355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Альбер Коэн » Любовь властелина » Текст книги (страница 2)
Любовь властелина
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 22:11

Текст книги "Любовь властелина"


Автор книги: Альбер Коэн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

«По возвращении я пригласила в гости прежних подружек. Они все пришли со своими мужьями. Теперь все, от них ни слуху ни духу. Им достаточно было посмотреть на мамашу Дэм и ее крошку-мужа. Мои кузины, Армиоты и Саладины, конечно, приглашали меня, но одну, без мужа. Естественно, я не приходила».

«Надо обозначить в романе двух персонажей – папеньку Дэма, которого я очень люблю, и мамашу Дэм, ханжу и лицемерку с набожной гримасой на постной физиономии. Как-то раз эта скотина спросила меня, в каком состоянии моя душа, и сообщила, что она к моим услугам, если мне захочется с ней серьезно поговорить. На ее языке серьезный разговор означал разговор о религии. Однажды она осмелилась спросить меня, верю ли я в Бога. Я ответила ей, что не всегда. Тогда, чтобы обратить меня, она объяснила, что Наполеон верил в Бога, и, соответственно, я тоже должна верить. Это все с ее стороны попытки показать, кто в доме хозяин. Ненавижу ее. Она вовсе не христианка, наоборот. Коровища она и верблюдица. Вот дядя Агриппа, да, это настоящий христианин. Добрейший, просто святой. Настоящие протестанты – что может быть лучше! Да здравствует Женева! Тетьлери тоже была замечательная. Ее вера была несколько ветхозаветной, но благородной и искренней. А к тому же у этой Дэмихи такая жуткая речь. Вместо спать она говорит отдыхать. Вместо красивый – крясивый, вместо общество – опчество, вместо пожалуйста – пыжалста».

«В романе обязательно надо сказать о ее способности отпускать гнуснейшие замечания с улыбочкой, для начала покхекав, чтобы прочистить горло. Когда она кхекает, я уже знаю, что готовится какая – нибудь слащавая гадость. Например, вчера утром, спускаясь, я услышала омерзительное клацанье ее туфель по паркету. Она меня опередила! Уже поздно бежать! Она взяла меня за руку и сказала, что хочет поделиться со мной кое-чем интересненьким, привела меня в свою комнату, усадила. Кхеканье, потом чудовищная лучезарная улыбка Агнца Божьего, и она начинает: "Я должна рассказать вам такую прекрясную вещь, уверена, вам понравится. Представьте себе, только что, уходя на работу, Адриан уселся ко мне на колени, сжал меня в объятиях и произнес: дорогая мамочка, я люблю тебя больше всех на свете! Правда, дорогая, это так прекрясно?" Я посмотрела на нее и вышла. Если бы я сказала ей, что она мне отвратительна, знаю, какова была бы реакция. Она бы поднесла руку к сердцу жестом мученицы, брошенной на растерзание львам, и патетически изрекла бы, что прощает меня и будет за меня молиться. Везет же этой гадюке, она считает себя всегда готовой, как солдат, к Вечной Жизни. Можно сказать, порхает в преддверье Вечного Блаженства. Она утверждает даже, что с радостью встретит смерть (на ее жаргоне это называется "отправиться в последний путь")».

«Вот еще несколько заметок для будущего романа. Мамаша Дэм – в девичестве Антуанетта Лееберг, родилась в Бельгии, в городе Монс. После смерти отца – кажется, нотариуса – судьба отвернулась от нее. В сорок лет, наделенная минимумом прелестей и шарма, зато обилием костей и бородавок, она тем не менее выскочила замуж за славного, но безвольного Ипполита Дэма, малюсенького буржуа родом из кантона Во, бывшего счетовода в одном из женевских частных банков. Бельгийка по национальности, она стала гражданкой Швейцарии, выйдя замуж за усатенького и бородатенького Ипполита. Адриан был племянником Антуанетты. Ее сестра, мать Адриана, вышла замуж за бельгийского дантиста по имени Янсон. Родители Адриана умерли, когда он был совсем маленьким, и тетка отважно приняла на себя роль матери. От мадам Рампаль, у которой она была компаньонкой и которая большую часть времени проводила в Веве, ей досталась в наследство вилла в этом маленьком швейцарском городке. Она сделала из нее санаторий для выздоравливающих набожных вегетарианцев. После смерти матери, желая отойти и развеяться, туда попал Ипполит Дэм, 55-летний владелец небольшого уютного доходного дома в Женеве. Антуанетта не отходила от него ни на шаг, ухаживала за ним, когда он заболел. Выздоровев, он подарил ей цветы. Сорокалетняя девственница затрепетала и почти без чувств упала в объятия ошеломленного человечка, пролепетав, что она согласна, да, она чувствует, что такова воля Божья. Благодаря протекции некоего ван Оффеля, дальнего родственника Дэмов, занимающего какой-то важный пост в бельгийском Министерстве иностранных дел, Адриан, закончивший филологический факультет в Брюссельском университете, получил место в секретариате Лиги Наций. Я забыла сказать, что за несколько лет до этого чета Дэмов усыновила дорогого сиротку и он стал Адрианом Дэмом».

«Да, и еще: едва оказавшись в Женеве, мамаша Дэм почувствовала настоятельный духовный позыв вступить в так называемую Оксфордскую группу. С самого момента вступления в эту религиозную секту (которую она обожала, потому что там можно называть на "ты" и по имени самых высокопоставленных дам) она без устали получала "указания свыше", что на Оксфордском жаргоне означало изъявления Божьей Воли непосредственно из первых рук. Едва став членом группы, Дэмиха получила указание свыше пригласить на обед или на ужин своих именитых сообщниц (она предпочитала слово "ланч", казавшееся ей более изысканным, и произносила его "лянч"). Колоньи, где располагалась вилла Дэмов, считался приличным кварталом, и дамы получили указание свыше принять приглашение. Но, познакомившись с папочкой Дэмом, они немедленно получили указание свыше дальнейшие приглашения отклонять. Осталась только некоторая мадам Вентрадур, которая все же получила указание свыше принять два или три приглашения на чай. О папа, о тетушка Валери, о дядя Агриппа, мои благородные христиане, такие настоящие, такие искренние, такие чистые. Да уж, правда, нет ничего прекраснее истинных чистокровных женевских протестантов. Все, я устала. Завтра продолжу».

Внизу зазвонил телефон. Он открыл дверь, вышел на площадку, склонился над лестничным пролетом и прислушался. Голос, очевидно, той старухи.

– Нет, нет, Диди, детка, не волнуйся, что опоздаешь, ты можешь поужинать во Дворце Объединенных Наций или сходи в тот ресторанчик, твой любимый, «Жемчужина озера», потому что у нас изменились планы. Я как раз собиралась тебе звонить, чтобы сообщить важную новость. Представь, дорогуша, нас с Папулей неожиданно пригласили на лянч к нашей дорогой мадам Вентрадур. Первый раз на обед, а не на чай, чтобы укрепить дружбу, то есть теперь мы будем на короткой ноге. Как я тебе уже сказала, это изменит наши планы, во-первых, я сейчас же позвоню нашей дорогой Рут Гранье и перенесу на завтра чай с медитацией, а во-вторых, я на сегодняшний обед запланировала поджарить барабульку, но она же не доживет до завтра, даже в холодильнике, конечно, обидно будет есть ее сегодня вечером после такого шикарного обеда, который нас ожидает, но что делать, съедим вечером, и тогда лотарингский пирог, намеченный на сегодняшний вечер, съедим завтра на обед, ведь он лучше хранится, чем барабулька. Ну вот, возвращаясь к нашему приглашению, я расскажу тебе поподробнее, только быстренько, я же тороплюсь, ну все равно, мы поймаем такси на остановке, но надо рассказать, тебе точно понравится. Только что, ну буквально десять минуточек назад, у меня было открявение, даже скорей указание свыше, что нужно позвонить нашей дорогой мадам Вентрадур, чтобы порекомендовать ей очень полезную книгу Элен Келлер, ну ты знаешь, эта восхитительная слепоглухонемая, всегда такая жизнерадостная, и вот слово за слово, все о высоких материях, она стала жаловаться мне на свои домашние хлопоты, ну ты знаешь, у нее такой штат прислуги, кухарка, уборщица, стильная горничная, как в лучших домах, садовник, который при этом еще и шофер. А на завтра у нее в планах прием генерального консула с супругой, они проведут у нее несколько дней, и она, конечно, хочет, чтобы все было тип-топ. И на сегодня она как раз наметила мытье окон, всего тридцать окон, из них двадцать фасадных, но женщина, которая обычно выполняет такого рода работу, ни с того ни с сего заболела, чего еще ожидать от простонародья, думают только о себе, вечно подводят в последний момент, когда уже не знаешь, как и выкрутиться. И конечно, бедная мадам Вентрадур совершенно растерялась, не зная, за что хвататься. И вот по зову сердца я вдруг вдохновенно решила предложить ей услуги нашей Марты, а что, с радостью, на весь сегодняшний день, пусть помоет ей окна, там такие десять окошек с японскими витражами в стиле модерн, ну ты помнишь, мы же в январе ходили к ней на чай. Она согласилась, так благодарила, так благодарила, была так взволнована. Да и я рада, что меня вдруг посетило вдохновение, доброе дело никогда не проходит даром. И я ей тогда сказала, что сама приведу ей Марту, бедная девочка такая бестолковая, запутается и не сможет попасть в шикарную виллу Вентрадур. А она ведь такая импульсивная, ты знаешь, и она воскликнула: «Но послушайте, приходите тогда обедать с мужем, просто, без церемоний!» Подумай, без церемоний, у нее всегда так мило, мне рассказывала Рут Гранье, так изысканно. И сервировано по всем правилам! И мы оба приглашены! Что-что? Да, в час дня, ты знаешь, что в хороших домах это самое подходящее время для лянча. Должна тебе сказать, я рада, что можно сегодня задействовать на весь день Марту, а то она обленилась, теперь ведь есть стиральная машина, и Марта с утра успевает сделать всю работу, а зато она хоть поглядит, как выдрессирована прислуга в хороших домах. Я дала ей понять, что она должна почитать за счастье помыть окна для такой знатной дамы, в таком шикарном дворце. Ну конечно, когда мы пойдем на остановку такси, пусть она идет на несколько шагов сзади, а то что скажут соседи. Ну, я ей это мягко так объясню. Да и ей самой было бы неудобно идти рядом с нами, она чувствовала бы себя не в своей тарелке. Ну и вот, я тебе рассказала все хорошие новости, а теперь пока-пока, дорогуша, мне надо переодеться, еще позвонить нашей дорогой Рут Гранье, и проследить, чтобы Папуля оделся как следует, и надавать ему инструкций, как вести себя, как кушать, особенно, конечно, перьвое, а то он кушает так шумно, ужяс! Да, кстати, мадам Вентрадур про тебя спрашивала, ее так заинтересовало, когда я рассказывала о твоей работе, я ведь могу передать ей от тебя привет? Что-что? Передать поклон? Ну да, конечно, это тоньше, это более любезно, она оценит, она ведь так хорошо воспитана. Что, дорогой? Хорошо, как скажешь. Я позову ее, она, как всегда, за своим пианино, подожди секундочку. (Недолгая тишина, затем опять голос.) Она просила передать, что не может подойти к телефону, не может, видишь ли, прервать сонату на середине. Да, миленький, именно так и сказала. Послушай, Диди, зачем тебе ехать домой, поужинай спокойно в «Жемчужине озера», по крайней мере, до тебя кому – то будет дело. Ну все, прощаемся, я должна спешить. До свидания, дорогуша, до вечера, верная мамочка будет ждать тебя, ты знаешь, что всегда можешь на нее рассчитывать.

Он вернулся в комнату, растянулся на кровати, вдохнул запах одеколона. Из гостиной доносились аккорды «Альбома для юношества» Шумана. Играй, любимая, играй, ты еще не знаешь, что тебя ожидает, прошептал он и резко вскочил с кровати. Пора переодеваться.

Он натянул старое выцветшее пальто, такое длинное, что оно волочилось по земле. Нахлобучил драную меховую шапку, надвинул ее поглубже, чтобы не выбивались волнистые черные пряди. Полюбовался в зеркале на свое убогое и нелепое отражение. Но оставалось самое важное. Он намазал клеем гладкие щеки и нацепил белую бороду, а затем отрезал две полоски черного пластыря и наклеил их на передние зубы, оставив нетронутыми один зуб сверху и один снизу – так, чтобы казалось, что в пустом рту одиноко посверкивают два клыка.

