Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Глава 17 Чудеса зеркал
Глава 17 Чудеса зеркал
Хорош цветок в зеркале, да не возьмёшь,
близка луна, да не достанешь [1] .
Пословица
Возликовал Белояр, как прознал, что Лагода с Светозаром Всеволодовичем в Доброград не едут. Объявил: Гордея с дружиною нагонять станет, немедля.
А тут Веселина Светозаровна СВОЮ волю оглашает. Дескать, ей жених не сыскался, пора и честь знать – домой, к сёстрам, куклам воротиться, до поскорее. За домом она затосковала уж больно.
Белояр вздохнул, глаза прикрыл, присвистнул, втягивая воздух в себя и мыслишкою роптать: «Княжна изволила! Будь оно неладно! Ну, погоди! Княжна! Вмиг дома будешь! Засим не реви, что чресла саднит от быстрой езды, солнцем обласканная! ЖЕНИХ ЕЙ НЕ СЫСКАЛСЯ! Да во пиру не один гридень без внимания тебя не оставил! А тебе вроде мало, с затейниками да с холопьём потешаться… радужными веснушками пленять, голоском певчим да плясом дивным! Эх богат Светозар Всеволодович на дочерей пригожих! Что и говорить!»
Остаток дня ненаглядовцы прибирали после свадебного пиршества чертоги да подворье.
Белояр свою ватагу вóев готовил в дорогу (поелику решилась Веселина Батьковна возвращаться в град родимый поутру, завтрашнему же). Снаряжал он и обоз Веселины Светозаровны, не прекращая ворчать себе под нос: «На кой тряпья столько девахам на выданье⁉ Вози, катай туда-сюда добро! Сундуки, горшки, мочала…».
Весёлка всё не прекращала крутиться возле обоза, рьяно проверяя свои скарбы. Все ли ленты да вышиванки на месте, шкатулки да плошки расписные? Добро ль место им нашлось на возку?
А Светозар Всеволодович дожидаться утра не стал, дочерей перекрестив, рванул с последними лучами к вотчине Рюриковичей.
Веселина, провожая отца, всё напускала на себя недовольство судьбинушкой. А сама рада-радёхонька была, яко так вышло. И причины на то имелись!..
Сим же вечером Веселина в покоях сестры ноне замужней, покудова новая хозяйка Неноглядова расплетала косу свою, щебетала неспроста:
– Лагодка, не томи! Сказывай, мужнины ласки были?
– У-у-у! Весела! И ты меня пытать станешь!
– Чай, сестра я тебе рóдная! Сама говорила, люби-и-имая! – подластилась Весёлка.
– Не было! – отрезала Лада, дабы пресечь пытливость сестры.
– КАК не было? Все видели утром тебя в его объятьях на брачном ложе! Лёд треснул – лад меж вами, чаяла…
– Пусть не ждёт! Не прощу! И ты не мудри… Не могла же я отца да вас, сестёр, опозорить! Надела личину пред людом! Милорадович подыграл…
– Значит, Гордей Милорадович тебе потворствует… виниться… А ты упрямишься! Неужель так и будешь⁈
– Он сам слово дал мне, что вольною быть в супружестве с ним!
– Эх! Лагода! Лагода! – укоризненно произнесла Веселина, вздохнула и добавила: – Упустишь ты своё счастье… Не узнаю я тебе, сестра, другой ты стала! Как в Доброграде появился князь Спасовский, тебя и подменил, будто кто… Ты покладистою всем была, окромя Власты, радушной, жалостливой к каждой твари, а ноне… Измаялась ты, Лагодка! Погляди на себя!
Лагодка непроизвольно в зерцало кинула взгляд.
– Да ты, глядючись в зерцало очами-то, не узришь главного – зорко лишь сердце! Давно ль ты к сердцу своему прислушивалась⁈ Что оно шепчет⁈ А может, кричит⁈
По всему видно, Лагода задумалась над словами сестры.
А Весёла довольная исходом своих речей бесшумной поступью вышла из опочивальни молодицы. Так оно лучше…
Долго Лагода смотрела в своё отражение, а видела не себя в нём, видела Гордея. Вот он в малиннике пытает её, чья дочь. Красен, знатен, смотрит соколом… Вон у капища молитвы слагает – дерзок, горделив, бахвален у идолов, словно им ровня… Вот прощается в опочивальне её по приезду в Спасово – опечален, властен и нежен внезапу… Вон из реки её выносит. Быстр, ловок, непредсказуем… Вот во пиру свадебном – брав, радушен, задорен… И снова прощается поутру сему… Неужель крайний раз?!! Честен, милостив, заботлив…
Закрыла поспешно Лагода отражение обеими руками и прошептала:
– НЕНАВИСТИ моей достоин ты, князь Спасовский! А всюду мерещишься мне! Не Чернобога ль ты сын⁈ Так непомерно властвуешь надо мной!..
