Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Глава 24 Сторожка
Глава 24 Сторожка
Мужа с женой коли день поссорит,
ночь помирит.
Пословица
Токмо и показалась невдалеке искривлённая временем изба в сумеречном сосеннике, следовавший весь путь за зареченским нáрочным сломя голову Гордей протянул:
– Пр-ру-у! Громушка! Сбавь прыть! Дай дух перевести…
Промолвил Гордей сие, дабы подать знак сопровождающему, ибо желал сам наведаться в сторожку, а его велел обождать, покуда не вернется к месту.
Спешился князюшка, поводья кинул провожатому и с гулким сердцебиением пустился к срубу, в коем Лагода невольницею была сим временем.
Стучать не стал, ить и слышал возню людскую в избе, распахнул настежь двери и услышал вскрик напуганной Лагоды Светозаровны.
Лагода…
Застал он свою княгиню-молодку за тем, что с утвари деревянной в ведерце неказистое сметала стряпню, всю, что ни была приготовлена ею намедни, ибо покидать замыслила сию зареченскую темницу. Поодаль копошился какой-то малец-удалец, горнило печи ворошил, водицею гасил. И малец спужаться успел, обернулся, за ухват схватился. Кажись, и безус, а боронить-то храбрец!
Оглядел Гордеюшка взором всю избу, боле в теплушке никого и не видно было. Ан жаль! Рука сама тянулась к ножнам, еще с порога. Где ж соплеменник ея растреклятый – Тихон⁈
Заломила Лагода сперва руки, засим одною рукою ухватилась за стол, глаза прикрыла и присела на лаву. Прибыл князь светлый, муж уязвлённый! Чего ждать⁈ Позорной кары, аль прощенья вожделенного?
– Где он доброградавец, пёсий сын⁈ – надтреснутый голос Милорадовича внезапу разрезал тишину.
– Бежал, – испуганно выпалил юнец, уже и догадавшись, кто пред ними.
Вмиг вырос Гордей пред Липком, не страшась никакого ухвата, за ворот молодца ухватил, ить думал, паренек – прислужник соплеменника.
– Когда? Куда путь держит? Говори!
– Оставь его, Гордей Милорадович! Молодца я благодарствовать стану и денно, и нощно, что от беды меня вовремя уберег. Его стараньями сладилось всё, от плена уж я избавлена. Не гневайся! Не знает он, куда подался Тихон-лиходей! – тараторила Лада, страшась подняться, ноги будто приросли к полу. – И я не знаю, – соврала нарочно Лада, намереваясь уберечь мужа от новой беды, ить мало времени прошло с тех пор, как Тихона она уговорила бежать. Да с его хромотой далеко не скрыться ему, глупцу!
Вышел молча Гордей из сторожки, присвистнул провожатому своему, переговорил с ним с глазу на глаз, видно было, как зареченский кивнул ему и вдруг ускакал. Снова в избу шагнул князь. Одарил Лагоду взором пристальным, осмотрел её всю, с головы до пят. Будто искал изъяна. Приметил, на груди жена обтянута была тряпицею. По всему видать, изодрано платье жены. Желваки заходили на лице Милорадовича. Взгляд тут же невольно перполз на лежанку избёнки. Кулаки сжались сами собой, эх по Тихону бы приложиться им.
– Ехать верхом сможешь? – гнев и ярость искрили из уст Гордея, а Лада расслышала в его словах лишь грубость. В глаза не смотрела, побоялась презренье узреть.
– Смогу, – скоренько ответила Лада, радёханькая и тому, что Гордей с собою её берет. – Позволь проститься с богомольцем.
Ничего не ответил князь, снова вышел из избы, вынул из седельной сумки лакомую снедь для Грома и стал проверять подпругу своего скакуна.
Лагода крепко сжала руку Липка, снова благодарствовать стала с жаром его, что вовремя весть принес с Зареченска для Тихона худую: отряд воеводы-наместника путь держал к сосеннику за ней-пленницей. В ушах в тот час звенели лишь страшные слова Тихона: «Вздумаешь бежать – и меня и себя сгубишь!», посему опрометчиво слово дала горе-похитетелю: «Тихон, беги, молю! Со мной пропадешь, а я готова смерть принять от твоей руки, ибо не пойду с тобой ни за что ныне! Но слово даю, если спасешься, в Торжке встретимся, КОЛИ ОТРЕЧЁТСЯ ОТ МЕНЯ СЕМЬЯ… И МУЖ! Только тогда Богам и поверю, что ты моя судьба…!». Тихон схватил в охапку Лагоду и, не стесняяся запыханного гостя-богомольца, запечатлел на её устах прощальный поцелуй, сладкий, жадный, безумный, чтоб навек запомнился его зазнобушке. Лагода впервой не противилась… Мысль в его головушке и воссияла: «Знать, есть еще надежда на блаженное благондествие с лю́бою!!»
Так Лагода и спасла их обоих от гибели неминуемой…
А что же ныне?
Вот он муж… Как и грезелось!
Вот он желанный… Как и ни чаялось!
Да вот лют… немилостив…
Усадил Гордей Лагоду на Грома пред собой, всё также слов не роняя, богомольца и взором не одарил, лишь бросил кошель с монетами к ногам юнца. Коль правду говорит княгиня, знать, награды достоин малец. По всему видно неистовствовал князь-муж. Виноватого искал.
Лагоде невдомек. Зачем он так с молодцем? Хорошо, что Липкý в избе Лада предложила и помощь, коли надобна будет, и пристанище в Доброграде при батюшке родном.
Нетерпеливо пришпорил гнедого князь и пустился рысью в сторону Ненаглядово, опомнился чрез время, так и Лагоду потерять можно и скакуна загнать. Дрожит ведь вся, как осиновый лист, к нему и прижаться боиться. Усмерил шаг Грома и произнес намеренно бесцветно:
– Ты замерзла, охабень согреет.
Одной рукой он придержал вожжи, другой стянул с крупа коня накидку, протянул Лагоде. Но и набросив одежу, Лагода была натянута, как тетива. Тогда Гордей силою придвинул её к себе.
– Путь не близок! Без привала Гром свалиться с ног. У речного брода станем до зари.
– Я могу идти пешком, – необдуманно пролепетала Лада.
– Дорогу ты не знаешь. Коня жаль, – холодно отрезал Гордей, давая понять, что придётся самой идти, коль воспротивится.
Минуя очередную луговину, остановились, как и сказал Гордей Милорадович, на узкой лесной прогалине близ речной отмели.
Спрыгнув с коня, Гордей, было, потянулся помочь спешиться Лагоде, да та справно поспешила сама приземлиться на густую траву.
Гордей отстегнул седельную сумку, положил её небрежно на островок с невысокой травой.
– Найдешь в сумке снедь. Я не голоден. Напою Грома, наберу воды в дорогу.
Пробираясь сквозь камышовые заросли, Гордей быстро нашел пологий бережок реки. С него было удобно и самому напиться речной прозрачной воды.
Тишь. Ночка ясная щедро усыпала яркими самоцветами небосклон.
А на сердце тьма непроглядная…
Огнеслав, Оляна, Лагода… Горечь их судеб эхом отзывалась в сердце княжьем.
Лагода сама не своя была. Ее так и знобило. К снеди не притронулась, хоть и голодна к тому времени была. Кусок в горло не лез. Все также кутаясь в охабень, Лада присела у раскидистой ракиты, прислонившись к ней спиной.
Так и застал ее Гордей Милорадович. Он протянул ей баклагу с водой и стал разводить костер.
Молчание князя душило Лагоду, она не смело, почти прошептав, обескуражила его:
– Вернешь отцу?
– Не для того мы клятвами обменивались у алтаря, чтоб при первой же горести, смалодушничать, бесам дать править нашеми судьбами. Ить одна она у нас теперь на двоих.
Каждое слово мужа Лагода с упоением слушала, казалось, должно ей успокоиться, да в сторону её он так и не глянул ни разу. Противна она ему. А разве может и быть по-другому? Тихон верно говорил: «Милорадович чести своей не уронит! Иным обласканною взад не примет! Меньшухой разве что оставит, как в старину…» Да ведь не знает Гордей! Верна она ему, верна! Да хоть и кричи, не поверит ведь!
– Меньшухой быть мне в доме твоем? – все не унималась Ладка.
Гордей невольно, а все ж кольнул отповедью:
– Коль обряду языческому верна была, такой доли б не миновала, должно быть. Отчего вопрошаешь эдак? Будто муж я мил. Словно маета одолела? Прощались, хладна была. Казалось, радовалась моему отъезду…
– Виновата я, князь, пред тобою… – хотела было оправдаться Лагодка и признаться, что сдалось её сердечко в день прощанья, только запоздало оно – отбыл муж уж. А тут татьбою суждено было стать…
Да Гордей не дослушал, своё домыслил. Завёлся и вторить:
– Виновата… Мне неотёсанность Тихона-мужика отныне благодарствовать, что в объятья мужа теперь тебя загоняет⁈
Тут он намеренно прошелся взглядом по верху ее рваного платья. Не укрыться Тихону от расплаты, его лазутчики найдут его, где бы то ни было, отдан уж приказ чрез провожатого в стожку!
Лагода съежилась, руки на груди скрестила.
– Ты в праве гневаться! Я не ропщу… Ты честен был со мною с первой встречи. Я заслужила недоверие твоё, князь! Но только не презренье…
В её голосе звучала мольба. Вот-вот её голос дрогнет, и он услышет тихий плач. И тогда он пропал! Гнев, коим Тихон распалил князя, был для него единой преградой, дабы не прижать жену к груди, словно утопающий за соломинку хватался он за него. Да токмо и та соломинка готова была рассыпаться в прах. Да пуще страшил норов Лагоды Светозаровны, ведь запал он ей в душу, знает сам про то, да все одно к себе до ныне не волила подпускать. Бросалась словами злоречивыми, горячными: «Берегись, Гордей Милорадович! Знай! Поквитаюсь с тобою! Жизнь немила со мною будет!», «Помни, Гордей Милорадович, я обещала тебе у реки жизнь несносную!».
Гордей выдохнул мягко:
– Сядь ближе к огню.
Он похлопал ладонью по земле рядом с собой, приглашая. Лагода замерла на мгновение, будто всё ещё сомневаясь, но потом в глазах её мелькнул тот самый огонёк, который Гордей так редко видел и так часто ловил себя на мысли, что хочет видеть снова. И она улыбнулась. Искренне, лучезарно, без тени прежней настороженности или гордости. В этой улыбке не было ни вызова, ни страха – только тихое, робкое доверие, которое она наконец-то позволила себе.
Она опустилась на указанное место, и в тот же миг ощутила жар не только костра, но и его объятий – будто братских, убаюкивающих, таких тёплых, что у неё перехватило дыхание. Гордей обнял её, не спрашивая позволения, и она не отстранилась, а напротив – прильнула к нему, словно искала защиты от всех бурь, что обрушились на её долю.
Теперь никому не хотелось нарушать тишины, вопрошать и отповедью ранить. Пусть царит перемирие! Пусть хотя бы эта ночь будет мирной. И время сжалилось – замедлило свой ход до зари, словно понимая, что эти двое заслужили хотя бы несколько часов покоя.
Глава 25 Сестры
Глава 25 Сестры
Сестра с сестрою, как река с водою.
Пословица
Благодатный, хоть и беспокойный сон овладел Лагодой у самого рассвета. Они так и заснули близ костра: Гордей, привалившись спиной к стволу ракиты, а Лагода – устроившись на его груди, укрытая охабнем. Князь не сразу её разбудил – жаль было тревожить ту тихую отраду, что впервые за долгое время появилась на её лице. Лишь когда самого его дрема стала одолевать, а рука, обнимавшая жену, онемела, он ласково растормошил Лагоду, помог ей подняться, усадил на Грома и позволил коню рысью тронуться с места. Лагода, ещё не до конца очнувшись от сна, доверчиво прильнула к его спине, и в этом безмолвном движении было больше тепла, чем в любых словах.
Теперь дорогою беседа сама собою завязалась. Ночного разговора уста обоих избегали, спервоначала о судьбе Огнеслава и воле Рюриковича поведал Гордей, засим выведала Лагода о том, как прознали о ее татьбе ненаглядовцы.
К полудню добралась супружеская чета до врат Ненаглядово. Встречаюший люд ликовал, приветствовал князя с молодой княгинею, подбрасывая шапки вверх, выкрикивая свадебные прибаутки. Ить не догулял народ на пиршестве их званом! Мальчишки бежали за конём, восторженно голося, а две бойкие бабёнки даже попытались перекрыть Грому дорогу, размахивая рушниками и зазывая молодых на «вторую свадьбу» – погулять, дескать, как следует. Гордей придержал коня, окинул их озорным взглядом и крикнул:
– Нешто мало гуляли⁈ Дайте княгине дух перевести! А то, глядишь, и сбежит – догонять придётся, а я ужо набегался!
Народ одобрительно зашумел, приветствуя шутку князя. Лагода подняла глаза на миг – и сама невольно улыбнулась: Гордей, поймав её взгляд, подмигнул так лихо, что она снова опустила лицо, а щёки её заалели пуще прежнего.
Выказывал радость своему люду Гордей, Лагода же глаз не поднимала, щеки её алели от пристального внимания.
На пороге княжьего сруба встречала их лишь Веселина Светозаровна. Лобызанья пылкие, слезы неудержимые сестёр позволили Гордею отдать наказы дворне, утешиться вестями со Спасово. Огнеслав, хоть и был до сих пор в беспамятстве, да всё Спасово молитвами, плачем не прекращало смерть гнати со своего двора.
Решил Гордей Милорадович ночь с супругою провести в Ненаглядово, а по утру тронуться с ней в Спасово. Народ украдкой шептался: «От себя князь не пущает, крепко привязала его княжна рудой косою! И татьба, и молва не помеха…»
Весь день сестры не расставались, Веселина Лагоде покоя не давала распросами о Тихоне, о жизни в зареченской сторожке.
– Лагода, одного не пойму: что с Тихоном-охальником теперича будет⁈
– Бежал он, в Тор… – спохватилась вдруг Лада, не договорила «…в Торжок»: не надобно и Весёле знать, куда подался Тихон. Пускай живёт подале да в достатке, средь люда бывалого, удалого, глядишь, купеческая дочь какая и приглянется, – …втор ой раз не сайдет ему с рук, знать должен! Видать, далече подастся! – выкрутилась Лагода подбирая слово, что заменит её сорвавшееся: «в Тор…».
– Дурак! На ТЕБЯ да МУЖНЮЮ позарился! Когда Яринка ему токмо и чета! Ты знаешь, Яринку я выгнала с земель Ненаглядовских и Доброградовских, – не удержалась и всхлипнула Веселинка. Ведь вместе они росли, все печали да радости делили доныне.
– В сердцах ты Весёла рассерчала, знает она сие, не раз еще к ногам твоим бросится. Вот увидишь! Как в Доброград воротишься, она ужо и там, меж дворов бродит. А я зла не держу, сама во всем виновата… А любовь она такая… Жаль Ярину!
– Какая? – донемалась несведущая в делах сердечных Веселина.
– Такая… слепая, – вздохнула Лагода и вдруг, усмехнувшись, добавила: – Помнишь, как на ярмарке в Доброграде Дарьян за ней ходил, как телок? А она на него и не глядела! Всё в облака смотрела, в которых Тихона рисовала. А Дарьян, бедный, даже с кузнецом поссорился, чтоб для неё колечко серебряное выменять. Ну да ничего, авось опонится Ярина, о Дарьяне вспомнит, если в себя придёт.
– Дай-то Бог! – перекрестилась Веселина. – Стало быть, верно я разглядела, ведомо тебе о ней, о любови, раз так складно о ней баешь. Покорил-таки твое сердце Гордей Милоралович?
– Весёла! – смущаясь, кинулась в объятья сестры Лагода. – Страшно! Что будет?
– А у самой глаза сияют, будто смарагд! А то и будет! Счастье разделишь с Гордеем Милорадовичем на двоих! Радость поселиться в сей чертог, придет день, и детскими голосами наполнится он. Ты только боле не дури! Нрав умерь! Как и должно жене, уступай, мирись первою…
Еще долго Весёла поучала старшую сестру, будто знала жизнь замужнюю. Да Лагода и не слушала её, лицом сияла, а перед глазами всё своего мужа видела. Радушного, задорного, милостивого, заботливого… Она так размечталась, что Веселина дважды позвала её по имени, прежде чем Лагода очнулась и переспросила: «Что? А? Да, наверное…» – хотя и не слышала ни слова.
Вызволила сестер из комнаты Веселы трапеза вечерняя в парадном чертоге, где люд весь дворовой сего дня и отужинал, чествуя возвращение князя скромно, но задушевно, поелику первую чарку всем пришлось поднять за здравие старшего Милорадовича.
Опосля трапезы девицы отвели Лагоду в господскую опочивальню и по приказу князя помогли ей приготовиться ко сну. Лагода, слушаясь советов сестры, нрав не выказывала, как оставили её одну, косу послушно расплела и стала ждать мужа, утопая в белоснежных простынях. Лишь сердце было не в ладу с ней – гулко билось, будто хотело выскочить из груди и встретить Гордея раньше, чем он войдёт в дверь.
Долго Лагода прислушивалась к быстро смолкающему шуму чертогов, металась, куталась в одеяло от легкой приятной зноби, дотоль не ведомой ей, но лишь за полночь различила она шаги князя у дверей опачивальни. Лагода замерла, невольно сомкнула веки, прикрыв перепуганные глаза.
Дверь не скрипнула, но все же слабый звук издала, возвестив о прибытии хозяина.
Не спеша Гордей прошел к своему резному ночному столику, на коем покоились свечи, бесшумно затушил их поочереди, оставив лишь один огарок.
Казалось, Лагода мирно спала: волосы по подушке, рука под ланитой.
Однако, когда Гордей окончил снимать с себя одежку, заметил, как ресницы Лагоды вдруг задрожали. Улыбка коснулась уголков его губ. Не спит! Ждала…
Примостившись под одно одеяло с Лагодой, Гордей открыто стал разглядывать её лицо. «Выдаст себя? Или все так же будет робеть спесивица?»
Выдержкой Лагода обладала не абы какой, и все же она подвела её в миг, когда стоило Гордею коснуться пряди её волос у виска, веки Лады вдруг широко распахнулись. Гордей снова улыбнулся.
– Прости. Не успел пожелать тебе доброй ночи, – он склонился, как ей сначало показалось, к её устам, но близ них он остановился и лишь вдохнул аромат её волос, – ромашка и мята пьянят и дурманят! – Гордей с нежностью коснулся устами её лба. – Если бы ты знала, сколько раз я корил себя за данное слово тебе у реки: «… коль обряду быть – боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь!» – князь разочаровано перекатился на спину, доказывая, что слово так и держит, и добавил: – В твоих глазах все еще страх, я буду ждать иного блеска в них.
Услышав вздох Лагоды, как Гордею казалось, вздох облегчения, он снова повернулся к ней лицом и скорее по-отечески заключил ее в объятия.
Да перепутал он, то был вздох разочарования да вздох от обиды на саму себя, некогда спесивицу.
«Отчего же я не смела? Ведь сама виновата! Кашу заварила, мне и расхлебывать! Как признаться, что мил да люб ты, Гордеюшка?..»
Еще долго вопрошала без слов Лагодка, да князя благодатный сон сморил. Измотала его родня непутёвая.
Лагода лежала, прислушиваясь к его дыханию, и внутри неё бушевала целая буря. Она так хотела повернуться и сказать ему всё – что боится, что ждала, что уже не хочет быть вольной, а хочет быть его. Но язык не поворачивался. Тогда она, собрав всю свою смелость, которая всегда была при ней в избытке в спорах и перепалках, но так легко исчезала в минуты нежности, медленно, робко положила свою руку ему на грудь, чтобы чувствовать его биение сердце.
Не просыпаясь, он притянул её чуть ближе, и Лагода не сопротивлялась. Напротив – она сама придвинулась к нему, уткнулась носом в его плечо и, уже почти проваливаясь в сон, прошептала:
– Милый…
Гордей, словно услышал слова Лады, и крепче прижал её к себе.
А в окно уже заглядывал новый рассвет, и первые лучи солнца золотили их сплетённые тени на белоснежных простынях.
