Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Глава 2 Милость князя-гостя
Глава 2 Милость князя-гостя
Милость твоя велика, а не стоит и лычка.
Пословица
– Батька! Серчай, не серчай! А не пойду за Спáсовского! Я подле тебя остаться хочу! – уже поутру бросилась к ногам Светозаровым Лагода. И слёзы лить. А ведь не видел от неё отец слёзы сроду! Гнев, досаду – в час лихой, восторг, отраду – в пору ладную.
– Да ты, Лагодка, не кипятись! Не хнычь!… Я и сам не сразу радость в том разглядел! Жить с тобой, верстами разлученным – где ж тут счастье⁈ Да Милорадовичи – сила могучая, неуязвимая, день ото дня крепнущая! За любым из них будешь, как за каменной стеной! В парче ходить будешь, самоцветами усыпана… – волновался Светозарушка. – Спáсовскими ЗАПРАВЛЯТЬ будешь, коли правильно себя поведёшь! Да не токмо это меня подкупило – слово держат Милорадовичи, к врагу милостивы, первыми распри не чинят… Ты пойми – мой отцов век короткий! А тебя в руки надёжны отдам!
– Нет! Не нужен мне никто! Нет мочи покидать землю родимую, люд преданный, во мне всечасно нуждающийся! Разве ты забыл, скольких я от хворости и смерти благовременно сберегла, отец? – вертит головой Лагодка и продолжает горький плач.
– Будет тебе! Ты сама хворь-то ещё не одолела, а уже по терему бегаешь, люд пугаешь ликом недужим. А коли кто из гостей увидит? ВЧЕРА краснуха не отпугнула Гордея Милорадовича, ТАК СЕГОДНЯ дело своё сделает! Ты рыданьями токмо лихо учиняешь.
– Ну и пусть!
– Да что ж ты так на гостя взъелась-то⁈ Неужто не приглянулся нисколько⁈
– Нисколечко! – больно поспешно выкрикнула Лагодка, нос платком вышивным утирая.
– Чуднó! А меня уважил Гордей Милорадович!.. Толковый, дельный, лицом пригож… ВЕРНО толкует князь Спасовский: приглядеться вам с Веселиной нужно к ним, братьям-Милорадовичам. Не понравиться тебе младший – за старшего пойдёшь. Выбор за тобой! Веселина, чай, негордая, супротив старшой сестры не пойдёт.
– Как так?
– А вот так! Тебе выбирать суженого. Огнеславу женою быть, али Гордею. К свадьбе Власты дашь ответ. Я князю-гостю слово дал уже.
Призадумалась Лагодка. Что ж Власта смолчала про то вечерком поздним, коли знала?
– Так эта хитрость КНЯЗЯ?
– Почему хитрость, Лагодка? Милость! С душою князь Гордей! С душою! Поедешь с Веселиной в Спасово третьего дня. Огнеслав вас встретит, приветит. Владенья свои покажет, себя представит. Допрежь[1] Гордей сопровождать будет. Ближе его узнаешь дорогою. Да смотри, чтоб Веселина мудрей тебя не оказалась! Мне Гордей по нраву! Но и Огнеслава умалять негоже! Братья всё же! Ну, будь умницей!
И хамыль[2] с глаз Лагодки оторопелой.
Светозар Всеволодович спешил к гостям, времени мало оставалось, хотелось многое уладить, о приданом похлопотать, князю любезному угодья показать, да самому от дел хозяйских отдохнуть в кругу славном, удалом.
Лагода, вроде как, смолкла. Отлегло от сердца. Не всё ещё потеряно! Из Гордея, стало быть, верёвки вить впору! Что ж, тут она мастерица! «Поглядим, Гордей, как ты справишься с оной[3] задачей – доставить меня в Спасово! Пожалеешь ещё, князь, о выборе своём!»
* * *
– Лагода! Сколько деньков можно в опочивальне сидеть! – дивилась Веселина. – Ты, вроде как, снова ладная, – утешала сестра. – Не зазорно и гостям показаться! Ты все зрелища пропустила, Лагодка! Как пиры, верховая езда кругом Доброграда наскучили – белым днём[4] в ратном деле состязались спасовцы да наши! Верхом удаль казали, тяжести страшные поднимали, в кулачном бою силою мерились. Скордяй, ихний важный гридень этакий, батьке лицо украсил…
– А Милорадавичу никто из наших гулю не ставил? Может, Тихон?..
– Злыдня ты, Лагода! Не ставил. С Лю́бшей[5] ничью разделил князь. Вот смотри! – и Весёла протянула в ладони браслет алый – глазу отрада. – Мне Гордей достал на столбе с призами. Во, где отличился князюшка!