Засим вдруг руки убрала и наново вглядываться в зеркало…
А там уж БОЙ! В огне, дыму околицы заставной. Ратный. Шумный. В скрежете мечей, в визге мирян, ржанье коней перепуганных да треске изб горящих утопающий.
Вскочила Лагода и стонать:
– Даждьбоже мой! Спаси! Убереги от гибели лютой! К ногам твоим всенощно преподать стану!..
И выскочила Лагода, будто в огневице, из покоев, дабы к капищу прибрежному пуститься. Из покоев вы́бегла, да в чертогах шаг замедлила. Бесшумно плыть стала средь хоромины, люда сторонясь. На ходу косу сызнова заплела. Чрез стряпущую, покоящуюся до зари, метнулась. А тут Яринка ещё околачивается.
– Чай, надобно чего, княгинюшка⁈
– Тс-с-с! Ступай к себе! Да помалкивай, что видела меня в час поздний!
Стала Лагода требу в рушничок набросывать: пирожок[2] подовый[3] , кругляк кровянки, чвертинку сыру.
– Матушки! Никак к капищу? Одна⁈ Да ведь ни зги ни видно! – догадалась девѝца.
– Яринка, ступай, говорю, не гневи!
И пустилась Лагода из терема да к бережку, к древесным идолам молитвы слагать.
Ти-и-их вечор, не пугает чернота землицы, мерцанье звёзд да светлячков взор ласкает, стрёкот сверчков да щебетанье камышовки слух забавляет. Умиротворённый вид реки полноводной, изгиб её живописный манит вдаль, повыше её течения, подальше от градского шума.
Да сегодня и полночника не видать – громкое свадебное веселье да прощанье с ратниками всех ненаглядовцев вымотало.
Лагоде оно и на руку, чего толкам кривым ходу давать! Князь за ворота – княгиня уж из дому в час ночной!
А всё одно головой вертеть по сторонам волится: то неясыть недовольство над головой выказывает гостье, то ночная зверушка пужает, сухолом перебирая…
Да не хорониться боязнь в Лагоде! Ею сила другая помыкает… Не толь сочувствие, не толь раскаяние, не толь сокрушение!
«Неужель поздно молитвы слагаю⁉ И всё предрешено Богами⁈ А коли свидимся, как признаться, что сдалось моё сердечко⁈ Без боя!!! И коль вина была, так прощена сполна!»
Завидела Лагода бугор надобный, хранимый языческие святилища, и слезу пустила. Час веры не терять в благотворность Божию, час колени преклонить Даждьбогу, покаянию предаться!
Так и сделала. Да сперва огневище потчевала сухотравьем, хворостиной. У подошвы идольской требу уложила, рушничок развязывая да пирожок разламывая надвое. Голову склонила покорно и мольбою прониклась:
–Солнышко ясное, Даждьбоже красный, услышь зов мой и молитву мою! Я дочь твоя земная. Обращаюсь к тебе с любовью безграничной, освети путь праведный мужа моего, дабы мысли его были светлы и справедливы. Дабы дорога его была благославенна тобой, Даждьбоже ясный. Соедини свой Огонь Божественный с его огнём Духовным. Пусть сила и мудрость пребудут в нём во столько раз, сколько необходимо ему. Дабы мог вершить дела свои во славе Божественной. Дабы Боги благословляли его. Слава Всевышнему!
Еще долго Лагода, склонив голову, тихо нашептывала слова мольбы проникновенной. А по щекам её прокладывала себе путь бесшумная река слёз…
[1] Хорош цветок в зеркале, да не возьмешь, близка луна, да не достанешь. Японская пословица. Аналог по-русски: «Близок локоть, да не укусишь». З начение – про то, что вроде бы близко, легко достигаемо, но на самом деле трудно или невозможно получить.[2] ПИРОЖО́К , – жка́ , м. Уменьш. к пирог ; маленький пирог. Пирожок с мясом.[3] ПОДО́ВЫЙ , – ая , – ое и ПОДОВО́Й , – а́я , – о́е . 1. ( подо́вый ). Прил. к под1 . Подовое отверстие. Здесь: испеченный на поду в печи. Подовый хлеб
Глава 18 Тать ночной
Глава 18 Тать ночной
Тать не тать, а на ту же стать.
Пословица
Сяк Лагодка готова была простоять до зари, да злой рок навис над ней чёрной тенью.
Дал он о себе знать ржаньем нетерпеливого коня в чаще лесной, близёхонькой к святилищу, да шелестом приминаемой травы, позади молодушки.
Встрепенулась Лада, обернулась, с колен стала подниматься, а приметить не успела ничего – тать ночной безмолвствовать её заставил, сжав ладонью широченною уста её, слезами омытые. Второй рукой недруг подлый полонил к телу своему крепкому. Не вырваться! Не разглядеть лицо лиходея! Да и вырвись Лагода, не увидела б лица сквернавца – колпаком из мешковины покрыта голова его была, с прорезями для глаз и рта. Поняла это Лада, как только появился второй приспешник лиха из ракитника, с эдакой же утайкой лица.
Ни один из них слова не проронил. Второй злыдень, не мешкая, путами обвивать стал стан Лагоды, аки мерзкий паучище. Лишь на миг свободным стал её рот, дабы уготованным заранее кляпом заглушить крики полонянки, напрасно рвущейся из оков вервия[1] .
Взвалил её на плечо верзила-захватчик, тот, что первым напал, и понёс к лошадям, припрятанных в зарослях ракитника. Перекинул княгинюшку, не прекращающую брыкаться и извиваться, чрез круп животного мускулистого. Сам запрыгнул в седло позади пленницы. Потоптался конным со своей ношею непокойною, дожидаясь покуда второй не взгромоздиться на еще одного коня, и подхлестнул своего вороного, дабы ходу дал ладного.
А КУДА ходу, Лагоде невдомёк, поелику второй обидчик накинуть на неё успел дерюжину[2] добротную.
Из Ненаглядово было всего два хода: чрез врата главные северные и по течению многоводной реки, что с юга закрывала град от недругов.
Вторым путем тати и воспользовались.
Проехав с полверсты, похитители спешились у отвесного глиняного обрыва, купавшего своё подножие в тихой реке. В оном месте к тальнику кряжистому, не полностью заваленному некогда буреломом, была привязана ладья. К ней лиходеи и поспешили спустить свою ношу драгоценную. Драгоценную, потому как не волокли ее волоком, а несли руки сильные, прижав к себе, что злато.
Уложили бережно Лагоду на дно судёнышка, дерюгу на миг скинули, дабы проверить, отчего вдруг притихла полонянка. Жива княгинюшка! Глазами пышет ЯРО! И снова лишили права видеть околицу да их татевы злодеяния. Паче того воинскими щитами обложили горемычную пленницу, дабы от глаз пытливых (коли встретятся) скрыть.
Сами, так же шуму не поднимая, коней отпустили в подлесок, запрыгнули в ладью, весельцами от бережка оттолкнулись и по течению в четыре весла пустились грести. В сторону Краснодола, стало быть.
Собираясь с духом проплыть под самым носом башенных ненаглядовцев, обороняющих княжий сруб с тылу, силы берегли. А как завидели башенки, так силушку дюжую и приложили к веслам, дабы минуть смотровые вежи скоренько да споренько.
Да не тут-то было! Зорким оказался один из стражей, тревогу поднял с выси справно, в подвесной колокол забив со всех сил, второй не хуже проворность выказал – третьей же стрелою, хоронящую смерть на конце, поверг одного из без спросу захожих в их воды, четвёртою ранил в ногу оставшегося с Лагодой верзилу в ладье. Застонал тать от боли, да слова не проронил, грести продолжал, ходу нисколько не сбавляя.
Чужак надежды возлагал: не сразу в погоню бросятся дозорные вои, коли поймут, что к отлогому берегу приставать не думает пловец-незванец, а стороной прытко скользит по глади речной. Ан кинуться ненаглядовцы преследовать ладью о ту пору, егда татьбЫ́[3] бесценной своей хватятся.
Так и сталось…
Течение незваного гостя с полонянкой подхватило и понесло далече от града Гордея Милорадовича. Тем временем звоном колоколов перебуженные градовцы друг друга возвещать стали, коя дерзость приключилась на реке.
Не смогла усидеть в своей опочивалинке и Весёла, прознавшая от Яринки, кто непокой учинил в граде сём дивном. И прибежала в покои Лагоды, делиться молвой.
Эх! Бедованьице, гореваньице! Ан сестра в воду канула!
Переполох от новой вести накрыл сперва хоромины княжьи, а засим и веси[4] многодушные[5] . Княгиню кличут, сыскивают. Да всё впустую. Стали толковать, догадками мыслить, идеже[6] княгиня хорониться.
Белояр один догадку верную имел: ночному татю добычей стала княгиня. По всему видно, гостей речных, охальных[7] .
Вооружил Багреев, не мешкая, отряд воев, немногочисленный, да надёжный, из вёртких да прытких, и вслед за пловцами сушею пустился нагонять сих дерзких пришельцев.
Тем временем Вышенега сумятице мыслей бесчинствовать не давала. Запрет держала возвещать сына, Гордея Милорадовича, о бедствии, постигшем Ненаглядово. Вверилась Белояру, его сноровке молодецкой, чутью воинскому да верности сыну младшему, лю́бому.
Дружба ся сыновья, дозволяла ей благоволить к Белояру Багрееву, несмотря на то, что и доныне Вышенега ненавистью лютою одаривала его матерь, Цветаву, некогда похитившую безвозвратно сердце мужа её, Милорада Спасовского. Да исто верила Вышенега: сыновья не несут вины отцов своих!
Да без вестей о невестушке и в бездействии трудно пребывать княгине вышней в доме сыновьем. Ко всему, особливу тревогу вызвала Веселина Светозаровна, коя поникла вся, слезами залилась о судьбинушке сестры, с кручиною дружбу кре-е-епку свела, села у окна, да вдаль безотрывно всё вглядывалась. Как ни силились Вышенега, Олянка да Яринка кручину её согнать, ан все пóтуги их попусту были.
Посему приказала мать Гордея Милорадовича допрос учинить в челобитной. Кто да что сей ночью видел? А коли видел, отчего сам полуночничал?
Уповала она: сяк, глядишь, клубок распутается, как сталось, что княгиню-молодушку похитили. А то и от беды ко времени убережёт Лагоду. Мудрствовала Вышенега: «И кому Лагода Светозаровна насолить-то могла⁈ Аль чье-то мщение Гордею Милорадовичу тому виной⁈. Мщение…мщение… Не Марьяна ль⁈. Ан Запалов⁈. Знать, Безродный!!. Верно, думается! Или же недруги Светозара⁈.»
Терялась в догадках Вышенега. Где ж правда та хорониться⁈
Первой хватились допрашивать Марьяну-вдовицу, что по своей воли ину пору[8] согревала постель князя Гордея Милорадовича.
Привели скоренько стражники волхва ненаглядовского дочь. А та и к ногам княгини Вышенеги бросилась тотчас же.
– Не губи, матушка! Не моя вина на сей раз!… – выла Марьяна, головы не поднимая.
– На сей раз?!!! – возмутилась Вышенега, ажно[9] не поднимая чернавку в цвету. Да красу свою та сегодня справно хоронила: платком цветастым обвязалась и лба не видать! А и так ликом ладна! Эх! Волхвица! Обронила увлечённость князя-сына… Не воротить…
– Был грех! Извести вздумала супротивицу знатну на Купала! Ядом поила! За то уж Гордея Милорадовича наказаньице с смиренностью приняла! – и снова навзрыд залилась Марьяна. Сквозь рыдания слова выдавливала из себя: – Велел князь… Ненаглядово… покинуть навек. У-у-у! Тяжко мне, княгиня, вспоминать… душа горит… Как мне жить без града сего⁈ Без НЕГО⁈… У-у-у!
И внезапу стянула с себя вдовица платок… А там, на главе заместь волос густых смольных одна плешь и зияет. Эко диво!
– Я! Я власами жертвую навек, красою своею, токмо бы чужой земли не топтать! ЕГО видеть! Пусть украдкой… Пусть покойна будет Лагода Светозаровна! Не видать мне теперь ЕГО милости!.. А-а-а! Проклятье моё!
– Не реви, Марьяна! Знала, на что шла, когда лобызать позволила себя сыну моему! Да знамо, не одному ему!…яко стала вдовицей искала утешенье у многих гридней! Искала объятья жарче, кошели звонче! Грех на долю теперь роптать! Да есть тебе об ком слёзы лить! Самоха твой вырос, пополнил ряды ратников, впервóй, сам упросил Гордея Милорадовича удаль выказать, воинской бывалостью щегольнуть пред ненанаглядовскими девицами, как воротятся с брани. О нём бы попеклась, горе-мать, молитвы слагая! – пристыдила Вышенега ревунью горемычную. Потому как знала, в каждом слове её правда кроется. Пристыдила, да в сердцах не токмо корила, а и жалела, ибо ведала о судьбе Марьяны с мужем нелюбым, жестоким, да, на её счастье, рано Богу душу отдавшим. Кто ж от лучшего живота[10] откажется⁈
Так Вышенега научала уму-разуму вдовицу, всё ж мысли не отбрасывая, что от горестей полюбовных Марьяна к татьбе жены князя руку а и приложила. Могла пособницею быть пришельцам ночным. А посему стала пытать, вроде как ненароком, где была волхвица, что делала да с кем… А коли и ни с кем, кто подтвердить может, что правду говорит вдовица.
Следом кликнули волхва-отца, что должён был подтвердить слова своей дочери. Уготованы и ему были вопросы.
Так цепочкою длинною Вышенега всё опрашивала ненаглядовцев, поколь одна из горничных не проговорилась, что видела Яринку, доброградовскую, в час ночной крадущуюся по чертогу с огарком свечи.
Вот он кончик нити клубка, спутанного! Ухватиться след!
Княгиня вящая, прибегла к помощи начальника стражи, тот знал, как на лис охотиться. Да сперва соизволенье у гостьи спросила, Веселины Светозаровны, ан холопка с их земель, доброградовых.
Веселина упорствовать не стала, кто дороже может быть сестры Лагоды⁈ Токмо смалодушничала княжна, отказалась присутствовать при допросе оной.
В руках умелых Ярине покаяться пришлось. На ней грех лежал невольный, пособницею стала татям, сама не ведая про то, дурёха. И всё тому виной любовь земная, порою разделённая, порою безответная…
[1] ВÉРВИЕ. Устар. То же, что верёвка.[2] ДЕРЮ́ЖИНА , -ы, ж. Прост. То же, что дерюга . Вид грубой ткани из низкосортной пряжи. Мешок из дерюги.[3] ТАТЬБА́ , -ы́, ж. Устар. Здесь одно из значений: пропажа . Др. знач.: воровство, грабеж.[4] ВЕСЬ2 , -и, ж. Устар. Деревня, село. Города и веси.[5] МНОГОДУШНЫЙ , -и, ж. Устар. Многолюдный.[6] ИДЕЖЕ , -и, ж. Устар. где, когда.[7] ОХА́ЛЬНЫЙ , – ая , – ое . Прост. Нахальный, бесстыжий, непристойный.[8] ИНУ ПОРУ. Устар. Былое время.[9] АЖНО. устар. прост. то же, что аж, даже . Здесь: даже .[10] ЖИВО́Т2 , -а́, м. Устар. То же, что жизнь (во 2 знач.).
Глава 19 В объятьях злого рока
Глава 19 В объятьях злого рока
Бойся не бойся, а року не миновать.
Пословица
Покуда связанная по рукам и ногам Лагода дно ладьи согревала, страху натерпелась, ажно к Богам взывать стала. Слышала она тревожный звон колоколов башенных, свист стрел атакующих, в воде тонущих. Да пугал пуще всего скрежет их, коль в борта судёнышка вгрызались наконечники, аль в щиты встревали мёртвой хваткой. Те щиты, что, хвала Богам, укрывали её надежно от таковой напасти!
А засим тишина, давящая, ничуть не меньше страху нагоняющая на полонянку. А то вдруг редкий стон гребца-подлеца. Ранен нечестивец! А второй-то пары весел и не слыхать! Неужто воздаяние Богов настигло лиходея⁈ А коли и сей дух испустит⁈
Сколько плыла так ладья, Лагодка не ведала. Но сколько б ни плыло судёнышко, княгинюшке казалось вечностью то время!
Наконец Лагодка почувствовала, как ладья лёгонько ударилась о бережок. Камыши зашуршали, раздвигаемые носом судна, и тать заворушился, ногу волоча по днищу дощатому. Засим он Лагодку освободил от тяжести щитов и скинул дерюжину с неё. Как ни наградить татя взглядом, прожигающим⁈
Ба! Да тать уж мешковину с лица скинул и ликом дивить! Тихон! Тихон Валигорович!
– «Клятвопреступник! – кричали глаза Лагодки, ан рот кляпом давился. – Ведь божился не неволить николиже пред Богами светлыми в Доброграде!»
Грош цена его словам, стало быть!
– У-у-у! – угрожала Лагода соплеменнику.
– Да! Лагода, я! Не сверли очами, и так тошно! Ранен я! И поводыря моего сразила стрела ненаглядовская!
Пока ворчал Тихон проверил наверняка, не сопатит ли товарищ.
Испустил дух бедолага…
Обыскал Тихон соратника своего: кошель с монетами у себя перепрятал да клинок в свой сапог сунул. Всё одно в Навь[1] путь держит поводырь! Стало быть, схрону время. Да Тихону самому бы с ног не свалиться, в Навь бы не отправиться следом раньше времени. Да как же хоронить в таком разе? Как следы замести от преследователей ненаглядовских?
Тихон призадумался на миг. На бережку, превозмогая боль свою, покопошился и с каменюкою воротился, Верёвку схватил, обмотал ею шею убиенного, вторым концом – камень – и отправил на дно речное бездыханное тело.
На всяк случай и перекрестился, и скороговоркою прошептал Велесу молитву:
–Владыка наш, Боже всезнающий – Велес! Славу тебе пою во время радости и печали. О тебе помню, потому что Ты податель мудрости, богатства и оберег душам нашим на пути в Мир Иной. Отче над Богами тёмными-таёмными, обрати взгляд свой на душу Внука Даждьбожьего Смеяна. Пусть дух его наберётся силы в Нави, Душа очистится от скверны и поднимется в Явь. Здесь мы встретим родича нашего песнями и славами. Тебя, Боже, Велес, почитая. Сколько звёздам сиять в Диве ночном, сколько Солнцу светить во Сварге Синей, столько и Внукам Даждьбожьим славить и выполнять завещания Твои, Владыка наш. Слава Велесу!
Развернулся Тихон к Лагоде, бе-е-елый, как сама смерть. Клинок достал из окровавленного сапожища раненой ноги – и путы резать на полонянке.
– Сама грести против течения не сможешь, пешей – зверьё не одолеть тебе. Стало быть, не воротиться в град. Поможешь до охотничьей сторожки, потаённой в бору сём добраться – и меня и себя убережёшь от погибели…
– Чтоб тебя черти в омут стянули! Клятвопреступник!.. – голосила Лагодка, как только от кляпа избавилась.
– Не шуми! Лучше выслушай, пока дух сам не испустил…
* * *
Приказал Белояр отряду своему разделиться, дабы одним воям левобережье обыскать, переплыв тут же у града реку, иным – правобережье. Да радел каждый кусточек обыскать! Каждый валун прибрежный!
И сам пустился на другую сторону в лодке с конным отрядом сыскивать выкраденную княгиню да татя. Не ведал Белояр, что татем тем вызвался Тихон быть. Потому как покинул град Багреев сразу же, не дожидаясь допроса Вышенеги.
А в Ненаглядовском тереме княжьем уж знали: Яринка – девка глупая, соплеменнику Тихону пособницей стала.
Любила Яринка его, до беспамятства любила, давно хранила чувства свои к нему, а он всё сох по княжне, на неё и не смотрел богатырь доброградовский. Лишь однажды на ярмарочном гулянии обласкал её в конюшне, да и не помнит, поди, понеже шибко пьян был. А ПОТОМУ заливал горе (как сам говаривал), что Лагода Светозаровна ворóтится от него. Замараться боится.
Да Яринка-то, готова была за ним и в огонь, и в воду!..
Вот так благодаря ей, в Ненаглядово, в соседней веси, долго хоронился Тихон, еще до Купала. Засим Лагоде Светозаровне открылся, гостем был в княжьем подворье. Яринка о ту пору ревностью изошлась, а в свят вечер, как венок затонул ея, ревела в три ручья. Извести себе хотела. Дарьян не дал. Всё голубил да обхаживал. Да разве ровня Дарьян Тихону Валигоровичу⁈ Мужик, да и только!
А надысь[2] , в ночь, что пропала молодка-княгиня, Тихон снова объявился, и снова потаённо, крадучись к княжьему терему. Тогда-то он и насулил с три короба Яринке. Сказал, что за ней – Яринкой приехал, в жёнки брать вздумал да податься с ней волит в край иной, далёкий. Сам признал, Лагоды не видать ему теперь, замужнею она стала. Только попрощаться с Лагодой Светозаровной должно ему.
Яринка, дурёха, на радостях и выдала Тихону, что видела, как княжна, на ночь глядя, сама не своя к капищу пустилась.
Дак, ежели бы она знала, что замыслил Тишаня, сумасбродный!.. Разве ж подсобила бы в деле срамном, злодейском⁈
* * *
Как добрались с Тихоном до избёнки в лесу дремучем, Лагода и сама не ведала. Сумерки уж давно поглотили сóсельник[3] вековой. Выбилась из сил Лагода, чувство жажды измучило обоих непомерно. А и нигде, на беду, доколе не встречался родник, хоть какой захудалый.
Дорогою Тихон дважды падал замертво. Дважды Лагода силилась в чувства его привесть. Добро она у реки травами запаслась надобными. От лихоманки, кровоток останавливающими, силы придающими. На берегу и заставила Тихона, что бурёнку, сими травами давиться. Тряпицею, что сорвала с нижней сорочки своей, перевязала ему ногу, выше острия стрелы, древко коей было обломленным, да всё ещё торчащим в бедре. Не запамятовала к ране и лист целебный приложить.
Покуда врачевала над ним, всё журила яго:
– Ты зачем меня выкрал, блажнóй[4] ? Замужняя я! Али не знал?
– У-у-у! Лагода, знал! У-у-у!..
– Болит? Да? Нет мóчи?
– Болит! Да пуще здесь, – ударил себя в грудь из последних сил Тихон. – Зачем согласие дала Милорадовичу⁈ Моей тебе быть и только!
– За меня решать удумал⁈ Ведь дала я тебе ответ, еще в Доброграде! Не мил ты мне, Тихон! Люблю я тебя, как брата… НЕПУТЁВОГО, но никак иначе!
– Молчи… бездушная! Не кради силы последние! Изменишь ты ко мне чувствия[5] свои, ведаю про то! Мне СИЕ ненаглядовского волхва дочь напророчила в канун Купала!
– Марьяна, стало быть⁈ – призадумалась Лада, не ведая про былую связь мужа с вдовицей-красавицей, да о её проказах на Купала. Призадумалась, ибо веровала, как истая язычница, пророчествам волхвов.
– Она самая!
Осерчала невольно Лагодка, то ли на упрямство Тихона, то ли на изменчивость воли Богов… А слов боле не роняла у берега.
Думала она о том, как не постоянна воля Богов инде. Да ведь дня не прошло, как Лагода сердце своё отдала! Отдала, кто бы мог подумать, обидчику ея – Гордею Милорадовичу – мужу законному! Отдала, как ей казалось, безвозвратно, прощая вину и за содеянное у реки, и за любую ину, коей доведётся статься. А может, Весёла была права: давно она сердце-то отдала, как только впервой увидела князя в малиннике доброградовском? Да всё страшилась чувств своих… неизведанных, жгучих, неистовых! Посему и вела себя строптиво, норовисто, упрямство выказывая где надобно и ненадобно…
КАК ЖЕ ТЕПЕРИЧА СМОЖЕТ ОНА ПОЛЮБИТЬ ТИХОНА? Быть этого не может!!! Ведь куда не вскинет взор Лагодка, всюду мерещится Гордей Милорадович! Плечист, дюж, речист, ликом ладный, как никто иной!
Вот и сейчас кинула она взор на покосившийся набекрень охотничий сруб в лесной сторонке, а в проёме двери, сложа крест-накрест руки, муженёк стоял, улыбкой чарующей одаривая…
Лагода головою встряхнула – и нет видения чýдного!
Лишь обветшалая избёнка пред глазами покоится, людом забытая, с соломенной завалиной под самую дерновую крышу. Стоит она, прислонившаяся одной стеной к груде торфяной, другой – к дровне, полуразваленной.
Заглянула Лагода внутрь строения, а там, как оказалось, заранее были уготованы поводырем, ныне покойным, запасы брашна да воды в бочонках. Имелась в избёнке какая-никакая и утварь: ендовы, плошки, ложки деревянные, кувшин да котелок глиняные, замызганная кадушка, пара вёдер.
Печь мазанка с полатей, грубосколоченный стол, лавка вдоль стола и широченная, да больно низкая лежанка, волчьими да медвежьими шкурами застланная, – вот и всё убранство избы тебе. Разве что ухват у шестка печного не сразу бросился в глаза да самострелы[6] , запылённые, с тетивой и без, по стене развешанные у входа.
Тяжко вздохнула Лагода и втянула измождённого, но всё еще стоящего на ногах, Тихона в сруб, стянула с него седельную сумку с неким добром, с ладьи прихваченным, на лежанку примостила хворого. Шкуркой волчьей прикрыла яго и кинулась печь разжигать да пожарче растапливать. Час раною заняться, от стрелы наконец избавить Тишаню, дурью голову.
Покуда в топке разгорались щепки, из опечья выхваченные, Лагода выбегла к поленнице за охапкой дров. Воротилась с ношею, подкинула поленьев и бросилась стремглав жажду утолять и свою, и Тихона. В ендову плеснула воды, сперва хворого напоила, засим сама испила изрядно водицы. Силы вроде как и прибавились.
– Тихон, где ж воды мне брать, коль закончиться⁈ – перепужалась Лагода внезапу. В забытьё впадёт и что ей делать тогда?
– Отсюда, помню я, не далече ключ хоронится… – еле ворочал языком Тихон. – В сторону восхода идти надобно, с две дюжины саженей, тропкой наторенной. Безоружною не ходи… да ходи засветло… Я вот маленько отойду, сам…
– Маленько отойду!.. Лежи, остолопина! Крови-то вытекло, поди, с ведро! Наберёшься ли сил в таком разе⁈ Ведь я невсесильная, готовых снадобий не имею о сю пору. Насилу доплелись к схрону твоему! Времени потеряно донельзя множенько… За что наказываешь меня так⁈ А коль помрёшь? Как выбраться мне отсель? Скажи на милость⁈ – серчала Лагода и невольно всхлипнула.
– Не помру! Покуда пророчеству не сбыться…
– Ах!.. Ты всё о своём, Тихон! А как же я⁈ Моя воля⁈ Супротив неё пойдешь⁈
– Пойду, Лагода! Чернобогу служить стану, а моей будешь! Вот ведь рок твой! Выбирай, пока не поздно, спасать меня, а ль дать сгинуть в Нави безвозвратно! Да спасёшься ли сама в таком разе?.. А в Яви оставишь – полюбишь! Веруя я! Все для этого содею! Дай только сил, лю́бая…
Не сдержалась Лагода ниц припала грудью на край лежанки и рыдать. За что ж ей такое лихо⁈ Неужель кара за то, что не сразу признала суженного в Гордее Милорадовиче⁈ Он ведь с самого начала не хоронил от неё своего сердца! Признал, приглянулась она ему, с тех самых пор, как впервой свиделись в Доброграде родимом… Теперь-то что ж рыдать?
– Не плачь, Лагода, не плачь… Не рви душу! Неужто одной ночкой брачною… и околдовал Милорадович, растреклятый! – Тихон, словно зарычал, ярость наполнила его свежими силами. – Я ведь всего нá день опоздал, Лагода… – и снова рык его протяжный завис эхом тошным в избе. – Кабы знал…
– Уймись, Тихон! Коль жизнь ещё мила! Оставь князя, не поминай лихом!
И подхватилась Лагодка, ровно страшась, что Тихон и дале проклёны сыпать станет на голову мужу лю́бому. А ежели настигнут проклёны сии Гордеюшку на поле ратном⁈
– Воду кипятить стану! Стрелу вырезать час да штопать рану твою. Вот тогда и рычи, сколь душе угодно!
[1] НАВЬ , -и, ж. «Явь, правь и навь» – трёхчастное деление мира в славянском неоязычестве (родноверии) . Несмотря на общепризнанность и популярность, триада не имеет единой для всей неоязыческой среды трактовки. В наиболее распространённом понимании – «три стороны бытия» или «три мира славянского мифологического миропонимания». «Правь» – мир светлых богов, божественный закон. «Навь» – обитель тёмных божеств, подземный мир , не только загробный мир , но и альтернативная вселенная, существующая по другим законам. «Явь» – явный, земной мир, мир людей. Впервые эта триада упоминается в « Велесовой книге » (сочинении, заявленном как текст IX века, но признанным учёными фальсификацией XX века).[2] НАДЫСЬ. Устар . То же, что недавно, на днях .[3] СÓСЕЛЬНИК , -а́, м. Устар. Сосновый лес, сосняк.[4] БЛАЖНО́Й , – а́я , – о́е . Прост. Сумасбродный, взбалмошный, с причудами.[5] ЧУ́ВСТВИЕ , -я, ср. Устар. и прост. То же, что чувство .[6] САМОСТРЕ́Л1 , -а, м . 1. Старинное оружие – лук с прикладом для метания стрел и камней. (Первый арбалет).
