Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Глава 20 Чародейка доброградова
Глава 20 Чародейка доброградова
Терпенье – лучшее спасенье.
Пословица
Три дня уж Белояр прочёсывал со своим отрядом чащобу лесную, но успеха в поисках всё не имел. Две дюжины вёрст протоптали и пешими, и конными его мóлодцы.
И в селенья крайние, прилегающие к лесной прибрежной стороне, захаживали. Люд тамошний опрашивали, не было ль у них пришельцев днями седмицы нынешней, ан все селяне головой вертели, мол, не было, не слыхали, не видывали.
Приуныл Белояр, да поисков не прекращал, в дальние вёрсты пустился, дабы выкраденною жену брата-князя всё же вызволить из неволи.
А тем временем Лагоде пришлось применить все свои навыки доброградовской чародейки, ни есть, ни спать самой, всё колдовать над угасающим на глазах Тихоном, с лихоманкой его бороться и всё вливать и вливать в него питьё живительное. Да, казалось, всё без толку…
На четвёртый день Лагода уж было совсем отчаялась, запричитала, мольбами Богов Светлых осы́пала, просила Тишане жизнь даровать, её из беды негаданной вызволить да дать свидеться с лю́бым князем – Гордеем Милорадовичем.
Так в чаяньях на чудо дни Лагода и коротала в лесной сторожке.
Страшно Лагоде было в лесу, особливо ночкой тёмною. Зверьё к избушке хаживало частенько: и малое, и великое. Рыком, визгом, сварою меж собою пужало всечасно. Третьего дня, под утро, хищник, видать крупный, затравил зверюшку малую на подворье сторожки. Услыхала Лагода возню звериную, и, преодолевая страх девичий, в отверстие двери выглянула. Хищником сим крупным, вот те раз, лисица вызвалась быть, а жертву – бедолажку-зайчишку, уж было не спасти… Ладка не растерялась, ухват схватила и отпугнула рыжую плутовку от добычи. Сама тушку, полурастерзанную, схватила и в доминку снова спряталась.
Что поделать, ей спасать Тихона надобно, одним злаком, его на ноги не поднять, а охотиться ей времени нету покудова, хоть и стрелок она ладный. Да иной раз охота охоте рознь, в чащобе лесной дикой одной боязно с луком хаживать-расхаживать.
Но и приготовленный отвар из зайчатинки Тихону в горло не лез. Маялся Тишка, в бреду, всё имя Лагоды шептал. Иной раз реченьями громкими бросался. Какие разберёшь, а какие и нет. Одним напугал он Лагодку изрядно: «Лада! Сжалься, грех ведь на душу возьму…»
– Ч-ч-ч! Тиша, сон это! Сон! Горе ты моё! Что ж мне с тобой делать⁈ Мне бы сейчас настоек моих из Доброграда, а с сими потугами, что лесина чуждая одаривает, вера в исцеление твоё с каждою годиною гаснет.
– Воды… – запросил слабым голосом хворый, глаза внезапу открыв.
– Ай! Тиша, неужель в себя приходишь⁈
И кинулась чародеюшка по водицу к ближайшему бочонку.
– Где я, Лада?
– Кабы знала я, Тихон, в какую глушь ты нас затянул, ответила бы. В вечор впервой ходила тропкою, что к роднику ведёт, за водою, кликала люд на подмогу, хоть бы одна живая душа откликнулась!
Тихон устало обвёл унылую хижину глазами, силясь вспомнить лесное пристанище, и прошептал, повторяя своё желание:
– Пить…
– На! Тиша, пей! Не спеши! Дай-ка я тебе голову приподниму!
Жадно Тихон воды испил и снова забылся сном, на сей раз глубоким, долгим, без огневѝцы[1] .
И снова Лагоде одной пришлось время коротать в сторожке.
Первым делом Ладка прибрала избу и дров в опечье нанесла впрок. Потешила себя горячим взваром из леных ягод, а Тишки снодобье целебное очередное уготовила. Засим снова воды натаскала. Уж хотелось ей скорее волосы вымыть, ополоснуться хоть как-нибудь, покуда Тихон спит. Простирнуть одежу свою да Тихона. Да задалась невольница вопросом: вот во что обрядиться-то, покуда сорочки сохнуть будут? Повертела Лада головой, а окромя шкур звериных ничего и нету. Куда деваться-то? Ими наготу скрывать и придётся годину-другую.
Загодя Лагода взяла четыре шеста, скрепила веревьём меж собой их концы, сооружая из них, яко окошко. Натянула медвежью шкурку в проём сего оконца – вот тебе и завеса от хворого, коль внезапно очнётся!
Сяк Лагода, используя худую, а всё ж кадушку, у растопленной до красна печки и омылась с головы до пят.
Подпоясалась волчьими шкурками и принялась за сорочки.
Воду не стала сливать, в ней и замочила сперва свою одёжу, засим окрававленную Тихона. Выстирала, на полати разложила на просушку и сама вглубь её забилась, дабы сном забыться хоть ненáдолго.
А проспала чуть не до зорюшки бедняжечка. Подхватилась от звука, будто кто обронил что-то на земляной пол.
Так и есть! Тихон нагишом доковылял к столу за водою, а ендову не удержал, да и сам вот-вот грохнется.
Лагода, слезая с печки, затараторила:
– Рано тебе еще хаживать, Тихон!
– Хватит, належался! – проревел, что медведь-шатун, Тихон.
А обернулся и, глядя на диковинное одеяние Лагоды, протянул ласково:
– Долго меня выхаживаешь, дикарочка моя?
– Упрямец! Все мои хлопоты напрасными станут! Слова не скажу, покуда не воротишься! И штопать рану сызнова не стану!
Пробурчал Тихон под нос слова бранные, а всё ж послушался, с помощью Лагоды доплёлся до лежанки, улёгся и глазами стал её поедать.
– В любом наряде хороша, Лада!..
И потянулся к её руке, сжал с чувством кисть и ну шептать хриплым голосом:
– Лагода, не жить мне без тебя!..
– Молчи! Молчи! Не мучь меня! Я мужняя жена[2] !..
Вырвала Лада руку. К чему надежду подававать Тихону? Верила она, ежили и сбыться пророчеству Марьяны, так не сейчас… Сейчас и Богам не под силу вырвать из её сердца нежные чувствия к Гордею!
Тихон, ровно прочитал её мысли, расвирепел и выпалил:
– Моей тебе быть, как не противься! Сегодня или завтра! Это уж как Богам будет угодно! Милорадович чести своей не уронит! Иным обласканною взад не примет! Меньшухой разве что оставит, как в старину…
– Жесток ты, Тихон! – прошипела Лагода, а слёзы беззвучные ручьем текли по её щекам. – ЕСЛИ И СБЫТЬСЯ ТВОИМ СЛОВАМ, МОЕЙ ЛЮБВИ НЕ ЖДИ! ПРОКЛИНАТЬ БУДУ И ДЕННО И НОЧНО ЗА ЧЕСТЬ ПОРУГАННУЮ, СЧАСТЬЕ КРАДЕНОЕ!
[1] ОГНЕВИ́ЦА , -ы, ж. Обл. Лихорадка, горячка.[2] МУЖНЯЯ ЖЕНА Устар. и прост. Замужняя женщина.
Глава 21 Родник
Глава 21 Родник
За чистой водой к роднику идти надо.
Пословица
Не могла простить Лагода Тихона за слова его горькие да помыслы властвовать над ней вопреки её воле. Яко бодрствовал Тихон от бесед с ним впредь уклонялась. Выхаживать выхаживала недужего, да норов выказывать продолжала.
Засветло всё искала себе работёнку на подворье да в лесине: всё принаравливалась дичью мелкою разжиться самосильно, а в вечеру стряпала аль с разнатравьем, собранным сими днями, капошилась. Какой цвет да стебелёк на просушку шёл, а какой уж в травник тут же угождал для Тихона.
А одним разом к вечеру с грибами воротилась Лагода. Да будто и весела воротилась, напевать стала вполголоса, покуда с боровиком да груздем возилась.
Тихон не вытерпел, полюбыпытничал:
– Аль обиду обронила[1] ⁈ Песнь тянешь. Отчего затаённо? И меня потешь!
– Вот ещё! Носом не вышел, – огрызнулась Лагода, как бывало в детстве, а всё ж весёлость не теряла.
Не стал Тихон рожицей обиду корчить, дабы налюбоваться Лагодой в такую пору ладную.
– Погоди, Лагодка, мне не долго уж прикованным быть к этим доскам растреклятым! – похлопал он по сгрубосколоченой лежанке. – Докажу я тебе, что с лица воду не пить! – и не заметил, как Лагода глазами свирепо сверкнула. – Мы на восток подадимся с тобою! Сказывали мне, там град есть справный младой – Торжок. Там купчикам житьё так житьё! Торговля там кипи-и-ит, сундуки полняться у любого дурака-Ивана!
А Лагода нарочито никак не откликается на грёзы Тишкины – доброградовского Ивана-дурака. Всё капошится по хозяйству, песню курлычит.
Да есть ей отчего песни затягивать. Только Тихону она молчок! Пущай грезит о своём! В одних облачках им не витать! Уповать она станет, да теперича не на чудо, на доброту людскую…
На доброту люда, что встретила она по утру негаданно у родника. Двух богомольцев: старушонку согбенную с клюкой да отрока безусого покудова, да с голосом ломаным ужо, мужеским. Шли они со сторонки дальней к мощам святых, что давеча привезены были служителями монастыря, нововозведённого в Зареченских краях.
Встретила она их, покуда на соседней опушке со скудных кустарников черники собирала ягоду в лист репейника, свернутый кулем.
– Ты, красавица, нездешняя, сразу видно, – подметила старушка. – Платье на тебе не ново, да добротное, для девок-лапотниц[2] завидное.
– Верно говоришь, богомолица. Не по своей я воле в лесу оказалась. Да одной мне не возвратиться, пути не знаю…
И не сдержалась Лагода, поведала всё как на духу о своей беде.
– Ишь ты, горемычная! Обожателя твоего плетьми бы отходить за содеянное, где это видано, княгиню неволить! Идём с нами, страдалица! В град выведем! Воеводе Зареченскому челом бить станем с бедою твоею! Пущай весть мужу твоему заможному шлёт!
– Мужу?.. – Лагода призадумалась, а вдруг Тишка прав будет, и Гордей гнушаться её станет, опосля её татьбы. Да пусть и мужу! А коль не выкажет желания Гордей Милорадович видеть подле себя её теперь – отца Светозара известит уж князь о том, что с ней, всенепременно! Да как ей Тишку, дурня, бросить немощного в сторожке?
– А до града далече?
– Полдня ходу будет. Да с моею ходьбой о трёх ногах порядком прибавиться! Вишь, без поводыря мне не обойтись. Правнук мой, Липок, жалует меня, дай, Боже, здравия ему!
– Благодарствую, добродейка! Да бросить в глуши немощного можно ль мне? Боги отворотятся вовсе от меня да рода моего! Тать мой тщедушен, раною измучен, с ним я в силе совладать поколе. А коли ВАМ воеводе преклониться, о моей доле поведать? А чтоб поверил воевода-то, я вам ладанку свою дам с плетением и вышевкой доброградовских умелиц. Вот только чем мне вас благодарствовать, богомольцы добрые?.. Знаю! Подницей жемчужною! Одна осталась… вторую обронила, видать, поколь путами вязали, охайники…
– Эх, милая! Воздастся тебе, сердешная, за дела твои милостивые, за мытарства невольные!..
Оттого сего дня и ходила Лагодка весела, певуча.
Днём-то весела была Лагодка, ей бы и ночью сей сны сладкие видеть… А он, сон-проказник, куда и делся поперву⁈ Надо думать, отого, что ночка грозною выдалась и дождь лил нещадно, как из ведра. А посему тревога одолела Лагодку, всё лезли в дрёме видения безотрадные, горестные. Встрепенулась Лада зорьки не дожидаясь, дрёму безжальную прогоняя прочь. Ибо привиделось ей, будто купчихой она во Торжке шумном стала, а подле неё Тихон барствует, в медовухе всё усы свои полощет.
От этого сна Лагода вскочила, как ошпаренная. Долго трясла головой, отгоняя наваждение, и даже щипнула себя за руку – больно! – чтобы убедиться, что это всего лишь морок. Но осадок остался горький, как полынь. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, всматриваясь в серую муть рассвета, и прошептала: «Не бывать этому! Лучше в лесу волком выть, чем в Торжке купчихой быть! Только бы Гордей… только бы весть обо мне получил, только бы не поздно было!» И, перекрестившись на потемневший лик Даждьбога, вырезанный на столбе у входа, она решила: «Сегодня же пойду к роднику снова. Авось богомольцы воротились с доброй вестью, а не то – сама тропку к Зареченску отыщу, хоть ползком, хоть на четвереньках!»
[1] ОБРОНИ́ТЬ , – роню́ , – ро́нишь . Разг. Уронить, потерять, сбросить.[2] ЛА́ПОТНИЦА , -ы, ж. Устар. Женск. к лапотник (во 2 знач.). 2. Тот, кто ходит в лаптях; крестьянин. Т. е. Простолюдинка .
Глава 22 У засечной черты
Глава 22 У засечной черты
Кто правду хранит, того Бог наградит.
Пословица
Мчал Гордей Милорадович войско своё к заставе, пылающей, и думу думал, как утихомирить Запалова. Радомир имел рать дюжую, знал о том Гордей, ибо бок о бок с ним стоял на службе у Рюриковичей не раз. Молод князь был, а потому запалу воинского в нём хоронилось, хоть отбавляй.
Задела Властелина Светозаровна в сердце младом струны ревности. Эх! Княжна! Сумасбродная! Так мужами вертеть!!! Всласть ей быть яблоком раздора!
«Огнеслав, Огнеслав, куда глаза твои глядят, брат⁈ Хлебнешь со своей Властелиной бед ещё не раз!..».
На подступе к заставе Гордею невмоготу было видеть маяту народа чёрного[1] . У черты засечной люд разбегáлся с деревень окраинных, искал пристанище новое. Дорогою встречал князюшка с дружинною своей уставшее бабьё с детятками: и старое, и младое. Перепуганное, скорбящее, воющее.
– В Ненаглядово ступайте, там обогреют, от беды новой уберегут, – наставлял Гордей Милорадович пеших скитальцев из разорённых весей, полагаясь на хлопоты княгини-матери Вышенеги, поелику уверен он был, что Лагода Светозаровна отбыла в Доброград уж.
Завидев первым с пригорка в низине очередную весь в огне, Скордяй забрюзжал:
– Гордей! Соваться сейчас с дружиною – погибель найти! Не унять ноне Запалова! Лютует! Сечёт без разбору люд, ошалелый…
– Вижу, Скордяй! Верно толкуешь… От того и ждать не могу! Да с дружиною не сунусь. Сам пойду! Белый стяг вяжи, драгой!
– Э не! Одного не пущу! Сам стяг держать буду!
– А! «Добро!» не скажу – тайком увяжешься! Ступай с Богом! За правого Бог…
– … и добрые люди! – закончил и Скордяй своим же излюбленным речением, в кое сам свято верил.
Преодолевая с Гордеем склон увала и низину, укрывающую весь, поруганную незванцами, Скордяй исправно маячил белым стягом, возвещая о своем прибытии разгорячённых воев Запалова…
Белый стяг своё дело делал – враз пропускал средь ратников конного Милорадовича, да шальные стрелы грозой животу так и оставались. За миг успел Гордей щитом прикрыть свой стан от летящего острия одной из огненных стрел.
У деревянной церквушки, еще не тронутой пламенем пожарищ, орудовал и сам Радомир мечом, пронзая без жалости аль калеча спасовское мужичьё, что бесполезные потуги обороны учиняло.
– Радомир! Остановись! – закричал Гордей Милорадович, не стерпев видеть резню, а не бой на равных. – Не с посылом я от Огнеслава, по своей воле пред тобой стою безоружный!
– Гордей, говорил я Светозару не чинить препоны! – неохотно ответил Радомир, последнего поборника в своей схватке полоснув мечом. – Ибо пощады никому не будет! Уйди с дороги! Добром прошу! Я с твоим братом пришёл расквитаться! Не с тобой!
– Радомир, здесь и моя земля, не забывай, и я Милорадович! С щитом, мечом и я могу выступить! Да не затем прибыл к местам окраинным. Мира просить пришёл! Твою волю[2] выполнить готов! А коли не дашь ладу… один на один биться станем, сам знаешь, в поле две воли – чья правее, та и сильнее[3] ! А люд простой да дружину верную пожалей, не их вина…
– Мира⁈ Лад⁈ Что ж ты брату препоной не стал, когда невесту он мою под себя подмял⁈
– Радомир! Оправдываться не стану… Прошлого не догонишь, а от завтра не уйдешь!
Гордей не стал выгораживать ни себя, ибо вину за собой чувствовал, ни Власту. К чему чернить пуще сестру жены своей, чем сама себя ославила лукавица в свету?
– … не уйдешь! – словно эхо повторил Запалов. – Это ты верно, говоришь! Биться буду лишь с Огнеславом, коль не струсит! А до тех пор пленным будешь! Человека своего вертай к дружине, не сунуться вои твои до приезда Огнеслава – живот сохраню тебе, а коли нет… не обессудь! Огнеславу даю сроку в три дня к засечной черте прибыть, ан нет землю выжигать его дале стану, никого не щадя! Вот моя воля!!!
Заволновался седовласый Скордяй, а Гордей глазами усмиряет, не по его вышло, так-то оно так, да как вышло тоже гоже. Запалов пыл готов умерить был – ход сбавить на земле Спасовской. А в три дня Огнеслав уж здесь будет. А поколь веровал ещё Гордей в брата. Идана Безродного рядом уж нету, землю ирод иную топчет, значит, ясность разума к брату возвернётся.
А посему позволил князюшка связать свои запястья людям Радомира со смиренностью. Будет время мудрствовать, как дале быть, коль непредвиденному доведётся статься.
В полоне коротать времечко никому не всласть. Вот и наш Гордеюшка промаялся три дня на разорённом сеннике, потешаясь розказнями воев Краснодола, что недалече от него кашицу варили.
А как три дня минуло, и Скордяюшка уж все силы приложил, чтоб Огнеслав прибыл всрок к лагерю Запалова у заченой черты.
Да Радомир не возжелал с Огнеславом и речи вести. За меч ухватился и об щит ударять им стал, жаждая брани – расправы спешной.
Не уронил своей чести воинской Огнеслав, за меч и он ухватился.
Да в словах Гордея, обронённых давече Запалову при встрече, истина хоронилась – в поле две воли – чья правее, та и сильнее.
Огнеслава вина – ему и жать свои посевы…
Не сдюжил Огнеслав в бою горячем, затяжном, зазевался и принял удар Радомира меж рёбер.
Да кабы не Гордей, Запалов нé дал бы Скордяю врачеванием заняться над Огнеславом. Завершил расправу б до конца. Ан завсегда почитал Радомир Милорадовича-младшего. Помогут ли Скордяя хлопоты неведомо еще, а Гордею надежду даровал: что брату его доведётся еще солнцу радоваться да как-никак княжествовать в своём Спасово.
Довольство своё Радомир не скрывал – честь отстоял, чего ж хмурить брови тепереча?..
– Гордей! МОЯ воля правее, стало быть!.. А потому зла не держи на меня! Тебя видеть завсегда рад в своей вотчине, в одном строю доведётся стоять при обороне россов – не хуже брата плечо подставлю…
Лишь поклоном головы Гордей ответил Радомиру, готовый проститься с ним мирно да распоряжение отдать доставить на обозе Огнеслава в Спасово.
А тут конный нáрочный пожаловал в весь, разорённую. Мчал гонец, ажно искры с-под копыт летели. Спешился пред князьями, по платью нетрудно было определить именитых мужей – и волю Рюриковича излагать вовсеуслышание:
– Великий князь дело междуусобное миром повелевает уладить! Огнеславу Спасовскому чрез год к жатве хлебов свою дочь законную отдать в жёны Радомиру Запалову, а вместе с тем вéно[4] должное с дюженой вёрст земли плодоносной. Огнеславу Спасовскому с Властелиной Доброградовой обвенчаться седмицею грядущей!..
Кто посмеет не подчиниться воле князя великого⁈
Гонец открылся, что надиктована воля сия была, оттого что Светозар Доброградов в ноги Рюриковичу намедни кланялся.
И не осудишь Светозара Вселоводовича – о счастье дочерей печётся именитый муж!
[1] ЧЁРНЫЙ НАРОД. Устар . То же, что простой народ .[2] Воля . Здесь: одно из значений – требование мировой.[3] В поле две воли – чья правее, та и сильнее. Пословица . Синоним . Кто правду хранит, того Бог наградит.[4] ВЕ’НО , а, ср. (истор.). В древней Руси – выкуп за невесту, уплачиваемый женихом, а также приданое невесты. Здесь: приданое невесты.
Глава 23 Воля Богов
Глава 23 Воля Богов
То не беда, коли на двор взошла,
а то беда, как со двора-то нейдёт.
Пословица
За пять дён доставил Гордей раненого брата в Спасово. Всю дорогу Огнеслав так и пробыл в беспамятстве, несмотря на хлопоты над ним кудесника Скордяя. Стало быть, Огнеслав о воле Рюриковича ничего и не знал.
Надежда на то, что брат оправится, меркла с каждым днём. А посему Гордей ещё в дороге отправил посланца в Ненаглядово с худой вестью, дабы ко времени известить княгиню-мать и племянницу Оляну об угасающем здравии Огнеслава. Смолчал покуда Гордей о решении Рюриковича отдать Оляну за Запалова, одначе взял с Радомира обещание, что даст Запалов племяннице его заневеститься и неволить её не станет опосля свадьбы, а позволит привыкнуть к мужу негаданному и жизни чуждого ей доселе Краснодола.
Из Ненаглядово в Спасово путь короток был, а потому княгиня Вышенега с внукою первою прибыла и с печалью на челе встречала у крыльца терема сыновьёв своих.
Как только одним довелось остаться Гордею и княгине-матери, поведал сын и о доле Оляны. Вышенега и зароптала:
– Повторит она судьбу мою и матери своей: в раннем возрасте женою станет! Огнеслав!.. Огнеслав!.. – завертела головою княгиня, кручиною истомлённая. – И Властелина недугом охвачена из-за вести лихóй… слегла… нарóдит ли в срок?.. – вопрошала взглядом на сына мать. – И не венчана!..
– Известить бы Светозара Всеволодовича надобно…
– Погоди, Гордеюшка!.. – заволновалась пуще прежнего Вышенега, всё ещё страшась поведать сыну о пропаже Лагоды. – Ить[1] и я с худою вестью из Ненаглядово…
Гордей брови вскинул, как тетива натянулся, чуял нутром всем, о жене его сия весть.
– Прости сын мой, не уберегла я жены твоей! Не стала Лагода в Доброград вертаться, как наказывал… а ввечеру у капища, как отбыл ты… выкрали княгиню… соплеменник, Тих…
– Тихон! – закончил с жаром Гордей. Желваки так ходуном и заходились на щеках князя-сына. А в голове ревность заиграла, забурлила… Не сговору ль с Ладой быть⁈ Неужели мстит Огненная за неволю⁈ И Гордей не то застонал, не то зарычал. – Откуда, матушка, ведаешь, что Тихон⁈.
– Допрос учинила… Крепись, Гордей! Белояр тотчас же по следам пустился, да все нет вестей ладных…
Гордей глаза закрыл, втянул воздух всей грудью.
– Кто пособничал⁈ – загремел Гордей, вспомнив, что мать о допросе говаривала.
Вышенега обо всём, что знала, и повинилась.
Знать, не сговор! А легше нисколько не стало! Татьбою стала Лагода! В неволе жена не одну уж седмицу! А он и не ведал о сём всё это время!!!
– В Негодном лесу образуметь следовало сего СОПЛЕМЕННИКА!!! – вспоминая, как приложился к переносице Тихона, потёр Гордей кулак свой невольно. – Видать, слабину мою узрел, Валигорович! Ныне дорого поплатишься, посадника сын, за содеянное!.. – словно глядя сквозь стены дворцовые, процедил ярый князь. – Вели, матушка, Грома седлать! За Огнеслава молитвы и на расстоянии слагать можно! Был бы толк! – всё серчал Гордей, разумея, что не властен изменить долю брата. ДА ЛАГОДУ ВОРОТИТ!!! КОЛИ И ДОЛЖНО, ВСЮ ЗЕМЛЮ ИСТОПЧЕТ С ГРОМУШКОЙ, ДА СЫЩЕТ ЖЁНУШКУ!
* * *
Не успел Гордей в Ненаглядово и въехать, как узрел по дороге в град свой, дивно рубленный, всадника, по всему видать, нарочного.
Ить и посланец из Зареченска Гордея Милорадовича признал, ибо видел уж князя и доднесь, в походах с воеводою своим. А посему грамотку от воеводы и вручил князю, не мешкая, как велено было.
Как прочёл Гордей известия, вскинул глаза к небу, благодарствуя силы вышние, все, какие ни есть во свету. Ведомо теперь, где Лагодка. Зареченский уж и вызволить мог жену его к сему времени.
Стало быть, в Зареченск путь. Да на всяк случай мчать чрез сторожку чёртову, о коей в грамотке речь шла.
Кошель златом – плата гонцу! Пущай токмо малец дорогу скоренько кажет надобную.
А тем временем в той самой сторожке Лагоде снова были уготованы Тишанею мытарства.
Утро опосля грозовой ночи для Тихона отрадным стало, потому как чувствовал он, что силы к нему как-никак возвращаются. Не намерен он был нáдолго оставаться в своём схроне с Лагодкой. Ненаглядовскому князю труда не составит сыскать их в лесу, коль прознает о судьбе жены своей и воротиться с брани. А ЛАГОДУ ВДРУГОРЯДЬ ОТОБРАТЬ УЖ НЕ ПОЗВОЛИТ ТИХОН! А посему горел желанием Тихон в Торжок скорее податься. Да как с Лагодой совладать⁈ По своей воле ить не тронется его зазнобушка именитая!.. Да егда без выбора останется… уверует, что муж отворотился уж от неё… покорится доле! ЗНАТЬ, САМОЕ ВРЕМЯ ПРИРУЧИТЬ ЛАГОДУ!
– Лада, ты куда засобиралась ни свет ни заря?
– Вижу я: тебе уж лучше, сам в срубе хозяйничать стал. В печь поленья подкинул… сам и варевом попотчуешь ся. Я за ягодой да листом баярышника, у родника приметила его. Скоро не жди.
– Отчего ж угрюма⁈ Знать, не долго нам здесь прозябать! Сею седмицею ж в Торжок отправимся! Поглядим, чем народ честной там жалуют!..
– Хватит, Тихон, мечтать о несбыточном! След, поразмыслить, как отцу моему в глаза смотреть будешь, какой кары выпросишь!.. Вороти меня, а я за тебя хлопотать стану, как за брата рóдного!.. – внезапу вопрошать стала с мольбой во взоре Лагода.
– Не указ нынче нам Светозар Всеволодович! Сами себе хозяева теперича!Я отныне тебе за отца и мужа! А за брата меня оставь принимать!..
Расвирепел внезапу Тихон, в объятья свои медвежьи схватил стоящую у дверей Лагоду – и лобызать. Да так тщился доказать сим действом, что не брата суждено в нём разглядеть Лагоде, ажно сам еле устоял на ногах, в голове морок, одурь пьянящая!
А Лагода токмо и прочувствовала всем телом изнурение от того, что сопротивлялась ласкам непрошенным, нисколько неугодным. А как слабину Тихона уловила, стремглав вылетела из сторожки, раздражённо отирая рот рукавом. Схватила плетёнку, под навесом хоронившуюся и долой от избушки – да в исступлении серчать вслух:
– Бес в него вселился! ОДЕРЖИМЫЙ! И как выгнать беса сего⁈ Ан опасен Тишка днесь! Как противостоять ему⁈ Может, травок дать, успокаивающих, сонных⁈ Видать, без них не обойтись! А может, и не понадобится ужо⁈ Приду к роднику, а там уж, как уговаривались с богомольцами, ожидают меня избавители, зареченские, аль батьковы… аль неглядовы… – предалась грёзам Лагода.
Она намеренно просила богомольцев на сторожку не указывать местному воеводе, дабы Тихона уберечь от опалы. Пускай Тихон сам в Торжок путь держит! Здесь ему прощения не сыскать, поди, коль сам не одумается, не воротит её с повинной головой.
Да не знала Лагодка, что зареченский воевода выспросил у богомольцев, где они повстречали страждущую княгиню. Как узнал у какого родника, наперво о сторжке сей и подумал. А и где паче в сём сосеннике держать пленницу?
Выскочила на опушку с родником Лагода, а здесь лишь тишь да благодать её ожидает… Не оправдались сего дня её чаяния девичьи. Знать, покуда ей от плена не суждено избавиться…
А Тихон тем часом, что зверь раненый, заметался по сторожке. Одним взмахом руки нá пол смёл утварь со стола обеденного, кулаками забарабанил по дощатой столешнице. Противен он Лагоде! Пуще прежнего!
– Ничего! Разделишь со мною негу! Дай только прикоснуться! Со мной девки млеют… ты ль не одна из них⁈ Только что роду княжьего! – в сердцах выпалил оскорблённый Тихон.
А как поостыл, печь жарче истопил, воды нагрел и впервые после болезни опостылой омылся.
– Всё! Хватит! Час моею быть тебе, Лагода! А завтра в Торж-о-о-ок! Стерпится-слюбится!
Лишь сумеречная шумная возня лесных обитателей заставила Лагоду вертаться в сторожку постылую. Чтоб ненаглядно было, травицы без разбору нарвала в свою прохудившуюся плетушку близ избенки и понурая ступнула в неё, где чаяла, Тихон уж угомонился.
– Лагода! Думал, не вернешься, осерчала, иной доли искать вздумала… Ан нет! Знать, не равнодушна ты к моей участи… Аль и вовсе со мной в ладе век тебе быть-таки… – размечтался Тихон, расплылся в улыбке увалень и давай лобызать свободную ладонь Лагоды, благодарствуя судьбу за дар.
– Тихон, притомилась я, оставь меня… – попыталась Ладка увернуться от благодарствия оного, корзинку с травами на лавку примостив.
– Ладка, милая! Ненаглядная! Лю́бая! Желанная! – зачарованный твердил нелюб, устами тропку прокладывая от ладоней к ланитам да груди, вздымающейся от растущего возмущения.
– Довольно, Тихон! Я здесь! Оставь же…
– Нет! Не могу! Не проси! Моя! Лишь моя!..
Как ни силилась Лада, Тихона ужо не унять было…
Ладка и бранилась, и извивалась ужиком, и кусалась – всё бестолку. Миг, казалось и прошёл, ан Лада уж прижата на лежанке увальнем твердокаменным. Сорочка невольницы задрана по пояс, за косу златую крепко держиться одна ручища, иная тщится осквернить девственны прелести.
– Остановись, Тихон! За мной отец уж едет! Известить смогла я его, где хоронишь меня! Коль тронешь – головы тебе не сносить!
Тихон замер, как вкопанный. Неужель правду говорит⁈ Правду, верно! Глаза о том бают: горят огнём, торжество отражая! Оттого и весела была днями Лагодка!
– У-у-у! – застонал Тихон, томясь мукою душевною. – Что же ты сделала!
Затряс её плечи силою дюжею, замахнулся ладонью, да, опомнившись, сам себя по челу и треснул. Перекатился на спину, растянулся обок Лады, тревожно вперил глазища, будто в бесконечную высь небес. Додумалась Лагодка – тут ан необузданное вожделение Тишкино и показало хвост, ударилось в бега, пятками сверкая.
– С кем говорила, какого дня? – цеплялся, как за соломинку утопающий, так и не давая Лагоде подняться своею ручищею.
– С богомольцами, третьего дня, – твердо ответила Лагодка, всё же силясь покинуть ложе мерзкое, устрашающее.
Тихон приподняться хотел, взглянуть на зазнобушку свою, испить силушки в ея взоре ликующем, а тут – звук приглушённый, не то скрежет, не то стук глухой в дверцу дощатую.
И Лада, и Тихон переполошились. В Ладе надежда загорелась с новой силой, да в Тихоне ярость забурлила – не миновать беды непрошенному гостю! Схватил Ладу за предплечье, сдавил что есть силы и выдохнул:
– Вздумаешь бежать – и меня и себя сгубишь!
Кинул ей небрежно тряпицу захудалую, скрыть наготу на груди. Сам встал, ноги расставил на ширине плеч, руки в боки подпер. Глазами узрел какое-никакое да орудие, в случае надобности.
– Заходи, кого занесла нелегкая в глушь зареченскую!
Дверь со скрипом приотворилась. И Лагода увидела знакомое ей уж моложавое лицо. Слава Богу, Липка – богомольца-юнца занесло в сторожку.
[1] Ить . Устар . То же, что ведь .