– Ишь косолапый, по деревьям лазить мастак! – сделала вид, что удивилась Лада, а сама ведь видела удаль молодецкую гостя из окна сваго.
– А это… тебе велел передать князь Милорадович… оттуда же… – и Весёла, вытянув из-под косы гребень дивной красы, самоцветами малыми сдобренный, протянула его Лагоде.
Зарделась Лагода. Вот ведь бабий угодник! Пока искоса дивилась она подарку князя, сестра огорошила ещё пуще:
– А Тихона тваго след простыл ещё до приезда гостей – третий день ищут, блудного. Валигор места себе не находит, кулаком машет, грозится блуднику чуб выдрать. Завтра с зорькой ехать нам в земли спасовские, отец его в провожатые жалует, а его всё не сыскать!
С Лагоды цвет румяный сошёл. Вот ведь оказия! Нешто[6] дружинники Милорадовича учинили вред непоправимый Тихону? Заслужил он гнев батьков да её, спору нет, но не смертушки же!
Не врала она Тихону в лесу, что за брата его считала. Не врала! С малых лет Тихон от беды её берег, тенью ходил, в час лихой один умел весёлость ей вернуть. Капризам её тайным потакал. Власте-злюке чинить отповедь помогал. Оружием владеть научал. От него она знала, что мужей велих доброградовых волнует, когда батька про то смалкивал.
А тут, чай, бес в него вселился! Как услышал про смотрины, сторониться стал, угрюмым взором одарял. Не хотелось Лагоде верить, что Тихон сохнет по ней. Ан зря! Ведь поцелуй Тихона, сорванный на ярмарке, ещё о ту пору краше слов поведал – забрала Лагода покой души его. Чуяла Лагодка, не к добру всё это!
– Отчего Тихона в граде не сыскать, про то знают⁈ – забеспокоилась Лада.
– Завеялся Тишаня, про то слыхивала от холопок, – закраснелась Веселина. – Вона… о тебе грезит, да свого не упускает!
– Ты что городишь, Весёла⁈
– Правду, чай! Что слепою претворяться, Лагода! Не óтроки уж! Понимает Тишка, что не видать ему твоей милости, как снега летом. Вот и ищет утешения, где придётся!
– Ты пустое не мели!
– Заладила! Все про то толкуют давно уж, а ты всё: «Пустое»!
– Где батька⁈ – решила не продолжать спор Лада.
– На бережку Хладной. Все мужи отправились воды мутить, жар свой подубавить опосля забав. Отец наказ дал нянькам да нам, дочерям, в дорогу сбираться покуда. Вечером к столу и тебя просил жаловать – Милорадовичу тебя представит, наставления нам давать будет. Что ж гребень не берёшь⁈
– Себе оставь.
– Негоже так! Дар – не купля: не хаят, а хвалят! – и Веселина у шкатулки близ зеркала неохотно оставила гребень, дарённый сестре. – Что укладывать в сундуки будешь?
– Не моя забота! Пусть Ярина укладывает, что нужным сочтет.
– Ты Ярину не трожь, пора тебе свою горничную иметь. Привыкла сама обходиться, али мою Яринку кликать, а я тебе говорила: придёт время – без девки верной туго будет. Нянька твоя, Микулишна, ни сегодня – завтра Богу душу отдаст, а ты и в ус не дуешь… Одна, как перст, будешь в чужом краю!
– Ступай, Веселина! Устала я от твоей болтовни! Сама сбираться стану.
Весёла длинной косой мотнула и скрылась с глаз. Что время терять-то? Ан сундуки пустуют!
А Лагодке всё нипочём. Покрутила она второпях в руках дарёный гребень. Эх, хорош! Сунула в ларь, что уготовила в дорогу с мыслью: «Тешь цацками убогую[7] какую, аль малодушную, враль-гридень! А меня не купишь! Случай приведёт – верну! За мной не станет!». Вмиг свалила в кучу ненужное тряпьё – пускай путь держит со спасовскими. А ценное дома ещё пригодится… И из терема долой – Лю́бшу, брата Тихона, искать.
Тихон слово лишнее не проронит, да Лю́бша вовсе речи доброй не знает. Угрюм, мстителен, смекалист чёрт. Дюж, хоть в силе брату и уступает. Отец, Валигор, в нём души не чаял – яко первенец. Серчал тайно посадник, что на Тихона приходилось надежды большие возлагать. Но чья беда в том, что Тихон сызмальства дружбу с дочкой князевой сладил? Уговор отец с Тихоном держал, что убедит он Лагоду с ним судьбу связать. Тайный сговор не исключал и силу применить, чтоб со Светозаром породниться… Ради чести этакой и грех на душу брать не боязно!
А тут неудача! Осрамил Тихон Валигора, пришёл домой из лесу с опущенной головой, что собака побитая. Справиться с девкой не смог, увалень окаянный! Огнеславскими пригнан был. Стыд, срам! Задал тогда трёпку Валигор младшему… А всё ж сын, не убивать же! Как остыл отец, наказ держал таков:
– Схоронись на время! Откроется твое лиходейство – головы тебе не сносить! А коли Лагода смилуется – промолчит, за шалость примет Светозар твою пропажу. Да смотри мне, к ней не смей теперь приближаться – упустил своё, дурак!
Любша свидком был при сваре. Двоякое чувство обуяло его: тут и отрада, что Тихон своё упустил, тут и обида, что княжья дочь лицо воротит от его семьи. Замараться боится Светозаровна! «Смотри, княжна, с нашего колодца еще придется напиться!»
Как в воду глядел Любша – недолго ждал призыв Лагоды.
Нашла его княжна в конюшнях. Готовил он вороных, гнедых в дорогу заутреннюю.
– Любша, день добрый! Слышала я, Тихона сыскать не могут… Знаешь, где брат твой?
– У-у, – промычал Любша, головы не вороча в сторону обидчицы.
– Неприветлив ты, Любша! Чует моё сердце, знаешь ты, что с Тихоном!
– Не к лицу вам печали о холопе! – наконец выдавил с себя Валигоров сын. – Коли провожатого в дорогу ищете – пустое! Меня к вам сам Светозар приставил в стражники. Своё дело слажу, будьте покойны!
– Зачем ты так⁈ Сомнений в тебе не имею! Да Тихон не чужой мне… Душа болит…
– А коли и так… скоро перестанет! О другом заноет! Спасовых земель токмо доберёмся…
– Жесток ты, Любша!
– ПРАВДА – нещадная, а я за правду горой!
– Позволь мне дело доброе для Тихона сделать, – догадывалась Лагода, что Любша, если и не знает, где Тихон, то ведает про неразделённые чувства братовы к ней. – Ступай к Хладной, уважь…
И наказала, чего ждёт от Любши.
[1] ДОПРЕ́ЖЬ Устар. Прежде, раньше.[2] Хамыль – быстро уйти.[3] Оный – устар . здесь: одно из значений – этой.[4] Белый день (разг. устар.) – светлое время дня.[5] Лю́бша – имя мужское славянское.[6] Нешто – устар . неужели.[7] Убогий – здесь одно из значений: бедный.
Глава 3 Затейница
Глава 3 Затейница
– У наших зятей много затей.
– У нашей Пелагеи свои затеи.
Пословицы
Гордей одёжу на ходу сменил в просторной гриднице, что по праву гостя занимал в тереме Светозара. Оделся неприметно, по-холопски. Людей с ним не было его, на берегу оставил. Скордяю лишь шепнул, где искать его придётся, коли к вечерней трапезе не прибудет. Для всех: «Почивать князь Милорадович надумал». Сон-час подходил и для оных[1] .
Скордяю он многое поверял, вот уж тридцать с лишком годков вместо отца почитал старика. Огнеслав старше Гордея был на десяток зим. Брату любовь отцовская и почёт знакомы были, Гордеюшке – не достались, рано Милорад Богу душу отдал.
Времени даром не теряя, Гордей радивого да малоречивого холопа-светозаровца призвал и велел вывести его малолюдными улочками из Доброграда, туда, где Любша у реки ему напел: «Цвет малины манит». Догадался Милорадович, с кем свидеться придётся, потому таинственность на себя и напустил. Толки лишние к чему?
Пока шёл Гордей к лесной сторонке, дивился про себя смелости и дерзости Лагоды. Что за девка! Только за три дня в Доброграде наслышался о ней столько, что голова кругом шла! Такую в жёны брать – ночей не спать! Ай да затейница, ай да строптивица! Что ж сказать ему желает дочь Светозарова? К чему готовиться?
Как до просеки нужной добрались – Гордей мужичку речит[2] :
– Спасибо, браток, уважил! Дальше сам пройдусь, лесом надышусь, – и вдруг пытать: – Ты в Спасово путь ДЕРЖИШЬ с зарницей?
– Доведётся, Гордей Милорадович! Отец наш, Светозар, и мне о дочерях своих хлопоты вверяет!
– Славно! Ты мне доброе дело сладил, а и я в долгу не останусь. Нужда в Спасово настигнет – обращайся! Звать-то Дарьян?
Мужик согласно кивнул головой. Понятное дело, зачем о Спасово речь завёл гость-князь. Молчанье – злато!
– Ну, ступай с Богом!
Дарьян низко поклонился князю и скорёхонько поковылял назад, к вратам градским.
А Гордей полной грудью вдохнул свежесть чернолесья[3] и, что медвежонок-озорник, – к малиннику.
Тем часом Лагода близ малинника на полянке пень облюбовала, лукошко с собой не брала, ягод не сбирала – не к чему выдавать себя, где сон-час провела. Сидеть, ожидаючи, не привыкла, посему глаз её девичий узрел цвет дикой мяты, душицы. Букет споро сорван, на понёве покоится, а Лагода венок из него мудреный плетёт.
– Что ж ягоду не сбираешь, Спесивица? Насытилась? – услышала Лада голос уже знакомый.
Пропустила приход неприятеля княжна – вздрогнула, но чести не теряя, ме-е-едленно травы и недоплетённый венок на пень водрузила, сама во весь рост вытянулась, словно берёзка стройная.
Да как он смеет над ней тешиться⁈ Прознал о её проделках с ягодой вражина! И якобы вопрос пропустила мимо ушей, огненным взглядом, что молния, прожгла Гордея:
– Что с Тихоном твои злыдни сделали, нелюдь⁈
– Ахти! Спесь какая! Не к лицу тебе, сладкая, брови сводить! Ты б сказала три дня тому на оном месте, что не в свой тын[4] коня воротил. Проскакал бы мимо с дружиною! Мальца б удальца не трогал! Забавам дочки княжей не мешал! – не скрыл обиду Гордей.
– Да… да… – не могла проронить нужных слов Лагода, – что городишь, чужанин⁈ Как смеешь меня с девкой сравнивать⁈
– Дак княжна по лесам в одиночку не бродит, слов бранных таких не бросает!
– Не одна я! – спохватилась Лагода. – Любша в сто шагах отсюда!
– Сдаётся мне, ещё один сын Валигора-посадника. Знакомство и с ним свести успел. Чести тебе, княжна, прибавляет! Спору нет! Куда ж мамки-няньки смотрят⁈ Светозар Всеволодович⁈
Лагода пунцовой сделалась. Вона как дело обернул враль-гридень!
– Сам признал, ан выбором своим одной из невест не доволен! Час – мне замену сыскать! Ещё не поздно! А я с лжецом и душегубом ехать в чужие земли не желаю!
– Не придётся с оным[5] ехать! Лжецом зря зовёшь – сама обманулась, за гридня приняла. Да и душегубом не слыл до сего дня – Тихона твоего не трогали мои хлопцы. Отцу спровадили. Как и обещал, о срамном деле его смолчал. За людей моих покоен – язык за зубами держать приучены. А назад слова брать не свык! Выбор сделан! Дело за вами осталось, Светозаровны!
Как сказал последнее слово князюшка, с куста малины ягоду оборвал червлёную да в рот кинул, нарочно причмокивая от удовольствия.
Прикусила губу Лагода. Хитёр Милорадович! Ай да хитрец!
Да и её родители умом не обделили! Вон как про неё думает! За беспутницу держит! Ей токмо на руку!
– Не боишься, что тебя в мужья выберу⁈ Сгорать от стыда заставлю пред людом за моё распутство⁈
– Тебе выбирать, мне – наказывать! Коли правду молвишь – верности не жди, сама же после свадебного празднества жизнь иную познаешь, покаянную, образцовую! – пригрозил словом Милорадович, разочарованья не скрывая. Хладным гласом своим кровь Лагодки застудил, не иначе. Остолбенела Лада.
– На цепь посадишь⁈ – опомнилась вдруг княжна. – Наслышаны о нраве Спасовских князей, что греха таить! Посему желаньем не горю женою одного из злыдней быть!
– Молва не по лесу ходит – по людям! – заступился за Милорадовичей Гордей. Да напомнил строптивице, что волю не изменит: – А чему быть, того не миновать!
– А коли взвою от тоски да пагубным зельем в землю сведу⁈
– До него сперва добраться надобно! Да и некогда тебе будет с тоскую дружбу водить – детишки, что рóдишь, время отнимут, отраду жизни придадут, – слегка оттаял Гордей Милорадович, представив себе картину забавную – Лагоду с кучей Гордеевичей да Гордеевн.
– Ну так знай, Спасовский! ТЕБЕ наследников не подарю! – выпалила златовласая – и долой с поляны, в сторону града.
– Не зарекайся, Строптивица Светозаровна! Судьба – проказница! – прокричал вслед Гордеюшка. – Зачем звала-то, сладкая?
Да в ответ лишь стрекот птиц прошёлся меж древ могучих, от окрика всполошились пернатые.
[1] Оный – устар . здесь: одно из значений – других.[2] Речить – устар . говорить.[3] Чернолесье – лиственный лес.[4] Тын -а, мн. тыны́ , м. Частокол или сплошной забор из вертикально поставленных бревен, жердей.[5] Оный – устар . здесь: одно из значений – тем самым.
Глава 4 Внучка Даждьбожья
Глава 4 Внучка Даждьбожья
Своя земля и в горсти мила.
Пословица
Веселёна удивилась, что Лагода первой к ней в опочивальню заглянула пред вечерней трапезой. Ох уж и хорошенькая Лагода! Сарафан парчовый на ней, жгучей синевой пышет. Неужто смирилась сестрица, рвется гостям показаться во всей красе?
– Идём, Весёла! Хочу проститься с жизнью привычною, последний раз взглянуть на чертог родимый, заветы отца внять. Ночь коротка будет – последняя в отцовском тереме! Сна не видать…
– Лагодка! Да и в Спасово стены есть! Говорят, ещё какие! И там люд! И там жизнь кипит! А тебе в граде том заправлять ею! Коли желанье в себе пробудишь, – и смолкла на миг-другой. – Батька сказал мне нонче – уступить жениха, что приглянется тебе, – с грустью призналась Веселина, надежды тайной не теряя, что Лагода любым нежным чувствам предпочтёт почёт да славу. Посему и запела: – Огнеслав могуч, старший из братьев, власть в Спасово в его руках хоронится. Крас-и-и-ив, бают… В РАТНОМ ДЕЛЕ нет ему равных. Дома не усидеть яму[1] – земли необхватные стеречь надобно…
– Напрямки говори! Огнеслава расписывать не тужься, про его ратную жизнь не ври… мол, глаза мои ЕГО, НЕЛЮБА, и видеть не будут непрестанно. Мне и того часу с лихвой хватит, что доля отведёт с мужем небажанным[2] . Мне Спасовский что тот не мил, что тот постыл!
– Постыл⁈ Об ком ты, Лагодка⁈ Чай, знаком тебе кто из Милорадовичей? – взревновала к Гордею Веселинка.
– Знать не знаю никого из них, и знать не желаю! – завертела головой Лада, упрямо из памяти образ Гордея-князя отгоняя. – Идём! Сёстры у дверей твоих ютятся уж.
А и правду Добрава с младшенькими за ними пришла. Власта ноги бить не возжелала, у чертога парадного ждала остальных сестёр.
Меж тем холопьё столы дубовые накрывает яствами запашными. Тут и рыба-осетрина с пылу с жару, и свинина молодая, и утятина, и зайчатина, пироги да грибочки, ан[3] соленья из бочки.
Баян да здешний певун-гусляр меж собой тягаются[4] . Горлянки, струны рвут, души слухачей тревожат.
Мужи́, юнцы хорохорятся, за столы не садятся – красавиц дворцовых ожидают.
Выплыли лебёдушки вереницей: и дочери княжьи, и сродницы[5] , и мамки-няньки.
– Ай да девицы! Ай да пригожие! Что ж к столу не спешите? Пляски не торопите? Чай, стесненью места нет! Время молодое – время золотое! – подбодрил Светозар бабье войско своё.
– Невесты затмить красою радели! – вступила в беседу Власта, нарочито привлекая к себе, дивной, внимание.
– Удалось им сие[6] ! – ответил Гордей, взглядом всё же прожигая Лагоду.
Приметил Светозар, яко Лагодка приглянулась князю-гостю, и довольный бает:
– Гордей Милорадович, вот и Лагода – свет очей моих да головная боль! – выждал, покуда девки скромным хохотом обменяются, властным жестом протест уязвлённой Лагоды усмирил и пояснять: – Сколь лепоты, столько ж своенравия! Да своеволию Лагодки оправданье есть: умна девка не погодкам, грамотке обучена, с усердием внемлет наукам прилежница, за что не возьмётся – мастери-и-ица! Ко всему ж, врачевать одна способна из дочерей! Лес, как свои пять пальцев знает. С закрытыми глазами травы на ощупь да по душку распознает. За то порой Лагоду кличут «Чародейкою доброградовой»! Про дарование Веселины ведомо тебе ужо…
А и правда, Весёла голосом чýдным намедни пленяла гостей. Плясать начнёт девка – глаз не отвести! Ложками загремит, бубенцами зазвенит – сам в пляс ударишься! Разгонит Веселина Светозаровна любую тоску!
– Отдаю, князь Гордей, сокровища свои в край ваш далёкий, удалой! Сам беднее стану в половину, оттого душа рвётся на части! Жар небесного светила заберёшь ты с собой… – растрогался отец.
– Благодарствую, Светозар Всеволодович! – не поленился низко поклониться Милорадович. – Слово даю – сберечь твоё злато, да приумножить! – подмигнул он вдруг Лагоде. – За Спасово не ручаюсь, но за Ненаглядово – моё творенье-град, с уверенностью скажу – врата его для тебя открыты завсегда!
– Так не пора ли чарки за то поднять⁈ – вмешался Скордяй, хлопая Валигора по плечу. Радостный гул прошёлся по чертогу.
– За Злато Светозара! – закричали доброградовцы.
– За Милорадовичей удалых! – вторили спасовцы.
Тут Баян песнь залихватскую загорланил, струны потянул, ложкари ритм подхватили, бубенцы зазвенели. Пир прощальный загомонил на славу…
За трапезой дивился Всеволодович, дивились сёстры, спокойствию Лагоды, смиренности её, учтивости к соратникам Гордея Милорадовича.
Светозар растолковал сию покорность во благость – прислушалась Лагодка к словам отцовым – приглядеться решила к Гордею, оттого украдкой взгляд бросает на гостя-князя, оттого речи покуда с ним не заводит.
Хмель гуляет меж столов дубовых. Будоражит окаянный кровь молодецкую. Не усидишь на месте – песнь задорная дело своё сделает, в хороводные пляски скорёхонько выведет! Дочери князя круги без устали рисуют, платочками вышивными машут цветисто. Одна Лагода, ссылаясь на не сошедший полностью недуг, стола не покинула.
Да не токмо девки пляшут, молодцы удаль со свистом кажут, аки петухи красные! Тут и дружинники Светозара, тут и ратники Гордея, тут и он САМ-красень!
Веселина от счастья светится – вокруг неё Гордей браво отбивает ритм ногами. А вот Власте неймется – ни разу Милорадович вниманием её за вечер не одарил! Разве может статься такое⁈ Кто с её красою, величавостью может сравниться⁈ Невдомёк ей, горемычной!
Ничего! Власта всё исправит!
Глаза уязвлённой старшей княжей дщери[7] украдкой кричали: «Ещё посмотрим, кому сердце твоё в руках, что цацку[8] держать доведётся, Гордей Милорадович!»
Тут ждать нельзя – токмо действовать!
Оставила веселившийся народ Власта и стала нашёптывать родителю:
– Отец! Чует моё сердце, Лагода удумала лихо! Не к добру её покорность!
– Брось, Властелина! Не пришла ещё в себя сестра твоя.
– Вот-вот! А как придёт – снова за своё возьмётся своевольница!
– Коли знаешь, что затеяла Лада – говори! Ан нет – воду не мути!
– Отец, вели и мне сопроводить сестёр в Спасово. Бабура со мной поедет – одна голова хорошо, а две лучше! У Веселины у самой один ветер в голове, Ладу не удержит от вздорностей да позора! От Спасово рукой подать к вотчине Радомира – Краснодолу. В канун Иванова дня, вместе с сёстрами-невестами да их женихами путь держать будем в Краснодол. Там ответ Лада да Весёла и дадут, кому жёнами станут.
– Дело говоришь, Властушка! Тебе в ответе быть за сестёр младших. Ступай, собирайся – времени мало, с рассветом тронетесь.
* * *
Терем Светозаров крепко спит. Лишь месяц ясный не нагулялся – светит в каждое оконце проказник. Петухи готовятся с первыми лучами слуг радивых поднять. Где-нигде собака затоскует. Ветерок то украдкой в листве потешится, то, яко молодец, без стыда засвищет.
Да Лагода глаз не сомкнула… Покоя нет дéвице. А коли не выйдет, спасовцев обхитрить? Что, яко нога её ступит-таки на землю чужою⁈ Готовой надо быть ко всему! Тут всем странникам ведомый оберег не помешает – самое время горсть земли отеческой схоронить в мешочек неприметный…
С вечера Лагода сарафан сменила, уготованный в дорогу. Почивать и не ложилась.
Микулишна – нянька согбенная, охала и ахала, причитала, как же ей трудно прощаться с Лагодкой: Светозар наказал остаться старушке в Доброграде, век свой коротать.
Лагода ещё пуще злилась, слыша плач нянюшки, а ей каково было оставлять родимую сторонушку да верный люд? Да слёзы все выплакала Лагода в день, что у отца вымаливала милости – отказать Милорадовичу увезти её и́з отчего дому.
– Куда ж ты, горлинка[9] , ни свет, ни заря⁈ Рано ещё, Ладушка! И глаз не сомкнула, горемычная… – беспокоилась седенькая пестунья.
– Нянюшка, мигом я ворочусь. Дажьбогу поклонюсь, черпну силушки подле ног его – пригоршню землицы схороню у сердца. – И показала Лагода ладанку[10] крошечную, на верёвочке подвешенную у груди. – А там и простимся…
Не так давно Дажьбогу второе место было отведено в сердцах крещёных. Не так давно лик древесный его покоился в тайном схроне славянских угодий. Дорожку к нему Лагода не забывала да в сердце своём ему одному первенство хранила.
Минуя чертоги, Лагода задула огарок свечи и выскочила на крыльцо резное, первыми заревыми лучами обласканное. Огляделась, нет ли кого, и юркнула в сад, к схрону языческому.
Стрелой пустилась к идольскому капищу[11] .
Вот он, славный Дажьбог! Радуется новому дню.
И Лагода просветлела, щедрые дары божеству поспешно выложила: орехи, медок в кадушечке да квас духмяный; костерок проворно разожгла на оставленном кем-то до её прихода тлеющем огневище и напевно славить почала[12] :
–Встаёт Солнышко красное, Даждьбоже наш, мир светом озаряется, радостью полнится. Душа моя благодати хочет, ибо есть я внучка твоя, Даждьбожья. Смотрю на небо, и несказанной утехой трепещет сердце, ведь то сам Дидо [13] наш в жилище моё входит. Приветствую тебя, Солнышко! Благослави дух, душу и тело моё, чтобы в здравии и благости пребывать. Без тебя же нет и дыхания, и движения всякого на Земле. Благослови меня, Боже, на день ясный, чтобы свершились все благие начинания мои, а Кривда, чтобы канула в Яму! Слава тебе, Даждьбог!
Как пропела Лагодка славленые речи, землицы горсточку, что ближе к идолу была, в крохотный мешочек припрятала. Туго узелком ладанку опоясала и к груди прижала под рубахою белоснежною. Не успела и с колен подняться, как услышала хруст сухолома за спиной. Обернуться не довелось. Рот её молниеносно крепкой рукой был зажат, а спина оказалась притеснённой к чреву лиходея.
Гадай, чья невольница!
– Лагодка! Невмоготу мне без тебя! Что хочешь делай со мною! Только не кляни! Не гони от себя! – быстро выдал себя сквернавец. – Смотри! Отпускаю покорно тебя! Отдаю себя на суд тебе же и Даждьбогу! Впредь неволить не стану!
И отпустил Лагоду обидчик…
– Тихон! Ты⁉ Живой! Правду, значит, говорил пришлый… – и осеклась. Невдомёк Тихону, радость, аль кручина рвалась со словами Лагоды, вмиг охваченною отчуждёнными мыслями.
– Я… – вместо согласного кивка протянул несмело Тихон. – Вымаливал у Дажьбога прощение твоё! Кажется, милость дарует славный Боже! – широко по-доброму улыбнулся Тихон.
* * *
– Гордей! Не давал ты наказа эдакого, да всё же… – доложил запыханный оружейник Милорадовича, своим ранним появлением и видом невольно заставляя хозяина поспешно закончить сборы в дорогу в край родимый.
Гордей лишь бровь приподнял.
– Лагода Светозаровна… одна покинула терем с первыми лучами… Проследил. К капищу путь держала. Да там уж гость иной схоронился! Валигоров сын… МЛАДШОЙ.
Побелел весь Гордеюшка. Да, видать, кулакам сжатым гнев не унять – ринулся к дверям дубовым князь, бросив леденящее:
– Веди, Белояр!
Дорогою Белояр масло в огонь подлил:
– Да не спеши так, князь! На сей раз подмога ей, сдаётся, не надобна.
– Думаешь, сговор? – всё так же холодно чеканил Милорадович, ужо наслышанный о «примечательной дружбе» Тихона и Лагоды. С недавних пор не покидала мысль его, что Лагода лишь из гордости Тихона мучает. Не исключено, что забавляется она им, как кошка с мышью: сперва лаской одарит, опосля коготочки выпускает. Неужто при первой встрече с ними в малиннике он был самовидцем лицедейства[14] «Милые бранятся – только тешутся»⁈
– Бес их разбери! Поначалу видел, как подкрался чёрт неугодный, рот зажал княжне… Я было рванулся, вмешаться пристало… Засим сам же Тишаня отпустил пуганную Светозаровну. Толковать покойно стали… Я окольною тропою к тебе – доложить.
– Думаю, Белояр, я… не сделал ли ошибки, когда обещал Всеволодовичу проститься с холостяцкой жизнью⁈
– Не знаю, князь! Тебе виднее. Да только, что правда, то правда – неймётся оной девке! С такой намаяться любому придётся! Прости, Гордей Милорадович, да вижу я, околдовала тебя рыжая бестия, пусть и княжья дочь! Тьфу! Признался же сам Светозар, кличут её неспроста «Чародейкою доброградовой»! Стерегись, Гордей Батькович! Руби, пока не поздно, силы колдовские!
– Не верю я в ведовство! Да отпираться не стану – СИЛУ НАДО МНОЙ ИМЕЕТ ОГНЕННАЯ! Судьба-злодейка! Да-а-а… не чаял я, нелюбом быть в мужах!
– Про то я и баю! Да в Спасово любая, только свистни, за тебя с честью и радостью пойдёт! А эта… Была б моя воля! – схватился за рукоять меча молодчик.
– Ну! будет с тебя, буйная голова! Сам я вызвался подковать чертовку в понёве, самому объезжать строптивицу! Хорош тот кузнец, что счастье себе сумеет выковать.
– То-то и оно! Видел не раз твою работу на наковальне, многим кузнецам в пример, ДА НЕ КУЗНЕЦОМ ТЕБЕ БЫЛО СУЖДЕНО РОДИТЬСЯ, А КНЯЗЕМ-УДАЛЬЦОМ!
– А князю, коль он, в самом деле, удалой, не зазорно и все ремёсла знать!
Хорониться, таиться Гордей и оружейник не стали от полюбовников, прямиком к доброградову капищу пожаловали.
А застали одну Лагоду.
Белояр скорёхонько и как можно незаметно откланялся. Оглядел кругом местечко товарищ, прикинул куда Тихона сдуло – и ждать в сторонке указаний.
– А я слыхивала, искоренили спасовцы в своём краю язычество, верой и правдой служат Христу! – съязвила Лада, гадая, каким ветром занесло чужанина к ногам идолов. – А ты, значит, князюшка, украдкой молитвы слагаешь отцу-Дажьбогу! А что, если не схороню сей тайны от твоих подневольных да Огнеслава-брата⁈
– Верно говоришь, разумница, – спасовцы Христа с радостью приняли! А в Ненаглядово чтут веру каждого. На моей земле младой и ПРАВОСЛАВНЫЙ ХРАМ, и ЯЗЫЧЕСКОЕ КАПИЩЕ новизной сияют, как сам городишко, – не удержался, прихвастнул князь. – Порой Огнеславу свет обоих молелен спать не даёт. Я дал совет добрый брату: на ночь ставни плотно закрывать. Знать бы, об чём ТЫ в сей час молитвы слагала, да помочь бы им осуществится! – хитро ответил Гордей. – Да, видно, опоздал я.
Гордей ближе к жертвеннику шагнул, бросил взгляд на него и присвистнул:
– Фить! Эко сколько требы[15] нанесла светлому Дажьбогу! Как же ты в одиночку дотянула столько даров⁈
Смекнула Лагода, что Милорадович знает, что не одна она тут славила Светлого. Вот и потешается! Тихон и в правду, требы от души навалил к ногам Дажьбога допрежь её прихода.
Гордей увидел замешательство Спесивицы Светозаровны, и, до глубины души уязвлённый её то и знай дерзкими деяниями, давай дальше подтрунивать:
– Мой дар в сравнение с твоими убогим будет!
Гордей вынул из поножей чудесной работы клинок, с видным яхонтом вишнёвым на рукояти. Поднял лучину с огневища близ Дажьбожьего лика, раздул искорку, а поднёс приношение своё к ногам Стрибога[16] . С клинком прощаясь, как-то показательно князь, забавляясь, обратился к идолу избранному:
–Вездесущий Отче наш, Стрибог! Стал я к исполнению замысла своего, дела светлого, чтобы род мой в силе приумножить. Силой великой надели меня, чтобы путь к победе очистить мог, чтобы просторы земли родной покорились мне, чтобы разметал препятствия лихие вражеские. Пусть сила моя поражает врагов, как стрелы твои, и буду лишь победы знать я. Слава тебе, Боже Полуночи, Полудня, Востока, Запада, Слава сыновьям твоим – Ветрам-Стрибожичам! Слава яри твоей, что Вселенную наполняет! Пребудь, Боже, со мной в небе и на земле, на чужбине и на Родной Земле. Потому что я с тобой в исполнении завещаний Вышнего! Слава тебе, Стрибог!