В полумраке зеркала он приветствовал на иврите свое отражение. Он был теперь старым евреем, бедным и больным, но сохранившим благородную осанку. В конце концов ведь таким и станет. Лет через двадцать не узнаешь красавца Солаля, если еще раньше он не помрет и не сгниет в могиле. Вдруг он замер и вслушался. Шум шагов на лестнице, ария Керубино: «Voi che sapete che cosa e amor». Да, дорогая, я знаю, что это любовь, сказал он, схватив сумку и скрывшись за тяжелыми бархатными шторами.

II

Она вошла, мурлыча мелодию Моцарта, подошла к зеркалу, поцеловала отражение своих губ и долго смотрела на себя. Вздохнула, улеглась на кровать, раскрыла книгу Бергсона и стала листать, закусывая шоколадными батончиками с тумбочки. Потом встала и направилась в ванную, примыкающую к комнате.

Журчание воды, смешок, еще смешок, невнятный лепет, тишина и внезапный плеск – тело погрузилось в воду. И раздался голос, звенящий серебряными колокольчиками. Он на цыпочках вышел из-за шторы, подошел к двери, отделяющей ванную от комнаты, прислушался.

– Как я ужасно люблю горячую воду, постой, дорогая, постой, нужно оставить тонкую струйку, чтобы вода постепенно нагревалась до обжигающе горячей, когда мне неудобно, у меня глаз начинает слегка косить, так мило, а эта Джоконда, она похожа на уборщицу, не понимаю, что за кутерьму развели вокруг сей славной простушки, ах, мадам, я вас не беспокою, нет, нет, месье, нисколько, только отвернитесь, на меня сейчас не стоит смотреть, с кем имею честь, месье? Меня зовут Амундсен, мадам, о, я полагаю, вы норвежец? Да, мадам, ах, прекрасно, прекрасно, мне очень нравится Норвегия, а вы там были, мадам? Нет, но я в восторге от вашей страны, все эти фьорды, северное сияние, симпатичные тюлени, а еще я в детстве пила рыбий жир, производства островов Лофотен, мне так нравилась этикетка на пузырьке, а кстати, как вас зовут, месье? Эрик, мадам, а меня Ариадна, а вы женаты, месье? Да, мадам, у меня шестеро детей, один из них негритенок, о, великолепно, месье, мои поздравления вашей супруге, а животных вы любите? Да, мадам, конечно, ну тогда, месье, мы с вами родственные души, а вы читали книгу Грея Оула, Серой Совы – он наполовину индеец, метис из Канады, превосходный человек, который посвятил свою жизнь сохранению популяции бобров, я дам вам почитать, вам наверняка понравится, но сами канадцы, белые, я их просто ненавижу за эту их песню, вы слышали, «Alouette», то есть милый жаворонок, а потом сразу же: я тебя ощиплю, они еще говорят ошшипаю, какое плебейство, и они гордятся своей подлой песенкой, это почти их народная песня, я попрошу английского короля, чтобы он ее запретил, да – да, король делает все, что я попрошу, он со мной очень любезен, я еще его попрошу заняться бобрами, а вы состоите в Обществе защиты животных? Ох, нет, мадам, увы, что же, очень жаль, я вам пришлю членский билет, а я вот состою в нем с детства, попросила еще маленькой, чтобы меня вписали, и в завещании я оставляю Обществу защиты животных значительную сумму, ну раз вы так настаиваете, я буду называть вас Эрик, но все равно не оборачивайтесь, одно дело – называть по имени, другое дело – позволять фамильярности, и еще важно не сдирать корочку, может пойти кровь, я недавно упала и оцарапала коленку, и образовалась маленькая корочка с засохшей кровью, надо стараться ее не ободрать, обдирать так приятно, но ранка начинает кровоточить, и потом снова образуется корочка, и снова я ее срываю, в детстве я постоянно эту корочку срывала, как это было восхитительно, но теперь запрещено, о нет, это вовсе не будет так уж некрасиво, корочка совсем маленькая, коленка от этого не станет уродливой, я вам покажу, когда оденусь, а вы любите кошек? Да, мадам, обожаю, я была в этом уверена, такой славный человек, как вы, не может их не любить, я покажу вам фотографию моей кошечки, вы увидите, какая она прекрасная, ее звали Муссон, правда, красивое имя? Это я его придумала, мне оно сразу пришло в голову, едва ее принесли, ей было два месяца, глаза голубые, как у ангела, пушистая, хорошенькая, как картинка, вскинула на меня свои глазки, и я сразу полюбила ее всем сердцем, увы, Эрик, ее нет больше с нами, ей понадобилась операция, и бедная малышка не перенесла анестезии, у нее было слабое сердце, она умерла на моих руках, напоследок взглянув на меня своими небесно-голубыми глазами, да, во цвете лет, ей и двух годиков не было, она даже не успела познать радость материнства, собственно говоря, потому и понадобилась операция, что она не могла иметь детей, я долго медлила и все же решилась, теперь упрекаю себя за это, я не сразу смогла даже смотреть на ее фотографии, но вообще это ужасно, что спустя какое-то время начинаешь меньше переживать смерть близкого любимого существа, она была моим другом, с ней никто не сравнится, это было создание с настолько тонкой душой и благородными чувствами, настолько сдержанное и воспитанное, например, когда была голодна, она бежала в кухню к холодильнику, чтобы показать мне, что пора ее кормить, и потом быстро возвращалась в комнату и начинала просить меня так скромно, так грациозно, так вежливо, она умоляла меня, раскрывая и закрывая розовый ротик без единого звука, безо всякого мяуканья, благородная и деликатная просьба, да, несравненный друг, а когда я принимала ванну, она ложилась на бортик, чтобы составить мне компанию, иногда мы играли – я высовывала из воды ногу, а она пыталась ее поймать, не могу больше говорить о ней, это слишком больно, завтра, если вы хотите, Эрик, сходим посмотрим мою белку, я что-то за нее волнуюсь, у нее вчера был такой грустный вид, она так трогательно вытаскивает свою подстилочку и проветривает, а потом сушит на солнышке, и еще грызет орешки, я всегда даю ей без скорлупы, чтобы она не сломала зубки, Эрик, а хотите, я расскажу о своей мечте? О да, мадам, с превеликим удовольствием, мадам, ну вот, я мечтаю иметь большое поместье, где жили бы самые разные звери, ну, во-первых, львенок, с такими большими лапами, толстыми-толстыми лапами с мягкими подушечками, и я бы его все время гладила, и, когда бы он вырос, он бы меня ни за что не тронул, ведь их достаточно просто любить, и еще благородный дедушка-слон, ах, если бы у меня был слон. Мне бы никогда не надоедало ездить на рынок за овощами – он вез бы меня на спине и хоботом подавал бы мне овощи с прилавков, а я бы давала ему в хобот деньги, и он бы расплачивался с продавцами, и у меня в имении были бы еще бобры, я бы для них велела сделать речку, для них одних, чтобы они мирно строили свои жилища, так грустно думать, что они на грани вымирания, это не дает мне уснуть, когда я вечером ложусь в постель, а тех женщин, которые носят бобровые шубы, нужно сажать в тюрьму, правда? Да, мадам, совершенно с вами согласен, ах, как приятно беседовать с вами. Эрик, во всем-то мы с вами согласны, а вот мне еще хотелось коал, у них такие чудесные маленькие носики, но они могут жить только в Австралии, потому что питаются листьями какой-то особой разновидности эвкалипта, а то бы я завела парочку, я вообще всех животных люблю, даже тех, которых люди считают уродливыми, вот, когда я была маленькая и жила у тети, у меня была совушка-сова, мудрая голова, совершенно ручная, ласковая, просто душенька, она просыпалась на закате и сразу садилась ко мне на плечо, смотрела на меня, поворачивая голову, а тело ее при этом не двигалось, или правильнее сказать «телом не двигая», наверное, так, и она внимательно смотрела на меня своими золотистыми глазами, и придвигала голову ближе, и вдруг целовала меня своим крючковатым, как у старого нотариуса-крючкотвора, носом, а однажды ночью мне не удавалось заснуть, и я вышла поболтать с ней, но не нашла ее в шалашике, который отгородила для нее в сарае, я провела ужасную ночь, бегала по саду и звала ее по имени, Магали, Магали! Увы, я ее так и не нашла, уверена, она сама никогда от меня бы не улетела, она очень была ко мне привязана, видимо, ее утащила какая-нибудь хищная птица, она теперь не страдает, ох, лишь бы меня не похоронили заживо, я так этого боюсь, шум шагов над моей могилой, шаги приближаются, я кричу, зову на помощь, царапаю крышку гроба, пытаясь освободиться, а шаги удаляются, живые меня не услышали, я задыхаюсь, ах нет же, я не задыхаюсь, я всего-навсего в ванной, ну и вот, я всех зверей люблю, к примеру, жабы, такие трогательные, слышали песню жабы в ночной тишине, такая благородная грусть, эта песнь одиночества, когда я однажды услышала ее, мое сердце сжалось от тоски, а еще как-то раз недавно я подобрала лягушонка со сломанной лапкой, он лежал на дороге, я смазала ему лапку йодом, а когда бинтовала, он даже не вырывался, понимал, что я лечу его, его бедное сердечко колотилось сильно-сильно, и он даже не открывал глаз, так был измучен, ну скажи мне что-нибудь, лягушонок, а ну, давай, мой милый, улыбнись, он не пошевелился, только открыл один глаз и посмотрел на меня таким взглядом, как если бы говорил: понимаю, вы друг, и я его посадила в коробку с розовой ватой, для уюта, чтоб он чувствовал, как ему рады, и спрятала его в подвале, чтобы он не попался на глаза Дэмихе, теперь ему лучше. Слава богу, теперь он точно оправится, я чувствую, что привязываюсь к нему все сильнее, когда я захожу в подвал поменять ему повязку, он глядит на меня с таким неподражаемым выражением благодарности, ох, в саду есть такой старый никому не нужный павильон, я его переделаю для себя, буду приходить туда, чтобы спокойно размышлять, и лягушонка туда поселю, когда он окончательно выздоровеет, чтобы восстанавливал силы в более веселой обстановке, и, может быть, он привяжется ко мне и не захочет меня покидать, ой, сейчас я выругаюсь, но не вслух, мне холодно, пусти, пожалуйста, горячую воду, хорошо, что я решила завесить окна в комнате такими плотными шторами, как-то больше верится в мои истории, и мой отшельник в полумраке кажется более реальным, что за глупость засунуть шкаф в ванную, платья же испортятся, решено – завтра же прикажу его переставить назад в комнату, итак, я стану знаменитой писательницей, меня будут умолять прийти на благотворительную распродажу, чтобы подписывать мои книги, но я откажусь, это не в моем стиле, у меня такие великолепные ноги, другие женщины волосатые, как обезьяны, а у меня ноги гладкие, как у статуи, да, дорогая моя, ты просто красавица, а какие зубы, представьте себе, Эрик, мой дантист считает, что у меня великолепные зубы, каждый раз, как я к нему прихожу, он говорит: о мадам, это необыкновенно, мне совершенно нечего делать с вашими зубами, они безупречны, так что, мой дорогой, вы понимаете, как вам повезло? Да вот только я не особенно счастлива, хорошо хоть у меня отдельная комната, но утром я слышу, как он встает и насвистывает свои бельгийские песенки, д'Обли – это же женевская высшая аристократия, а я вот очутилась в семье мелких буржуа, да-да, вы правы, Эрик, я очень хороша собой, в моих глазах сияют золотые искорки, вы заметили? Все остальное тоже великолепно, гладкие душистые щеки, нежный голос, благородный лоб, нос, правда, немного великоват, но зато какой прекрасной формы, и лицо честное и вдобавок ненакрашенное, и черты лица такие тонкие, ах, как ужасно все время быть взрослой, вскоре я отправлюсь за моими зверями, это меня развеселит, когда мы поближе познакомимся, я вам их покажу, там ягненок и утенок и зеленый плюшевый котенок, но только он сейчас болен, у него понос, еще белые медведи, и деревянные лошадки, и всякие другие медведи, не белые, и собачки из стекла, и бумажные гофрированные корзиночки от пирожных, для купанья моих зверей всевозможных, всего числом шестьдесят семь, я посчитала, а королем у них большой медведь, но вам я по секрету скажу, что настоящий король – маленький слон, у него отломана нога, жена его – утка, а принц наследник – мой маленький бульдог, точилка для карандашей, спит в раковине гребешка Сен-Жак, он так похож на английского полицейского инспектора, ну, в общем, вам понятно, что это за идиотские истории, а теперь уходите, пожалуйста, я собираюсь вылезти из ванны и не хочу, чтобы вы меня видели, между нами говоря, вы глуповаты, не умеете поддержать разговор, да, мадам, и больше ни слова, дуйте отсюда живо, дурачина, я сейчас стану облачать себя в роскошные одежды для моего собственного личного удовольствия.

