы ᛋᛋ или не ᛋᛋ? Мы вернем военщину в стойло или сами пойдем под нож, как бараны? Нет, друзья, я все сказал. Я жду набросок плана по ликвидации всех концлагерей на всех территориях нашего Рейха через час. И каждый из вас должен принять участие, в своей зоне ответственности. Сейчас нужно действовать стремительно. Всё, совещание окончено.

Эсэсовцы не стали спорить, эсэсовцы разошлись. Кто-то теперь уже не мог скрыть искреннего шока, но большинство фюреров все еще пребывали в глубокой задумчивости. Один только Мюллер задержался, чтобы пожать мне руку:

– Я впечатлен вашем мужеством, рейхсфюрер! В очередной раз.

– Могу сказать то же и про вас, мой друг Мюллер.