Так был встречен новый рассвет в Ненаглядово…
Глава 26 Заблудшие души
Глава 26 Заблудшие души
Как ни биться, а от смерти не отбиться.
Пословица
Воле Рюриковича – обвенчаться Огнеславу Спасовскому с Властелиной Доброградовой, не суждено было сбыться. Две седмицы бился со смертью старший князь Милорадович, да и сию битву, крайнюю, проиграл, так ни разу и не придя в себя.
Не удостоился князь усопший неугомонного плача люда спасовского, ибо почитали его, как положено своего наместника, но не любили. Одна Вышенега дала волю слезам, искренне оплакивая своего первенца. Да брат Гордей – слезы не проронил, да мрачен был, яко грозовая туча.
Лишь Оляна все еще не могла принять потерю отца. Знала она о молве, что отец супругу, мать её, не любил, но к дщери своей он относился, как должно отцу, с теплотой. Так было, покуда не появилась в Спасово раскрасавица Властелина Светозаровна. С её приездом князь Огнеслав, казалось, забыл и о ней, и о матери своей и ком бы то ни было. Не отходила Олянка ни на шаг от Вышенеги и Гордея в дни погребения Огнеслава да скорби по нём. Искала утешения в объятиях родственных.
А что же сёстры доброградовы? Лагода, как и должно жене брата, подле мужа и свекрови скорби предавалась. Веселина Светозаровна не ведала о постигшей беде Спасовских князей, ибо покинула намедни Ненаглядово и отбыла в родимый Доброград, к сёстрам самым меньшим. Сопровождать её до Негодного леса довелось по просьбе Гордея Милорадовича дружинникам во главе с Белояром Багреевым и Дарьяном-доброградовцем.
Ан Властелина всех удивила: из светелки своей все дни не выходила страдалица, заперлась, лишь Бабуре ходу в опочивальню давала. А в день погребения Огнеслава, молва по чертогам Спасовского дворца разнеслась: покинула Властелина Светозаровна град Милорадовичей, тайком от всех. Одначе оставила Власта в своей опочивальне послание родному отцу с покаянием и мольбою о прощении заблудшей своей души. Куда путь держит не обмолвилась ни словом. Да кривотолки и так породились, мол, подалась княжна в девичий чужедальный монастырь, грехи замаливать.
Одначе грехи её да новопреставленного князя Огнеслава пришлось всему спасавскому люду замаливать: пришла на Спасово хворь лютая – чума чёрная, смерть коварная, растреклятая.
Как ни бились целители да знахарки, чародейки да ведуны, а треть спасовцев прибрала к своим рукам напасть нежданная.
Казалось, жизнь на этой землице замерла. Замерла до первых заморозков. Гордею Милорадовичу, токмо и пришла горе-беда в их сторонку, пришлось запретить и спасовцам, и ненаглядовцам покидать свои земли, разносить пó миру за собою болезнь мученическую. В первые же дни велел он укрыться от напасти в Ненаглядово и матушке своей, и супруге Лагоде, и племяннице. Сам остался в Спасово княжить, со Скордяем-знахарем биться с лихолетьем.
Страшное бремя возлегло на его плечи.
В канун Рождества чума отступила, принялся люд спасовский потери подсчитывать, ужаснулся, еще долго плач разносился близ скудельниц[1] . Ненаглядово беда стороной обошла, ибо Лагода, княгиня хоть и молодая, да в ведовстве толк знающая, встречала пришельцев в граде поперву в лагере, наскоро уготованном. Общники-вольники любым хворям ходу не давали. Так и спасено было Ненаглядово.
За три дня до Рождества из Спасово первая весточка принеслась почтовым голубочком, остерегался Гордей доныне и такого сообщения с градом драгим сердцу, с градом, своими же руками возведенным.
У Лагоды, всем приметно было, дрожали руки при чтении единого послания от мужа-князя, для нее и матери писанное. Возвещал Гордеюшка о бедах перенесенных, потерях и упадках в делах ремесленных, люд изможден горестями, понур и всё еще напуган. Обещался приехать Гордей, к Рождеству поспеть, празднество громкое разом встречать. Спасово покуда (до вешней пашни) решил вверить Белояру и Скордяю.
– Белояру, стало быть!.. – шепотом произнесла Лагода, неспроста улыбнулась, и тут же грезить о встрече близехонькой.
С Веселиной-то из Доброграда она вела переписку рьяно, отцов град был своевременно извещен, хвори и не ведал их люд. Не меньше порадовало и признание Веселины в письме, что люб ей Белояр Багреев и что сама того неведала, как сталось, а полонила и его сердце сестрёнка в ответ. Еще в Негодном лесу, в дороге к Доброграду, опосля событий горестных с Огнеславом и Властелиной, молодые тайно объяснились, обетами обменялись чувствия сберечь. А покуда уговор держали молчать о сговоре. Лишь ей, Лагоде призналась в том Весёла. Молила сестра меньшая подсобить в делах сердешных. Боязно ей было. А коли батько соизволение не даст под венец с Белояром идти, аль Гордей Милорадович в том дурное узреет⁈
И тепереча готовилась Лагода встретить мужа. Истосковалась душа, страшилась и пела наравне. Как Гордеюшка встретит, приветит ли? Не охладело ли его сердечко к ней? Вспоминала оные ночи, крайние, что дрожала как осиновый лист в объятиях желанных, а ведь так и не набралась смелости сделать первый шаг, довериться, расстаться с девичеством. А тут смерть Огнеслава… не до нежностей, ласк и нег. Засим чума растреклятая, разлука нещадная, ожидания тягостные… Неужто не познать им счастия⁈ И беды будут сыпаться на их долю, как из прохудившегося решета!
Убронство своё рождественское Лагода уже смастерила, сарафан цвета спелой вишни радовал взор, осталость по низу пустить парчовой ниткой узор незатейливый, с особой тщательностью принялась за вышевку Ладка и ночью не смыкала глаз, всё плела дорожки витые по полотну, будто бы судьбу ворожила.
А поутру дружно хлопотала с Вышенегой и остальными ненаглядовцами по хозяйству. Жизнь в граде снова заиграла яркими красками. И зима теперь не зима, словно весна раньше времени пришла!
Застала вскорости Лагоду ликующая молва люда, что князь Гордей Милорадович во врата градские уж и пожаловал, на ярморчной поляне. Поутру местному волхву оказывала помощь Лада, перевязывала его младому сыну рану, горемыка рассек топором ногу. Дочь Марьяна о ту пор возвращалась с коромыслом и вёдрами полные студеной водой. И она уж весть знала, про то, что Гордеюшка вертается. Взором обменялись девицы, да неласковым, ить обе грезят об одном и том же. Добрые люди давно поведали Лагоде о несчастной судьбе Марьяны, о горе-любви её к князю, и о том, что заставило дочь волхва распрощаться с дивными косами… И вмиг догадка пришла Ладке, что Марьяна нарочито наворожила Тихону неправду. Бедолага! Неужто еще верит ворожбе её! А зла на Марью не держала. Знать, судьба, и она заставила Гордея выбор меж них сделать! Токмо б не расхолодило, токмо б злому року дале судьбами их не вершить…
Как ни волилось Лагоде броситься навстречу мужу, а добросовестно своё благое дело она исполнила, благодарствия от семьи волхва почитай уж и не слышала, летела к терему княжьему по снежному настилу.
А в тереме капошились дворовые к трапезе, шумливой и мнголюдной. Вышенега из объятий долго не выпускала сына, Олянка всё крутилась кругом, своего череда дожидалась тепло поприветствовать дядьку Гордея.
Ворвалась и Лагода в чертог парадный, в наряде скромном, глаза горят радостию, а слова, бишь, дорогою все выговорила, будто немота навек обуяла. Неловко озябшими руками стряхивать с подола на ходу стала сор, коего и не было вовсе, готовясь принять объятия желанные.
Гордей улыбнулся. И скромность Лагоде к лицу! Мороз-шалун раскрасил румянами её лицо, будто и краше стала, и милее сердцу…
[1] СКУДЕ́ЛЬНИЦА , -ы, ж. В старину: широкая и глубокая яма, служившая для погребения умерших от массовых эпидемий, голода и т.п.