Снова скрывшись за шторами, он залюбовался ею, высокой и стройной, великолепно сложенной, ее тонким прекрасным лицом, ее изящным вечерним платьем. Она гордо выхаживала по комнате, украдкой поглядывая на себя в зеркало, и за ней струился душистый шлейф ароматов.

– Самая красивая женщина на всем белом свете, – заявила она, подойдя к зеркалу и состроив гримаску, и потом долго вглядывалась в свои черты, приоткрыв рот. Это придало ей удивленный и даже слегка придурковатый вид. – Да, все жутко красиво, – заключила она. – Нос крупноват, а? Да нет, нисколько. То что надо. А теперь пора в Гималаи. Где там наша тайная тибетская шапка?

Из ванны она появилась уже в шотландском берете, который никак не сочетался с вечерним платьем, и принялась расхаживать по комнате тяжелым уверенным шагом опытного альпиниста.

– Вот я и в родных Гималайских горах, покоряю вершины страны вечной ночи, где нет места смертным, и лишь последние боги еще держатся на ледяных вершинах под яростными порывами горных ветров. Да, Гималаи – моя родина. Ом мани падме хум! О жемчужина, заключенная в лотосе! Это у нас, тибетцев-буддистов, такая религиозная формула. Предо мной озеро Ямрок, или Ямирок, самое большое озеро Тибета! Слава богам! Лха Джала!

Склонимся же пред священными знаменами! О-ля-ля, я задыхаюсь, шутка ли, шесть часов подъема на этом разреженном воздухе, я не могу больше! И вообще, мне надоело быть тибетской женщиной, ведь нам надо иметь несколько мужей. У меня лично их четыре, и это означает четырехкратное вечернее полоскание горла, учетверенный храп ночью и четыре тибетских национальных гимна поутру. На днях собираюсь с ними всеми развестись. Ох, как же мне плохо живется!

Она прошлась по комнате, обняв себя руками за плечи, с удовольствием прикидываясь дурочкой, укачивая себя каким-то заунывным напевом, все больше кривляясь, по-идиотски выворачивая внутрь носки туфель. Остановилась перед зеркалом и изобразила уже совершенно слабоумную, выкатив глаза, разинув рот и высунув язык, носки вместе – пятки врозь. Отомстив себе подобным образом, она улыбнулась, снова став прекрасной, положила шотландский берет на место и растянулась на кровати, задумчиво прикрыв глаза.

Так, нужно успокоиться, есть у меня один прием, как будто я бьюсь со страшной силой об стенку, дзинь, бум, отлично, а теперь еще сильнее, на всех парах в стену, как снаряд, бумм, замечательно, голова слегка треснула, это полезно и к тому же очень приятно, мне сразу стало лучше, просто шикарно, в доме никого нет, я свободна до самого вечера, интересно, как там мой лягушонок, утром что-то было не очень, надо ему снова обработать рану йодом, бедный мой шпунтик, такой терпеливый, безропотный, не жалуется, хотя ему наверняка щиплет, ну что делать, мой миленький, это для твоего же блага я тебя мажу этим мерзким йодом, он еще пока такой слабенький, надо мне ему давать что – нибудь такое питательное, укрепляющее, я возьму его погулять в сад после сиесты, ты увидишь, как там хорошо, тебе понравится, будем с тобой пить чай, устроим пикник на траве, а что, если стать несравненной укротительницей тигров, буду в высоких сапогах входить в клетку, властный щелчок кнута, повелительный взгляд, глаза мечут искры – и двенадцать устрашенных тигров отступают, зарыдав, пардон, зарычав, ну и, короче, оглушительные аплодисменты, нет, скорее первым аплодирует красавец дирижер, и все вслед за ним, а я даже не кланяюсь, я стою недвижимо, с отстраненным видом, и разочарованно удаляюсь, увы, это неправда, а когда мне было лет десять-одиннадцать, я должна была вставать в семь утра, чтобы в восемь быть в школе, но я ставила будильник на шесть, чтобы успеть представить, что я лечу солдата-героя, надо принять два порошка аспирина, два порошка – это лучше, чем две таблетки, как-то более по-мужски, я тогда смогу заснуть, хорошо? Хорошо, моя родная, нуда, ты моя родная малышка, а вообще, не надо аспирина, я уже и так спать хочу, ох, как классно, что темно, ничего толком не видно, я обожаю полумрак, я тогда себя ощущаю самой собой, мне так хорошо в постели, я шевелю ногами туда-сюда по кровати, чтобы насладиться одиночеством, без хазбенда, безо всякой скверны, я, видимо, так и засну в вечернем платье, что ж, тем хуже, главное – заснуть, когда спим, мы не так несчастны, бедный Диди давеча весь сиял, когда дарил мне этот браслет с бриллиантами, но я тоже была на высоте, я ему не сказала, что терпеть не могу бриллианты, но он славный, только вот трогает меня все время, это раздражает, я сначала дергаюсь, а потом делаюсь неподвижной, как в гробу, сверху кладбищенская земля, никак не вздохнуть, я задыхаюсь, я же верую в бессмертие души, черт возьми, не зря же столько народу в семье были священниками, возможно, здесь, у меня в комнате, сейчас находятся десять маленьких коал, они спят кружком каждый в своей люльке, скрестили лапки на груди, и у каждого такой симпатичный толстый нос, я их уложила спать, а перед сном накормила эвкалиптовыми листьями, ох, не могу больше с открытыми глазами, это все веронал, который я вчера приняла на ночь, он еще действует, я выпила его слишком много, надо, по крайней мере, снять мои любимые белые атласные туфельки, нет так нет, слишком я устала, слишком хочу спать, останусь в них, они мне не мешают, ладно, хватит болтать, спокойной ночи, дорогая, приятных снов.

III

Она сидела на краю кровати в вечернем платье, ее била дрожь. Это сумасшедший, она заперта в одной комнате с сумасшедшим, и ключ тоже у этого сумасшедшего. Позвать на помощь? Нет смысла, дома-то никого нет. Он уже ничего не говорил. Стоял к ней спиной и изучал в зеркале свое долгополое пальто и надвинутую на уши шапку.

Она содрогнулась, заметив, что теперь он наблюдает за ней в зеркале, улыбаясь и поглаживая жуткую белую бороду. Ужасающим было это задумчивое поглаживание. Ужасающей была беззубая улыбка. Нет, главное, не бояться. Он же сам сказал, что бояться ей нечего, он только хочет поговорить с ней, а потом сразу уйдет. Но мало ли что, это же сумасшедший, от него можно чего угодно ожидать. Внезапно он обернулся, и она почувствовала, что он сейчас заговорит. Да, надо делать вид, что внимательно слушаешь.

– В «Ритце», в тот судьбоносный вечер, на приеме у бразильского посла, я увидел вас и сразу полюбил, – сказал он и снова улыбнулся, сверкнув двумя клыками в черном провале рта. – Как мог попасть бедный старик на такой шикарный прием? Увы, только как лакей, лакей в «Ритце», подающий напитки министрам и послам, всякой швали, похожей на меня в былые времена, когда я был молод, богат и всемогущ, когда меня еще не постигли упадок и нищета. В этот вечер в «Ритце», судьбоносный вечер, она явилась мне, благородная среди плебеев, и казалось, что мы одни в этой толпе карьеристов, охотников за успехом, жадных до чинов и наград, похожих на меня в былые времена, и мы одни изгнанники, только я и она, такая же, как я, мрачная и презирающая эту толпу, ни с кем не вступающая в разговор, лишь самой себе подруга, один взмах ресниц – и я узнал ее. Это была она, неожиданная и долгожданная, избранная в этот судьбоносный вечер, избранная с первым взмахом ее длинных изогнутых ресниц. Она, божественная Бухара, чудесный Самарканд, изысканная вышивка на шелке. Она – это вы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю