Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Глава 9 Спасово
Глава 9 Спасово
Не хвались серебром, хвались добром.
Пословица
Наконец путники из Доброграда, минуя прилегающие к вотчине Милорадовичей деревни, достигли внушительных размеров врат Спасово.
Высокий дубовый частокол, окружающий со всех сторон град, надёжно скрывал от глаз неприятеля Спасовскую землю. Представляла она собой широкую равнину, большею частью полную плодоносящих садов и полей, добротно орошаемых речной водой.
Меж хитросплетений старых улиц с рублеными избами, в центре града, располагалась всегда шумная ярмарочная площадь, рядом – соборная, с поистине величественным церковным строением. За ним выпячивался на небольшом земляном возвышении редко пустующий от ратников крепостной плац, и уж засим, как минуешь это военное поприще, виднелся дворцовый терем Милорадовичей. Величественный, благолепно расписнóй, с бесчисленным количеством дворцóвых и дворóвых слуг. Всё как при княжестве самого Милорада! Этим и гордился Огнеслав, старший его сын и наследник.
Одно отличало сегóденную[1] жизнь спасовцев от жизни при Милораде – отсутствие неистощимой весёлости. Однако никто из люда на сие не роптал, ровно все забыли про то задорное время, все довольствовались приумноженным с тех пор семейным али дворцóвым достатком.
На резном крыльце гостей да сыновей своих приветила ещё обаятельная и статная Вышенега – вдова Милорада. За руку она держала миловидную отроковицу осьми лет – Оляну. Огнеслав сам пояснил, что девочка – плод его первого недолгого супружества. Оляна со всей почтительностью поклонилась отцу и гостям и, как ни странно, бросилась обхватить дядин стан. Гордея, стало быть.
Гордей в долгу не остался, поднял высоко Олянку, вызвав радостный смех её.
– Ждёшь даров, вертунья? Принимай, довольством глаз радуй!
И, опустив Олянку наземь, Гордей, намеренно изображая кудесника, неожиданно в ладони преподнес ей малахитовую брошь. Покуда племянница восхищенно разглядывала дар, Гордей поцеловал троекратно мать.
– И про тебя не забыл, матушка! Заместо одной ДВУХ невест в дом примешь? – лукаво повёл он бровью, не забыв при этом накрыть плечи княгини новёхоньким цветистым платком.
– Гордей! – искренне возрадовалась Вышенега услышанному – «лучшему» подарку! И тут же, беззастенчиво силясь угадать взглядом средь прибывших невест сию́ счастливицу, одарила всех дочерей Светозара лучезарной улыбкой.
Огнеслав пропустил церемонию приветствия, ОН нáдолго град не покидал – к чему излишние лобызания? Вящий князь нехитрые наказы раздавал.
Вечером честнóму пиру БЫТЬ!
Вечером пиру быть, а в сей час – банька всех ждёт, засим сон-час животворный, опосля дороги-то.
Вышенега развела сестёр в разные опочивальни. Княгиня не отличалась многословием, однако маломыслием не тяготилась. Ничто от её глаз не ускользало: ни противостояние старших сестёр-гостей, ни расхожесть нравов каждой из трёх, ни хромота средней, пуще всех отрешённой дéвицы, кажется, Лагоды…
Смекнула Вышенега и без слов, что хромота Лагоды вновь приобретённая, стало быть, банька претерпевшей покамест вредна. Покуда Властелину и Веселину челядь провожала в хорошо истопленную мыльню[2] , приказала княгиня принести в опочивальню Лагоды с тёплой водой лохань, безупречной на вид, верно, только что вышедшей из рук деревщика[3] . Нельзя было не приметить княгине и то, что своей холопки Лагода не имеет, в отличие от сестёр, с нею прибывших. Оставила тогда хозяйка прислуживать при мытье недужней девицы Оляну. Сама княгиня отправилась хлопотать дале по терему.
Если Вышенега напраслину не говорила и о лишнем не спрашивала, то Оляна почём зря языку отдыху не давала. Как только дверь за Вышенегой закрылась и девчушка осталась наедине с Лагодой, о сон-часе «Гордости Светозара» можно было забыть сего дня!
– МЫЛО будешь использовать или ОТВАР КРАПИВЫ?
– Лучше мыло.
– Что с ногой-то стряслось, княжна? Хворь, аль незадача в дороге приключилась?
– Незадача, – откупалась поперву односложными ответами предусмотрительная Лада.
– Может, лекаря позвать?
– Нет нужды. Скордяй ваш штопать умеет, я приметила.
Увидела Лагода, что неприветливость её девчонку расстроила, пожалела, добавила:
– Если опосля мытья целебные травы раздобудешь, что укажу, благодарствовать стану.
Оляна разулыбалась и давай дальше с детской непосредственностью стрекотать:
– А я научилась САМА мыло варить! А ты умеешь?
– Доводилось.
– У меня сестёр и братьев рóдных нет, – вздохнула вдруг Олянка, – а тебе везёт…
Лагода ничего не ответила, она уже успела скинуть с себя одежду, оголённой примоститься с вытянутой увеченной ногой близ лохани и стала полоскать волосы в воде. Ей было, несомненно, неудобно.
– Эка рана! – Оляна поняла, что много говорит и стала изо всех сил помогать гостье, однако болтовню не прекратила: – Какие у тебя волосы медные! Горят, словно лучи солнца! Не видела ещё эдаких!
– Поделюсь с тобой одной хитростью – силою некоего отвара, и у тебя на солнце загорят власы не хуже!
– Ты ведунья? – полувосторженно, полуиспуганно пытала Олянка.
– Не ведунья, а в травах толк знаю, – успокоила Лада девочку.
– А это что у тебя? – всё ещё недоверчиво взирая на Лагоду, Олянка поинтересовалась оберегом на шее гостьи. Кожаный мешочек привлекал взор замысловатым языческим узором, искусно вышитым золотой нитью.
– Ладанка.
– В ней КОСТИ ЛЯГУШАЧЬИ? – насторожилась дочка Огнеслава.
– Возможно.
Оляна внезапу вздрогнула, ни то от ответа, ни то от вдруг услышанного стука в дверь. Эдак, предупредив о своём приходе, зашла девчонка чуть старше Оляны, она поднесла ещё одно деревянное ведёрце с горячей водой. Поставила бесшумно ношу свою, оглядела украдкой тело княжны-гостьи и скрылась, как мышка.
– Кто это был? – забеспокоилась Лагода, просмотрев явление прислужницы, потому как глаза её прикрыты были из-за струящейся с головы мыльной воды.
– Это Услада, сестра моя… единокровная, мать её – холопка Малуша, – без излишних эмоций выдала Оляна.
За дщерью Малуши и Огнеслава, вдруг ещё одна девчушка поднесла запасные постельные убранства. Уложила их в сундук и тоже незамедлительно скрылась. Эту малолеточку Лагода узрела, так как волосы медные уж закончила мыть и с помощью тряпицы ополаскивала плечи и стан свой девичий.
Оляна предупредила её вопрос:
– Это Зоряна.
Лагода не растерялась, так же прямо и спросила вострушку[4] :
– А ЭТО Гордея дщерь и…?
– Хи-хи-хи, – не сдержалась Оляна. Засим прояснила: – У Гордея ни мальцов, ни отроков НЕТ. Вышенега кручиниться по этому поводу. Говорит, любила бы их не меньше меня! – потом замолчала и вдруг выпалила с ревностью: – Это ТЫ ему подаришь отпрысков?
Прыткая Оляна внезапу встала во весь рост, словно приготовилась давать взбучку нагой[5] Лагоде, ежели услышит неугодный ей ответ.
– Ни за что на свете!
– Значит, МНЕ мачехой станешь? – более спокойно спросила сирота.
– Если поможешь мне, то не стану! – подмигнула Лагода, чтобы порушить неловкую натугу меж ними.
– Как так?
– В своё время узнаешь! Но о том молчок! Никому ни слова! Уговор⁈
На удивление, Оляна пожала недоумённо плечами. Ох и странная эта златокудрая княжна! Не желать выходить замуж за ГОРДЕЯ! Ведь НЕТ ЕГО БЕЗУПРЕЧНЕЕ И БЛАГООБРАЗНЕЕ! Или, на худой конец, – за её ОТЦА – Огнеслава Спасовского – ГРОЗУ СОСЕДСКИХ КНЯЖЕСТВ, БОГАТЕЙШЕГО И МОГУТНЕЙШЕГО КНЯЗЯ ЗДЕШНИХ ЗЕМЕЛЬ!
* * *
Все знают, где поётся, там и радость льётся. А пир в Спасово пиром не назвать! Всё, вроде как, дóлжно было уготовано: и трапезный стол яствами прельщал, и песенники со струнниками без устали тешили, и хозяева вельми радушными казались. А веселье где-то средь чертогов спасовских пышных затерялось.
Веселинка – сама на себя несхожа была. Не пела, не плясала и к еде не притронулась. Молва прошлась меж столов, что дорога притомила сестру-гостью меньшую.
Лагода ж и мила, и приветлива была и речами пленяла. Даже Гордея, казалось, не чуралась. Да в душе не до веселья ей было!
Одна Властелина важничала, всё потому что неусыпным вниманием Огнеслава была с лихвой обласкана. Она уж сего вечера выступала как пава в плясках. Она уж и случаем воспользовалась – раз Веселинка-малиновка[6] смолкла внезапу, так Власта песни и тянула, передразнивая, что варáкушка[7] певческую искусность сестрину. Хорошо тянула:
Лети, перышко,[8]
Через полюшко,
Смахни, перышко,
Мое горюшко.
С моего лица,
Смахни пылюшку,
Обратися, стань
Моим крылышком
Мне бы крылышки
Как у сокола,
Мне бы силушку,
Как у камушка.
Мне бы, братушек,
Как у деревца,
Мне бы жизнюшку
С нового венца.
Не лежать бы мне
В чистом полюшке,
Не смотреть бы мне
В небо в облачках.
Не просить бы мне
Легко перышко
Да отогнать, смахнуть
Мое горюшко.
Лети, перышко,
Через полюшко,
Смахни, перышко,
Мое горюшко.
С моего лица,
Смахни пылюшку,
Обратися, стань
Моим крылышком.
С многоречивыми взглядами певуньи слова песни её «Мне бы жизнюшку с нового венца» Огнеслав не мог не принять буквально.
Лагоде срамно за сестру старшую стало! И хоть не скоро еще доведётся ей самой в пляс пускаться, но и подпевать Власте она не стала. Обещалась Лагодка вместе с Веселиною потешить хозяев, как только сестра младшáя переведёт дух опосля дороги.
В плясках соперницею Власте лишь Олянка выступила, она пару Гордею и составила в сей вечор. Только Олянка, видно было, и веселилась искренне во пиру. Одно девчушку омрачало – странное поведение отца Огнеслава.
И немудрено: Огнеслав хмеля ладно хлебнул, оттого всякого обидеть мог, оттого нет ему и узды во всех делах сегóденных, оттого последним и пиршествовал. Невдомёк Огнеславу стало: и отчего это всех сон ранний сманил? Чарку крайнюю ему опрокидывать помогал один Идан Безродный.
Неказистый, безусый (с куцей порослью на лице), глазёнки плутоватые всё бегают, ни на кого прямо никогда и не смотрят.
– Огнеслав, светлый мой князь, северяне у заставы тень ищут, – как бы между прочим запел скрипучим голосом Идан. – Дозорные мои докладывают, в деревеньку Белокаменку нос казали, брáшном беззазорно угощались.
И молчать.
– Завтра же разгоню, бесово семя! – загремел вящий князь.
– Стоит ли свою силушку на них тратить⁈ Когда гостьи в чертогах одна другой краше…
Огнеслав бровью повёл, договаривай, мол.
– Гордей Милорадович – брат ваш преданный, не раз доказывал – не в тягость ему такую рать прогнать, юнцов поупражнять.
– Не станет он первым нападать, даже коли умолять стану!
– А вы и не просите… вам и приказы не в стыд раздавать…
– А егдá[9] норов выкажет?
– Приврать на благо спасовской земли не во вред… Белокаменку, дескать, подожгли ироды с севера!
– Дак прибудет туда Гордей, неправда откроется!
– Какая неправда? – лукаво запел Безродный, а глазки всё бегают.
Огнеслав притих: взвешивать стал слова коварные Идана. Подумаешь, одна деревенька! На кону такая возможность кладовые пополнить! Драгими украшениями побаловать гостью Властушку Светозаровну! Надóлго зарубить желание нéдругов казать нос в свою сторонушку! Гордей сам же засим благодарить будет!
– ПОЙДЁМ, Гордею наказывать стану! – громыхнул Огнеслав, но увидев, как Идан намеренно с места не трогается, замямлил: – А и верно, сам с ним говорить буду! Князь я или не князь⁈ – сам себя в конце концов подбодрил всё же князь осовелый[10] .
Тем временем Белояр прощался с Гордеем у покоев его. По воли вящего князя Багрееву в чертогах спасовского терема сроду стелено не было. Сталось так, ему и за столом пиршественным место завсегда отведено было у чёрта на рогах, поодаль от Огнеслава. Каждый раз возвращался из княжьего дворца Белояр с опущенной головою в избу своей матери – некогда тайной возлюбленной седого Милорада – Цветаве. СВОЙ кров, как и Гордей, он имел лишь в Ненаглядово.
Холоп, прислужник Гордея, возвестить поторопился меньших единокровных братьев о том, что Огнеслав надумал перед сном жаловать к единственно признаваемому сроднику.
Белояру пришлось откланяться, в глазах его тревога залегла, не скрыл он её от Гордея. Чуяло его сердце, не к добру Огнеслав в час ночной разговоры весть замыслил!
Да Гордей и сам той же мысли предался. С челом думным так и остался у дверей ждать Огнеслава.
– Гордей! Вижу, равно как и я не спишь! Стало быть, и твои лазутчики не прохлаждаются! Верно, о Белокаменке слышал ужо⁉ – слукавил Огнеслав.
Гордей поперву диву волю дал – бровь изогнул.
– О Белокаменке? Слышал токмо – северяне гостем делом в неё захаживали, честны́м промыслом не гнушались – торг вели…
– Честны́м промыслом, говоришь? А пепелище ныне на месте деревни сей – никак тоже честнóй их промысел⁈
Глаза Гордея вспыхнули гневным огнём.
– Стыдно мне, брат, доднесь не знать сией скорби… коли, лжедоносом тебя не смутили криводушные[11] ! – всё ещё не верил Гордей в эдакое лиходейство.
– А ты САМ И ПРОВЕРЬ! Мне донесёшь, кто криводушничать удумал злостно так! А коли ПРАВДА горькой окажется – секи иродов! ОБОРОНЯТЬ СЕВЕР – время настало! А там и Я за меч ухвачусь! Коня к северной заставе не одного загоню!
* * *
Прислуживать на ночь Лагоде Вышенега приказала юной Усладе, внебрачной дочери Огнеслава. Не стала Лада отказываться от её помощи, и наказ дала отвар принести из трав, что Оляна ей раздобыла загодя. Примочками из этого отвара Лагодка боль ноги своей израненной приглушила, да заразу всякую отогнала.
Услада обмолвилась, что с Яринкой столкнулась в стряпущей[12] , та спрашивала чай из мяты. Не спалось Веселине Светозаровне.
Лада встревожилась ещё пуще за сестру свою меньшую, приметила она неладное в Весёле уже во пиру. И тогда-то решила, как почивать отправятся, выведать у Веселинки, что смутило её дух завсегда задорный, живой.
Как отослала Лагода Усладу восвояси, отправилась пошептаться к Веселине, наконец пожелать ей сладких снов.
– Весёла, почему маешься, не спишь? Не хворать ли удумала?
Лада, всё также прихрамывая, прошлась по сестриной опочивальне. Встала у постели Весёлы и приложила ко лбу сестры тыльную сторону ладони. Жáра, вроде как, нет.
– Ладушка, я домой хочу воротиться! – всплакнула внезапу Веселина.
– Ш-ш-ш! Меня подбадривала дорогою сюда, сама – сырость разводить! – ласково отругала Ладка, отсылая Яринку разыскать успокаивающий настой из ромашки, да так, чтобы шуму средь хозяев не смела поднимать. Яринка кивнула головою и скрылась с глаз долой.
– Лада, прости мне моё слабодушие, но я не смогу выйти за Огнеслава! Боюсь я его!
– Дак КТО Ж тебя за него неволит идти? Поняла я ещё в Доброграде, приглянулся тебе Гордей…
– ДА Я ЕМУ НЕ ПРИГЛЯНУЛАСЬ! – в сердцах выпалила Весёла. – Что ж я каменная, узреть не могу, кто ему по нраву? Улыбается мне, спору нет, приветливо, а на тебя украдкой взгляды зачарованные роняет…
– Ошибаешься ты, – опустила вдруг глаза Лагода.
– Да я уж смирилась, отлегло… Хоть и по нраву мне Гордей Милорадович, да, на счастье, не успела я прикипеть к нему сердцем… Знаю лишь одно, что если выбирать пришлось бы мне меж братьев, его бы не задумываясь выбрала в мужья! ТЕБЯ только не могу понять! Огнеславу в глаза пыль бросаешь, а как воротится он от тебя, очи проклёны так и сыплют на его голову. Гордея, как змея, всечасно жалишь, да втайне яд свой размениваешь на жалость!
– Ох, Весёла! Нелегко мне! Знаю: сама не своя я стала! Невдомёк тебе, яко готова ты быть женой, хоть одному из них! А я не уступлю своей воли! Сдалось мне на миг: Огнеслава смогу покорить, вертеть им, как заблагорассудиться, да смилуется он, к отцу воротит до свадьбы…
– Эх, Лагодка, обманулась ты, от Гордея дóлжно бы ждать сей милости!
Лагода головой стало вертеть, изображая, что упрямо верит в обратное. А ведь сомнение и в её сердце не так давно закралось.
– Да ЧЕМ же зачаровывает вас всех этот… Гордей⁈ – вспылила Лагода, «ко всем» и себя невольно причисляя.
– Не криви душой, Лагода, ведом тебе ответ!
– Не знаю, как ты, а я в Доброград ворочусь до Купала!
– Как же так?
– Все силы приложу! А ты вольна хоть сейчас выбрать себе суженого из Милорадовичей!
– Ладка, разгневаешь ты отца…
– Простит он мне, знаю… – всё же неуверенно протянула Лада.
– Что же делать нам, горемычным? – всхлипнула Веселинка.
Лагодка поперву отчаянно вздохнула, а затем вдруг убеждённо отрезала:
– Спать ложится! Утро вечера мудренее!
Губами прильнула к щеке сестры Лагода и двинулась к выходу.
– Погоди, Ладушка, спой мне песнь, пока не засну! Так я, станется, сомненьям не предамся в своём выборе…
Жалко стало Лагоде кроткую Веселинку, присела она на край постели, пригладила руку сестры и душевно затянула:
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, плакала.[13]
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, плакала.
Ой, плакала млада Марьюшика, плакала.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, плакала.
А як жа мне от девушек отвыкать?
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, отвыкать.
А як жа мне да и к Васеньке привыкать?
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкать.
То так, то сяк, от девушек отвыкну.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, отвыкну.
То так, то сяк, да и к Васеньке привыкну.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкну.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкну.
Гаю, гаю, ай, Божа ж мой, привыкну.
На третьей песни, всё ж колыбельной, Весёла забылась сном.
Лагода расправила пуховое одеяло, шепотом приказала воротившейся Яринки какими на утро целебными снадобьями отпоить Веселину и всё одно с неспокойным сердцем покинула сестрину почивальню. Тихой поступью, изрядно прихрамывая, приблизилась она к своим покоям и не успела двери отворить, как вдруг неладное почувствовала: уста её сковала чья-то крепкая ладонь. Волна мелкой дрожи прокатилась по телу Лагоды.
– Прости, Лагода Светозаровна! Не уверен я был, что слушать меня станешь в час столь поздний, оттого дерзновенную силу выказал. Предостеречь пристало мне тебя и только… Голосить не будешь⁈ Отпущу!
Узнав владетеля сих речей, Лагода согласно мотнула головой, а как рука мучителя разжиматься стала, куснула её с доброй силою, чтоб неповадно было в иной раз девиц неволить.
Сдержал Гордей грозный рык, а стон обиды невольно прорвался. Неужто обманет и вой поднимет глупая⁈
Не стал Гордей рисковать, снова искусно рот девичий зажал одной рукой, второй – запястья Лады крепко сцепил и втолкнул строптивицу в её же покои. Затем прижал деву спиною к стене, всё так же, не давая молвить пленённой, руки её над головой пригвоздил ладонью и давай вменять:
– Да выслушай поперву, дурёха!
Грудь Лагоды вздымалась не столько от страха, сколько от негодования. А коли видел их кто⁈ Не уловка ли это враля-гридня⁈ Что б и выбора не осталось у неё – сидеть ли в девках!
Глаза её, свечным светом опочивальни озарённые, пышили гневом неподдельным. Не ускользнула сия явь от Гордея. Упрямица!
– Знать, ТАК и слушай!
– У-у! – протестующе замычала Лагода.
Да Гордей, словно не почуял несогласие, заговорил торопливо, объясняя своё полнóщное[14] явление:
– Неладное твориться с Огнеславом! Предугадать его поведение невозможно мне стало… Безродный Идан тому виной – готов поклясться! Не выдалось пока случая избавить брата от брехливого пса! ЕГО козни заставляют меня с рассветом покинуть Спасово – оборонять заставу с севера…
Глаза Лагоды заискрились мнимой весёлостью.
– Не будет меня рядом! Долгое время не будет! Оградить от бед не смогу ни одну из вас сестёр! ПОНИМАЕШЬ, что я говорю⁈ – рыкнул вдруг Гордей. – Просить ведь буду, не станешь делать, знаю! Да, наудачу, слово я с тебя взял в Негодном лесу – расплатиться за твою шалость – напрасный побег.
– У-у! – снова замычала Лагода, на этот раз жалобно, терзаясь мыслями: «Что затребует сумасбродный⁈ Как чести своей не уронить?»
Гордей вдруг разжал ладонь, коя запястья её в плену держала, а уста почему-то и дальше продолжал неволить рукою. Блеском синих глаз посмел усмирять Лагоду.
– Почует Вышенега беду непоправимую, станет, как условились, Спасово покидать, пристанище найдя в Ненаглядово… ТЫ последуешь за ней, сможешь – и сестёр убережёшь от лиха! – и ладонь его медленно стала сползать с губ Лагоды.
Лагода ж, словно окаменела. Гордей так близко от неё был! Глазами всё ласкал её очи. От себя не ожидала Лагодка, позволила скользнуть взором по его устам, манящим к поцелую.
Застонал вдруг Гордей, кулаком внезапу о стену ударил близ плеча Лагоды, спрятал лицо у ланиты её и прохрипел:
– Что ж ты делаешь со мной, Огненная⁈ Ответ держи разумный… и гони меня прочь!!!
– Обещаю, – необычайно покорно выдохнула зачарованная Лагода.
Гордей аромат её дивных волос вдохнул, не удержался – отрывисто поцеловал её, умницу, в висок и опрометью вылетел из опочивальни.
[1] СЕГÓДЕННЫЙ , -ая, -ое . Устар. и обл. Прилаг. от нареч . сегодня . Сегоденный сев. Сегоденный хлеб (по словарю В. Даля).[2] МЫ́ЛЬНЯ , -и, род. мн. – лен , дат. – льням , ж. Устар. Баня.[3] ДЕРЕВЩИК. Устар . специалист по обработке древесины.[4] ВОСТРУ́ШКА , -и, род. мн. – шек , дат. – шкам , ж. Разг. О живой, бойкой девочке, женщине.[5] НАГО́Й , – а́я , – о́е ; наг , нага́ , на́го . Не имеющий на себе никакой одежды, не прикрытый одеждой; голый.[6] МАЛИ́НОВКА , -и, род. мн. – вок , дат. – вкам , ж. Небольшая певчая птичка сем. дроздовых; зарянка.[7] ВАРА́КУШКА , -и, род. мн. – шек , дат. – шкам , ж. Небольшая певчая птица сем. дроздовых, с ярким оперением, отличающаяся способностью подражать пению других птиц.[8] Исполнитель И. Леонова, песня «Лети, перышко». Все мелодии можно найти на моей странице ВК в плейлисте «Злато Светозара». Автор )))[9] ЕГДА́ Устар. То же, что ЕСЛИ.[10] ОСОВЕ́ЛЫЙ , – ая , – ое . Разг. То же, что осоловелый . Расслабленный, бессмысленный, полусонный вследствие усталости или опьянения.[11] КРИВОДУ́ШНЫЙ , – ая , – ое ; – шен , – шна , – шно . Устар. Поступающий против совести, кривящий душой; неискренний, лицемерный.[12] СТРЯПУ’ЩАЯ , ей, ж. (простореч. устар.). Помещение, где стряпают, кухня. Прохорыч! пойдем-ка в стряпущую; там и еще рюмку поднесу. Салтыков-Щедрин.[13] Исполнитель Пелагея, песня «Гаю-гаю». Все мелодии можно найти на моей странице ВК в плейлисте «Злато Светозара». Автор )))[14] ПОЛНО́ЩНЫЙ , ПОЛУ́НОЩНЫЙ и ПОЛУНО́ЩНЫЙ, – ая , – ое . Устар. Полночный.
