Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Глава 12 Промысел Божий
Глава 12 Промысел Божий
Кабы не Бог, кто бы нам помог?
Пословица
– Чего мнешься, Идан? Говори! Егда есть что! – проявил недовольство Огнеслав за трапезой с Властелиною.
– Посланца Марун жаловал[1] …
– Дак чего медлишь⁈ Никак вести о Гордее-братушке пожаловали к нам!
– Глаз на глаз приказ у него толковать с тобою! – проблеял Безродный.
– В сенни́цу челобитчиков гостя незваного! Прости, Властелинушка! Кровь зовёт!
И Властелинушке, и Безродному осталось лишь локти грызть. Ведь ныне тайн от них обоих Огнеслав Милорадович, к их вящей радости, не хранил.
Нешто снова суждено Гордею верх над ними взять⁈
Но если у Властушки не хватило то ли умишки, то ли духу, то ли бесстыдства подслушивать молву княжью с гостем, то у Идана в эдаком деле срамном такой оказии не сыскалось. Ухо к стеночке надобной сенни́цы приставил, оком дырочку в ея всё напрасно буравит, ан и так славно внемлет:
– Огнеслав Милорадович, шлёт поклон тебе Марун наш славный! Здравия тебе желает и долгих лет жизни!
– И ему не хворать! Неужто дорогу такую проделал, чтоб сим похвастать?
– Марун иной отповеди ждёт от тебя, князь! – с укором изрёк гонец. – Ибо брата твоего, Гордея Милорадовича, уберег он от смерти верной!
– Да кто ж ему её желал на земле-то своей? Никак полонили сперва соплеменники твои братку?
– Гордей Милорадович при встрече подтвердит неразумие слов твоих, княже!
– Отчего ж я вижу днесь тебя, а не брата своего?
– Ранен брат ваш! Тяжко ранен! Одначе мыслит трезво! Посему прошение имеет к вам – прислать за ним человека верного, самого верного вам, с благодарственными дарами избавителю своему! И держать сие в тайне строжайшей, покуда изменника не сыскали!
– Как заверишь истину слов своих?
– Грамотку имею от Гордея Милорадовича.
И гонец извлёк из своей схованки послание Гордея.
Огнеслав очёсами не поленился удостовериться, что рука брата начертала сие письмена.
Так и есть, Гордей весть шлёт!
Жадно пробежал взором по врученной грамотке и пытать:
– Ещё кому послания от него имеешь⁈
– Не велено. Ан поклон земной шлёт матушке-княгине Вышенеге. Дозволь, князь, кланяться княгине.
– Не время! Горюет Вышенега в Ненаглядово, вестей о братке ждет… Пошлю я ей голубя посыльного, всенепременно! Разгоню гореваньеце! А ты… Как бишь звать тебя, величать⁈
– Митяй Скороход, – поклонился посланец.
– А ты, Митяй, отведай с моего стола хлеб да соль, покуда снаряжу в дорогу с тобой слугу верного.
Грамотку Огнеслав свернул, по ладони своей ею постукал и запел:
– Гаврюша!
А Гаврюша-слуга и вида не подал, что запыхался, откликаясь на зов господина. Из тени челобитной выплыл, что истукан.
– Слушаю, княже!
– Вели щами накормить гостя, да пожирнее! А заодно Идана разыщи, дельце ему сыскалось.
Гаврюша чубом пол подмёл, Митяю знак подал, мол, «Милости просим к столу!» и из сенницы хамыль гуськом за гонцом.
Чуть не разгневал Безродный Огнеслава своим долгим отсутствием.
– Где тебя черти носят?
Идан пыль в глаза пускать медовыми речами:
– Одними щами сыт посланец не будет… Медовухой собственного приготовления потчевал гостя незваного…
Огнеслав брови свёл, выдавая недовольство и требуя разъяснение самоволию, впрочем, как завсегда поначалу от Безродного в толковании.
– Ты, княже, слышал от Скорохода, ТО, что велено ему было сказывать… Ая́язык ему развязал вволюшку…
Идан ужо и впрямь Митяя успел напоить, да цель он не одну преследовал: тут и выпытать не мешало, издалече разговор затевая, об истинном бытии Гордея, тут и время потянуть пристало – обдумать что к чему да свои действа в сих обстоятельствах урядить.
– Ну! Что ж поведал подогретый Скороход? Не гневи, Идан! Ох, не гневи, плут! – догадывался Огнеслав, что зелье Идана не один хмель таило в себе.
– А то поведал, что… – намеренно кашлянул Безродный, распаляя любопытство и нетерпение, – не слыхивал Скороход о спасении братки вашего соплеменниками, а наверняка знает, как снег на голову, свалился он на землю Маруна.
– А ранение?
– То – правда, раной награждён! Самим же Маруном!
– Чертовщина, какая-то! – заломил руки Огнеслав. – На, прочти! – протянул он грамоту от Гордея. – Что думаешь?
Безродный жадно вперился глазами в послание Гордея-князя. Одно дело – бесстыже соглядатайствуя, догадываться о чём черкает перьецо, другое – знать доподлинно писание.
– Игру затеял братка твой…
– Что городишь?
– Сам рассуди, плена не было – значит, по своей воле межу миновал, с Маруном пирует – стало быть, с врагом дружбу водит…
– Ты что ж, собака, Гордея в предатели жалуешь?!!!
Идан нервно плечом повёл, редко Огнеслав серчал на него. И пищать:
– Оправдать его пристало… верховодят им неугодные…
– Скордяй, не станет…
– Да не с одним Скордяем дружбу он водит крепкую на земле своей… – перебил Безродный, – Скордяю твою место княжье не занять, коли тебя да Гордея на пути не будет…
Огнеслав подбородок свой стиснул. А ведь верно говорит Идан! Белояра Багреева происки, должно быть, в сей час омрачают его дни.
– Ох, отец, и оставил ты мне занозу! – поднимая к потолку очёса, проскулил старший Милорадович. – Верно, Белояр того и ждёт, что войну развяжу с северянином! Смерть мою подгоняет! Как там в грамотке начёркано? Прислать за Гордеем самого верного слугу… с дарами… СОЮЗНИКОВ ИМ В РУКИ ДА ЗЛАТА В ПРИДАЧУ⁈ Э не!Ты поедешь к Маруну!Ты Гордея заставишь одуматься! Напомнишь ему, что он сын княжьего роду, МИЛОРАДА И ВЫШЕНЕГИ! Я ему за отца, покуда жив!
– Поехать, оно-то, можно… Да зная Гордея, позволь об ином напомнить ему, дабы взять над его разумом верх!
– Об ином напомнить?
– О том, что он сын княжьего роду, вряд ли он запамятовал… да вот, про то, что и Белояр со Скордяем в наших руках остаются, и… – снова медлит Идан, разжигая костер противоречивых эмоций у собеседника, – … и зазноба его… Тем паче доколь ей со скукой дружбу водить на земле немилой?
– На худой конец, ей-же-ей, напомни! – гневил старший сын Милорада.
На том и порешили…
* * *
Всё Идан исполнил, как и чаялось Огнеславом. Белокаменку обогнул, что на неё глядеть теперича! Заставу укрепил, межу переступил и к Маруну фертом пожаловал. На слова благодарственные не скупился от имени Огнеслава. Дарами, следует обмолвиться, разочаровал. Вроде и не счесть поклаж жалованных, да все грош цена любой из них!
А токмо оставшись наедине с Гордеем, речь держал ядовитый змей:
– Эко! угораздило ж тебя, Гордей Милорадович, в беду угодить! Кто ж напасть на тебя смел⁈ Разглядел кого из нападавших-то⁈ Посадить бы на кол смельчаков, чтоб неповадно иным было!
Истинно удивляясь, играл роль свою Безродный превосходно, не иначе.
– Видать, сам виноват, раз повод дал замыслить недоброе головам вздорным! – подыгрывал Гордей. – Да, на радость, разглядел одного я… Плюгавенький, с бегающими глазками и жидкой бородёнкой, успел я в бою подержаться за неё, козлиную, когда сдёрнул тряпицу, низ лица прикрывающую, – предался мечтам Гордей, словами портрет Безродного рисуя.
Идан умным видом одарил. Разве можно признать себя в сём тошнотворном обидчике?
Гордей смекнул и добавил:
– Помню, бородавку, мерзкую на ощупь, чуть не содрал я со лба его, когда отметину ставил на память.
Вот тут-то зацепило Идана! Эдакой бородавкой на челе ведь и он вознаграждён был небесами! Паясничает Гордей! Ну погоди же, скоморох!
– Годная примета тебе запомнилась! Что и говорить! Да лазутчики Огнеслава одного из налётчиков на тебя УЖ ИМЯ РАЗГАДАЛИ! – ужалил скоренько мстивый Безродный.
Гордей побледнел, чувствуя неладное.
– И кто бы мог подумать, что им окажется Белояр Багреев! Аяяй! Предатель!!! Ты его в князья да в братья́, а он тебе нож в спину! Для него уж кол наточен, будь покоен, Гордеюшка!
Гордей не сдержался – за вóрот Безродного ухватился.
– Что с Белояром сотворил, бесово семя⁈
– Остынь, Гордей Милорадович! Я-то что, человек подневольный… Огнеслава следовало пытать про то! Я-то здесь, а Багреев в руках Огнеслава. Ему решать, как наказать обидчика твоего, – и наново жалить: – Огнеславу, правду сказать, не до того покудова! Ну и невест ты ему поднёс!!! Одна другой краше! И Веселина-скромница, застенчивым взором в плен берёт, и Лагода-угодница…
– ПРИКУСИ ЯЗЫК, ПОГАНЕЦ! АН НЕТ – ВЫРВУ ЕГО!
– Молчу! Молчу!
– Давно это надо было сделать! Змеиный вырвать! Дабы Огнеслава не искушал к греху!
– Какому? Когда, милостивый князь Гордей⁈
– Это у тебя надо бы испросить, какие да сколько их было! Да мне и одного – выжженной Белокаменки, хватает, чтоб задавить тебя, погань! Да теперь не учинить тебе злодеяний на моей земле! Не чесать тебе ныне затылок, чесать пятки!
[1] ЖА́ЛОВАТЬ , – лую , – луешь ; несов. ( сов. пожаловать) перех., чем. Устар. Одно из значений Приходить, являться куда-л., посещать кого-л. [Фамусов:] Ко мне он жалует частенько; Я всякому, ты знаешь рад. Грибоедов, Горе от ума .
Глава 13 Ворожба
Глава 13 Ворожба
Кто ворожит, себе воложит [1] .
Пословица
– Лагодка, а этот цвет гож?
Оляна протянула букетик вербейника, что и в сумерках отливал золотом, рьяно сберегая в нежных лепестках жгучий свет солнца.
Девчушка увязалась за Ладой собирать травы купальские, наделённые по поверью язычников силою чародейскою. Обе дали слово Вышенеге, что не станут заходить далеко от уготованных ритуальных костров на берегу реки-кормилицы здешней, дабы их, девиц княжьих кровей, «леший не увёл» в свои владения.
Веселина также намеривалась следовать с ними, да, того гляди, без вычур не обошлась – внезапу отказалась идти в лесную чащу. Сестрица, резвясь, как ребёнок, с потешниками и подружками, забыла счет времени, закрутилась близ огней очищающих, отпугивающих всякую нечисть.
Весёлые языки костра так и манили её. Ликующее молодчики и юницы не давали пламеню стихнуть – хворост для костров громоздился куда ни погляди горою, его только и успевали подкидывать в огневище; пареньки и девчата млаже без устали подносили валежник на луговину-обрядницу. Задорные песни их лились рекой. Уж скоро хороводам да прыжкам чрез купальское пламя быть!
Эх, весело в ненаглядовском лесочке близ речушки! Да ещё потешнее стало, когда девушки на выданье первыми затеяли игры «Ручеёк», «Жмурки» да «Целовки».
Одними задор помыкает, иными тихость правит: были средь обрядовцев и девчата-скромницы, плели венки у воды речной, поспешая к закатному времени – времени гадания долгожданного!
Притомилась Лагода сбирать разнотравье, на Олянку поглядывает, а ну, и девчоночке ужо в тягость стала ходьба промеж кусточков когтистых да древ вековых от одной прогалинки к другой. А девчушке трын-трава этакая гульба! Травице кланяется, надобную сорвёт, в плетушку покладёт. Непотребный неприметный стебелёк обогнёт, ан иным, в цвету диковинном, замилуется, а то и в веночек яго в свой вплетёт. И всё поёт!
Девицы цветы щипали
Да у Ивана пытали:
«Что это за цветы?»
– 'Это цветы Купалы,
Девицам – умывалы,
А пареньям-воздыханья!'
Сохнут-сохнут парени.
За грядами сидючи,
На девицей смотрючи,
Что девицы хороши,
А парени – голыши:
Не мают копейцы про души!
– Олянка, вертаться будем, день ужо сгас, аль потёмок не страшишься?
– С тобою, Лагода, не боязно! Да мы недалеко от реки-то… чуешь, журчит, вóды несёт?
– Чую, оттого и покойна. Ну, давай к бережку! Речною тропкою и воротимся.
Шли бережком, гутарили о том о сём и любовались инде[2] тихой, инде шумливой речкой, обласканной заревом чýдным. Тишь, благодать! Вечор тёпел, ветерок нежен!
Полюбилась Олянке Лагода, девчоночка за ней, что хвостик, куда ни ступит гостья. В свой черёд Олянка заставила Ладку забыть о давешней клятве: не беречь от хвори люд чужой. В Спасово она и не бралась за врачевание, а в Ненаглядово сами руки к чудодейству тянулись. Ужо успели Лагодку миряне сторонки Гордея Милорадовича благодарственными словами усыпать за удаль в сём деле складном. Олянка была охоча к познаниям, выведывала помалу тайны ведовства у Лагодки. Вот и дорогою всё пытала её, какой лепесток, корешок, стебелёк да отчего.
Так, беседуя без умолку, они и не заметили, как добрались к шумным ненаглядовцам, что близ реки попарно брали высоту над кострами жаркими. Кто рук не расцепил, тот готовься к свадьбе!
Гомон, смех, шутки, музыка льётся: тут и сопилка, и бубенцы, и рожки́!
Ну как в хоровод не ворваться задорный, в коем девушки выбирали себе пару средь хлопцев для прыжка чрез огонь⁈
В хороводе, что к воде близёхонько водился, и Веселина отплясывала, она сразу Ладку заприметила и заманывать сестру в кружок стала:
– Ладушка, айда к нам Купалу славить!
– Славьте, Весёла! Я успею! Олянку сведу к терему.
Олянку Вышенега берегла, что зеницу ока, и покуда не дозволяла внучке зоревать[3] со всеми потешниками, мыслила, рано ей ещё полуночничать. Не хотелось Лагоде тревожить сердце матери Милорадовичей, досталось ему и без того!
Да Олянке в храмину, яснее ясного, нету желания вертаться в праздник громкий! Она с трепетом внемлет песни дев, гадающих у воды:
Ты, Василья мой,
Василья мой боровенький,
Василья мой.
Ишли девки,
Ишли девки в чисто поле,
Ишли девки.
Цветы ирвать,
Цветы ирвать – венки свивать,
Краски ирвать.
Свивши венок,
Свивши венок, пошли в садок,
Свивши венок.
Пошли в садок,
Пошли в садок зелененький,
Пошли в садок.
А там бегла,
А там бегла речка быстра,
А там бегла.
Речка быстра,
Речка быстра, бережиста,
Речка быстра.
Красны девки,
Красны девки венки пускали,
Красны девки.
Венки пускали,
Венки пускали – дружков скликали,
Венки пускали.
– Дружок мой, дружок,
Дружок мой, дружок, добрый молодец,
Дружок мой, дружок.
Приди ко мне,
Приди ко мне, поймай венок,
Приди ко мне.
Поймай венок —
Я на головку надену,
Поймай венок.
На головушку венок,
На ручушку перстенек,
На головушку венок.
– Ладушка! А Ладушка⁈ Смотри, Яринка венок на воду спускает! Гаданьям час! Потонет, аль нет⁈ А ты-то что ж⁈ И венок не успела сплести! ТЕБЯ днесь ворожба ждёт! ТЕБЕ нынче-завтра невестою быть, все толкуют! Держи, на-ка мой!
– Ай, егоза! А ну к дому!
– Ладушка, ну дозволь! А опосля стрелою домчусь к Вышенеге!
Сжалилась Лагода, приняла венок из рук Олянки, да признать, и самой о судьбинушке своей ведать волится, нет мочи как! У старообрядцев оно как – затонул венец – суженный изменит аль обманет, по течению уплыл – жди сватов у ворот! Наклонилась к глади речной и замешкалась: Яринкин венец затонул, та и слёзы лить от любви бедствующей.
– Лагода, аль привиделось что в воде-то⁈ – с любопытством взирала Оляна. В свят вечер ожидать всего должно!
– Нет! Вода студёная, ноги нейдут, – отговорилась Лада.
– Не-е-е, ты дале бросай, как все мудрят, а ТАК к берегу и пристанет!
Что с судьбой тягаться-то да Олянку мучать, подбросила легонечко, и встала, не удосуживаясь даже взором проводить веночек свой. Всё одно её купальские гадания каждогодно одним и тем же исходом одаривали! К берегу теснились. Видать, Тихону на радость…
– Ну, теперь живо к дому!
– А венок⁈
– Девчата поведают о доле моей, утром пытать их вместе станем.
– Эх! Неужто и впрямь до утра в неведенье оставаться⁈ – послушно и в одночасье сердито ступала в сторону главного чертога дочка Огнеславова, всё же роняя взгляд на реку. Плыл венец-то покудова. Плыл. – Дивишь ты меня! Как можно⁈ Верно говорит Веселина, не тронуло твоё сердце любовь! Ни к отцу! Ни к Тихону! Ни к Горд…
– Оляна! Как можно⁈ И Тихон тут причём?
– Не маленькая я ужо! Доброградовец-то ведь твой вокруг тебя, что ужик, вьётся! Слышала я, как Вышенега тайно молитвы слагала, просила отвадить неугодного Милорадовичам супротивника! Да Бог с ним, доброградовцем! Да как же дядьку Гордея не любить?!!! Ну скажи мне, Лагода!
– Перестань, Оляна, а то побранимся!
– Стылое сердце твоё! – выпалила вконец Олянка, одначе выхватила Ладыну плетенку с духмяными травами и пустилась со своей двойной ношей с быстротою молнии промеж изб ненаглядовских к срубу княжьему. – Ступай себе, славь Купала!
Да не до празднования Лагоде было ни в канун, ни в свят вечер! В сей час отец уж, поди, знает, что сотворила Властелина, яко осрамила их род, яко беду на их головы скликала! Что урядит Светозар Всеволодович⁈ Скоро уж знать, какова воля его явится в час лихой… А ей остается слово держать, даденое Тихону: воле отца поклониться! Эх! Долюшка!
Плелась Лагода следом за Оляною, от мыслей горьких воздыхая. Далеко уж девчонка неугомонная умчалась! Да с пригорка видать, яко крыльцу Гордееву, утопающему в огнях светочей[4] , поклонилась Олянка, объятьями Вышенеги утешилась, а засим в другие метнулась… Другие! Никак не бабьи! Яко Гордеевы⁈ Они самые! Вернулся князь!!! Живёхонек!!! Услышаны мольбы её да материны!
– Даждьбоже мой! У-у-у! – взвыла Лагодка, торопея. – Что ниспослать удумал ты мне⁈
Сердечко Лагодки в бешеный пляс пустилось, вмиг повелело ей, разрумяненной, воротиться в сторонку лесную.
Летела тепереча и Лагодка от неведомого и затерялась средь ненаглядовцев, предающихся о ту пору общему ликованию от вечернего плескания на реке. Крики одухотворённых торжеством Ивана Купала гуляк всполошили всю окрестность дикую.
И не осудишь! Ну как чистою целебною водою свят вечера не омыться⁈ Не избавиться с её помощью от недугов и хворей, бед и напастей⁈ Не принять взамен благость и святость живительных вод⁈ Да с ребяческим запалом, забавами да утехами!
Ноне каскад брызг животворных всякого укроет! Для сугреву и хмелюшко хвалебное у волхва наготове! В эдакое празднество не вкусить питьё дурманное повечеру – от благословения богов на год вперёд отказаться! Так и черпают в сей вечор обрядовцы по кругу силушку из его, яко бездонной, медной ендовы.
Ладка поперву к ватаге песельников, где Весёла голосила, мотнулась, да приметила мимоходом, яко Яринке Дарьян-доброградавец слёзы утирает.
Да никак тщетны его потуги.
– Лагода, матушка! – хлопотал Дарьян. – Растолкуй девке, печалиться на Купала – богов гневить!
Лада приголубила землячку, Дарьяну велела покуда раздобыть снадобье волхва. Знала она, о силушке его благой. Крепкó да всемогуще! Инде и глотка довольно исцелиться.
Сосуд с хмелем поднесла Марьяна-вдовица, красавица, что не сыскать краше во всем Ненаглядово. Пригубила Яринка добру половину питья, другую Лада осушила. И ей богов благословение обрести срок!
Да обернулось всё невидалью! Где ж та благость запропастилась⁈ Дурман да и только!
Горестной Яринке вмиг дурнота к горлу подступила. Опорожнила брюхо и молодцом деваха!
Да Лагодка не сразу приметила неладное, допрежь весела стала, давай смеяться, балагурить, яко все купальцы. Хлопоты над Яринкой внезапу оставила Дарьяну, всё голосившего на Марьяну, что пóлно хмелю принесла, да той уж след простыл. А засим вовсе помутилась головушка Лагодки: расплываться пред глазами всё стало, лиц не видно, голосов не разобрать, ан шуму не поубавилось, мысли плутают, ноги не повинуются, яко не свои. Завели окаянные в глубь реки, течение подхватило и уносить шибко то ли в омут русалий, то ли к брегам иным. А все поелику примерещилось, будто зазывает её глас сладкоречистый, чарующий, будто знакомый, да не разобрать чей.
Ей бы о подмоге молить, да не ведает она, что творит. Одна здравая мысль и пронеслась: «Сам Царь Морской, что на руках, на плаву держит!»
Никто из обрядовцев и не помыслил, что река полонила княжну доброградовскую.
А Ладка уж и скрылась из виду, вниз по течению ладно протянула.
«Да вот Царь Морской и потянул в омут свой дивный, русалкам счёт прибавить радеет! – грезится Лагоде, поелику хлебнула воды чрез край. – Да нет же, вот он всемогущий, вынырнул близ неё шалун и к берегу несёт!»
Да так несёт стан её девичий над водою, словно пёрышко лебединое!
Должно быть, и впрямь Царь Морской милостиво распорядился долею княжны, да не своими руками вынес из беды – Гордея Милорадовича…
[1] ВОЛОЖИТ . Т. е. МАСЛИТ, УМАСЛИВАЕТ.[2] И́НДЕ , нареч. У стар . В некоторых местах, кое-где.[3] ЗОРЕВАТЬ прост. устар. То же, что заревать, бодрствовать на заре, встречать зарю.[4] СВЕ́ТОЧ , -а, м. Устар. 1. Большая свеча, факел.
Глава 14 Мавка
Глава 14 Мавка
Была вина, да прощена.
Пословица
– Что ж ты, Огненная, творишь⁈ – возмущался Гордей, с трудом вытянувший Светозаровну на брег камышистый. Рана на плече его еще не затянулась должным образом. А ему пришлось за ней вплавь добираться, с того самого места, где зашла княжна в реку. Да поначалу не думал он, что княжну придётся спасать. Приметил он, что далéче заплыл один из обрядников, когда сам пытал хороводников, кто да где Лагоду видел. И кинулся нерадивого вызволять из быстрины[1] …
Измученная борьбою с водной стихией Лагода чует да в толк неймёт, кто говорит (Царь Морской, аль Гордей?), поелику бела как смерть, где уж ответ держать, коль водой приходится давиться. Гордей вмиг действовать – привстал на одно колено, уложил чревом княжну на своё бедро и давай сжимать её стан, дабы помочь совершенно опорожниться страждущему нутру.
– Ну давай, сладкая! Меня не стыдись! Отдавай земле сполна!
Повиноваться пришлось Ладе…
– Как?.. Что со мной?.. Почему?.. – еле ворочала языком едва оправившаяся Лада.
– Тш-ш-ш-ш! Всё. Всё. Испугалась, глупенькая⁈ – Гордей притянул наконец к себе княжну, к груди прижал её, трясущуюся телом. – Водяному меньшухой[2] удумала стать? – не удержался, поддразнил успокоившийся и сам Милорадович. Мыслил: «Заслуга Бога[3] , аль Божества[4] , всё одно кого, важно лишь – спасена!!! Тьфу! В такой миг и сам уверуешь в кого бы то ни было!» А вслух серчать: – Ты зачем далеко от берега заплыла⁈
– Не ведаю…– блеяла дочь Светозара.
– Не ведаю! Ты сколько хмеля приняла⁈ ЗАБАВУ нашла⁈ – возмутился князь, догадываясь, что хмелем Лагодка одурманена ладно. – Чтоб вас всех обрядовцев! Разгоню язычников с земли своей! Нонче же поутру! Все капища сравняю с землей! Вот сумасбродные! – полувсерьёз, полушутя возбранялся Милорадович.
Лагода, ослабелая прикрыла глаза да вся обмякла. Лунный свет неярок, а всё же узреть многое дозволяет.
– Эй, забавница, очнись! Нести не смогу! В мокром сарафане околеешь и в летнюю ночь! Я кому говорю⁈
Легонько встряхнул – без толку. Сердце гулко забилось. Опустил ниже свою голову, прислушался – сопит сумасбродная, хвала небесам!
Вот напасть! Летел он в Ненаглядово, тепло распрощавшись с Маруном, едва Громушку не загнал! А всё её волил видеть! Мчал и мыслил, где искать строптивицу опосля Огнеславовых провин. В Спасово заворотил, с Огнеславом разбранился. Покидая дом праотцов, думу думал, как загладить вину пред ней, Светозаром Всеволодовичем… Помышлял: и на нем вина лежит непомерная, что сталось так…
В забытьё впала Светозаровна, как не ворочал её Гордей. В забытьё, аль в сон чудотворный…
Что сидеть! Новый недуг ждать⁈ Развести костер, растереть тело «мавки[5] », да снова силиться пробудить!
Так и сделал. Выстелил наспех примятым камышом местечко, уложил на него Лагодку, времени не теряя, костерок с помощью песчаника и клинка раздобыл. Сушняком меленьким сдобрил огневище, нанес впрок хворосту древ некогда кряжистых, разгорячился, скинул с себя рубаху, близ костра расстелил на просушку. То же проделал с мокрой одежонкой Светозаровны. Да потихонечку, чтоб не спужать девицу наготой сверкнуть. Сверкнуть⁈ Сиять и слепить! Ай да стан! Прелестница! Хороша как сама праматерь Лада[6] ! САМ сделался смущён, что юнец! Да пялиться в эдаком случае грешно, час растереть, в чувства привéсть. Опосля пусть бранится, серчает, сколь возжелает, да здрава будет…
И принялся Гордей растирать её тело, без силы, чтоб не разбудить, но так, что резвость движений и времечко сделали своё дело паче[7] силушки дюжей – трястись, как осиновый лист, княжна перестала. Будить доколе не решался, потому как одежда всё ещё волглою была. Чай, смутится от наготы! И неведомо, как в таком разе поведёт себя. А дабы сызнова не озябла, пододвинул её ближе к огню. С одной стороны пусть жар костра продолжает греть, с другой труда не составит тепло сберечь – растянуться самому подле, укутать объятьями, что охабень – да зорьку встречать! Силы и ему воротить надобно! Очередной бой на деннице[8] с княжной держать! Да не с одной княжной…
Да разве ладно глаза сомкнёшь в ночь самую короткую в году? Не успел и прилечь Гордеюшка близ ненаглядной, как Иванов день нагрянул, заливистой трелью соловья возвестил о своём приходе, денницы нисколько не дожидаясь.
Встревожился Гордей, на Ладу взглянул, услыхала она близкое пение соловушки-негодника, глаза вовсю ширь распахнула. Брови свела, сама грозна, а её улыбкой и утро, и Гордей приветствует.
– Да как посмел! Нечестивец!
– Ахти! Иной благодарности от тебя и не ждал! – разомкнул свои объятья Гордей, вроде как от обиды, а самому не охота отпускать красавицу. Привстал, невольно обнажил её взору свою грудь крепкую, загорелую. Потянулся за её рубахою, Лагода тем часом руками силилась наготу скрыть свою. Как рубаху получила, прижала её к себе, мигом развернулась спиной точёною и сидьма[9] рядиться[10] .
Гордей, дабы натугу снять, наново шутить:
– Воротишься⁈ Неужто неладно скроен?
– Окаянный! Потешаешься⁈
Засмеялся от души Гордей. Ох, и хороша в гневе строптивица-княжна! Рискнул дале дерзить. Обнял со спины и шептать сладким голосом:
– Брани, брани, что есть мочи, сладкая! Всё одно есть за что! Моею станешь, как ни вертись!
– Пусти! – гневно отвечала Лада. – Пусти, говорю!
– Пущу… Огненная, пущу… – мгновенье-то и понежился Гордеюшка, – коль слово дашь не бежать, а выслушать.
– Говори! Да говори наскоро! Как очутились в лесу одни⁈
– Ты что ж ничего не памятуешь⁈
Освободившись из его объятий горячих, Лада беспокойно завертела головой.
– Помню, как с Оляной простилась, – силилась Лагода мыслью вернуться вспять, дабы скрыть волнение предательское, вызванное объятиями Гордеевыми, – яко Яринку утешала… засим Марьяна дары волхва поднесла… а дальше мóрок один…
– Неужель не помнишь, как плескалась на воде? Как с мавками боролась в быстрине? Как с трудом на берег со мной выбралась? Как у огня…
Лагода глазами сверкнула, вся вжалась. Что дальше поведает?
Да Гордей не приметил, о своём думу думал: «Лагода Марьяну упомянула. Марьяна… не волхва ль дочь? Раз дар волхва несла… Верно, она! Неужель взревновала чернавка⁈ Отравить вздумала супротивницу⁈ Душегубство замыслила! Эх, баба-дура! Да ведь сама свою долю вершила! До отбытия в Доброград звал к себе в терем вдовицу – пересудов испужалась да гнева Вышенеги! Своё упустила! Что ж теперича биться с роком⁈ Полонила меня Огненная, сам не чаял! Да так, что готов с волею навек проститься! Узами скрепиться любыми на небе ль, земле… А! Всё одно какими!.. Что ж, час содеянное выправлять! Прости, Строптивица Светозаровна, нынче не о себе пекусь! С отцом твоим уговор держал…»
Сяк[11] решался Гордей. А вслух дивить – глумливо и в одночасье упоённо проронил:
– Как у огня… на первозданном ложе вкусил с тобою радости любви.
– ЛЖЁШЬ!!! Не верю! Не могла я! – гневно завертела головою Лада.
– Не могла! – согласился Гордей и тут же, разбивая всякую надежду, солгал, притворяясь, яко сожалеет: – Моя вина…
Лада бросилась с кулачками на всё ещё обнажённую грудь князь, забарабанила по ней от отчаяния.
– Не прощу!!! Дикарь! Боги покарают тебя!
Милорадович обхватил запястья княжны и лишь ещё больше притянул её к себе. Страшно было подумать, что говорит она взаправду, да конь вырвется – догонишь, а слова сказанного не воротишь.
– Тш-ш-ш… Спесивица! Я виделся с твоим отцом за день до Купала, благословеньем заручился. Сегодня свадьбу и сыграем, раз так вышло! Тебе решать: капище иль храм станет местом обмена клятвами, роптать не стану.
– Так ВЫШЛО⁈ По своей воли не видать тебе меня! Злыдень! Довольно! Отпусти! Ни слова больше!
Лада всё ещё не верила словам Гордея. Не мог он так поступить с нею! Ведь помнит она, сам уберег её от вольностей Тихона в малиннике доброградовском, паче того, живя в Ненаглядово, многое она о князе узнала, хвалебного да благонравного. Прониклась к нему ещё большим почтеньем и чувством неведомым доколь, теплым и нежным… И так обмануться теперь⁈… Когда он рядом, цел и невредим!
Да не всё ложью бросался Милорадович, с Светозаром он виделся и благословеньем его заручился, да не трогал Лагодки, волил, чтоб сама к нему пришла в час отрадный.
Светозар Всеволодович требовал ноне, чтоб Огнеслав венчался с Властелиною. Сие-де и стало в новой мировой его первым условием, вторым – ожидание выплаты откупа Запалову за краденую невесту.
Да намедни сего сговора Огнеслав, горе-брат, свою волю изложил Гордею. Прознал он от дворовой, что Власта дитя носит в чреве. А чьё чадо один Бог ведает! Нечиста княжна была! А девка-то горяча! Ай, да горяча! Из плена жаркого её не так легко выбраться! Гордость старшему Милорадовичу-крестопоклоннику не позволяла в омут девичьих чар с головой броситься. Урядил: родит в срок – его-де отпрыск, смилуется, женою сделает, раньше скинет плод – беззаконницею понудит ввек быть.
При встрече с Светозаром Всеволодовичем Гордей волю Огнеслава изложил, куда деваться…
И Светозар поник, устыдился дочерней разгульности. Ей-ей, вина не только на Милорадовиче старшем лежала! А и Власта не подарок, хороша невеста!
Ни Светозар из мести, ни благоразумный Гордей кровь своих людей проливать нисколько не волили. Светозар Всеволодович принял уряд Огнеслава ради чести дщери, пообещал, что утихомирит беснующегося Запалова, а залогом новой мировой меж Милорадовичами и Всеволодовичем выступит Лагода. Она станет образцовою хозяйкою Ненаглядово, союз Гордея и Лагоды молву людскую заглушит, укрепит родство, а стало быть, и дружбу княжеств, покуда Властелина не разрешится от бремени.
Гордей воле Светозара Всеволодовича был рад-радёхонек. Поелику ни на миг не забывал Гордей, как в лесу Негодном услышал признание хмельной Лагодки: «Ты, князь Спасовский… и умён, и пригож, и ре… речист, околдовал девок наших, а не пойду за тебя!… Не пойду и всё тут! Чужанин ты мне! И на меня во снах чары свои творишь! Ух! Бесстыдник! Безбожник! Погоди, окаянный, настигнет тебя хула Богов!..»
Оставалось всего ничего – получить согласие Лагоды на их союз. М-да! ВСЕГО НИЧЕГО!
Достойно выдержал брань Лагоды князюшка – и дале в бой:
– Лагода… Властелина-де[12] брюхата…
Лагода внезапу притихла, сызнова внемлет.
– Ты свою сестру лучше знаешь… Огнеслав лютует! Одураченным прослыть не желает. Женится на Власте, коль увериться, что дитя его. Отец твой почитает решение Огнеслава, тебя, дочь вторую, просит честь семьи своей уберечь от наветов, сестёр младших пожалеть – перевенчаться[13] со мною, пресечь молву людскую… Слово за тобой!
Гордей выпустил из плена своих рук Лагоду, оставив поразмыслить её над всем сказанным им. Сам покойно облачился в рубаху, разворошил и так затухающий костерок, сковырнул клинком почву, вдобавок землицею присыпал пепелище. Засим присел на корточки у воды речной, умылся и, не вставая, услыхав переполох в лесу, предположил подавленным голосом:
