Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
– Тебя, верно, ищут! Час возвращаться. Вижу, трудно принять решение тебе… Простить не можешь ночную вольность мою… В одном могу уверить, коль обряду быть – боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь! Не свыкнешься с мыслью, что хозяйкою Ненаглядово стала, чрез год вольна будешь вернуться в Доброград, к отцу. Винить МЕНЯ станут язычники[14] в твоём бегстве, содею всё, что надобно в этаком разе, вину приму. Что скажешь?
Лагода чаяла испепелить взглядом своим Гордея. Да разве с огнем к пожару соваться[15] ⁈
– Храм… – только и выдохнула Лагода, не желая давать клятвы любви и верности супротив её воли на свято чтимом капище, яко ярая язычница. – Берегись, Гордей Милорадович! Знай! Поквитаюсь с тобою! Жизнь немила со мною будет а и год!
Говорила, а сама мыслила: «Стоит ли винить лишь князя в содеянном⁈ Просил же Тихон домой вернуться! Отговаривалась, на волю отца уповала! Принимай теперича долюшку! Ропщи, сколь душе угодно!»
– Поживём – увидим, сладкая!
– Не смей меня называть так! – выкрикнула Лагода, первой покидая место ночлега. Путь пролегал берегом вдоль реки, супротив течения.
Гордей в два шага нагнал Спесивицу. Ко времени, сказать, потому как успел ухватить зá руку оступившуюся Лагоду, чуть было кубарем не свалившуюся сызнова в воду чрез свою хромоту.
– В таком разе как звать прикажешь, сладкая?
– У-у-у!
[1] БЫСТРИНА́ , -ы́, мн. – ри́ны , ж. Место быстрого течения в реке.[2] МЕНЬШУХА прост. устар. То же, что меньшица, меньшутка ж. меньшой сын, дочь, брат, сестра, невестка; младшая жена у татар (по словарю В. Даля).[3] Бог. Здесь: Бог христиан.[4] Божество. Здесь: Бог язычников.[5] МАВКА мифол. диал. рег. То же, что русалка .[6] Лада – славянская богиня любви и красоты.[7] ПА́ЧЕ , Устар. в знач. сравн. ст. Больше, сильнее, лучше.[8] ДЕННИ́ЦА , -ы, ж. Трад.-поэт. Одно из значений: утренняя заря.[9] СИДМЯ́ и СИ́ДМЯ , СИДЬМА нареч. Разг. устар. В сидячем положении, сидя.[10] РЯДИ́ТЬСЯ1 , ряжу́сь , ря́дишься и ( устар. ) рядишься; несов. 1. Устар. Одеваться как-л., во что-л.[11] СЯК нареч. Разг. устар. То же, что так, таким образом .[12] ДЕ , частица. Прост. Употребляется для указания на то, что приводимые слова являются передачей чужой речи.[13] ПЕРЕВЕНЧА́ТЬСЯ , – а́юсь , – а́ешься ; сов. Прост. Обвенчаться.[14] ЯЗЫ́ЧНИК , -а, м. Прост. Человек, дерзкий на язык; болтун, сплетник.[15] Не с огнем к пожару соваться . Пословица. Синоним . Огонь маслом не тушат.
Глава 15 Свадебка
Глава 15 Свадебка
Суженого и на коне не объедешь.
Пословица
– Лагода, пора… В храм люд, разодетый тронулся! Ликует, молодых созывает! – возвестила Веселёна, заканчивая праздничное убранство невесты-сестры своей.
Лагода в крайний раз взглянула на своё безотрадное, да дивно ладное отражение. Хороша невеста! Сарафан её, хоть и нáскоро скроенный, без вычур и прошв, ан медово-золотистым цветом пленял взор, оттенял красу дивных волос любимицы Светозара! На головушке покоился низенький кокошник (ибо пышным его не додумались мастерить к сему событию), искусно украшенный жемчужными подвесками – подницами. И к кокошнику, и к подницам, и к коснику, сразу видно было, один мастер приложился, потому как одним узором и той же алою каймою пестрели сие убранства. Поднесла невесте этакую лепоту в дар ещё поутру Вышенега со словами:
– Давно в схроне моём таилось убранство дивное! Берегла для суженой Гордея! Верила, дева его наденет всех милее его сердцу.
Смолчала в тот миг Лагода, глаза опустила к долу, сжалилась над будущей свекровью – о Гордее худого и слова не сказала. Тут в самую пору девчата закружили – на девичник увели. Не терпелось Веселине принять ленту-«волю»[1] из рук сестры старшей, любимой.
А нынче…
Веселина уж закрепила крайним косник и снова роптать:
– Лагодка! Идём, сестрица!
– Сказала же, без отца и шагу к алтарю не сделаю! – последним капризом тешила себя Лагодка, тем самым вытребовав намедни у Гордея-князя еще день свободы девичьей.
Выпалила и слезу пустила.
– Веселина, почему он так поступил…? Простить не смогу, как с этим жить, скажи, милая?
– Ну, будет, будет, Ладушка! Не плачь! Видно же, Гордей Милорадович виниться пред тобою! Вымолит прощенье, верую я! И ты веруй! Стерпится-слюбится! Ну как можно устоять при виде красы твоей⁈ Да ведь ты сама говорила, не помнишь, как и сама себя вела во хмелю! Может, ты сама повод дала, а теперь не помнишь ничего… Поговори с ним, не избегай, как ноне!
В светёлку вошла Яринка и доложила:
– Светозар Всеволодович в Ненаглядово прибыл, спéшился, у крыльца дожидается.
Бросилась Лагода бежать сквозь чертоги Гордеевы в поисках объятий отцовых.
– Отец! Как же я коротать век смогу без тебя, сестёр, Доброграда⁈
– Ясынька[2] моя, не рви душу! Брак – не клетка, не темница! У милостивого мужа всегда жена досужа! Не навек прощаемся! Будь умницей! – бодро поучал Светозар, сам слезу еле сдерживая.
Поучал, голубил, правды не скрывал:
– Радомир и слушать об откупе ничего не возжелал, замыслил мстить Огнеславу! Дружину созывает! Ни сегодня-завтра выступит в спасовские земли! Только и уверил, что на Гордея Милорадовича зла не держит, да и меня врагом николиже[3] не сочтёт. Однако кто наперекор ему встанет, грозится не пощадить! Мне Гордей Милорадович по нраву, ведаешь про то… да всё же брат он Огнеславу! А коли на защиту его станет, к щиту, мечу приложится⁈ Вона, где от тебя благоразумия жду! Ты ему женою теперь будешь. Муж – голова, все про то знают, да жена – шея… Ну что тебя учить, золотко моё! Я по рукам и ногам мировою связан! Эх! Властелина не посрамилась… ОТЦА ножом в спину…
В это время конный Белояр заявил о цели своего прибытия:
– Светозар Всеволодович! Негоже гостей, жениха заставлять ждать у алтаря…
Всю дорогу до церкви и во время венчания Лагода боле и словом не обмолвилась ни с кем. Лишь традиционную клятву, как и полагается у православных, тихо проронила: «Я, Лагода, дочь Светозара Доброградовского, беру тебя, Гордея Милорадовича, в мужья…».
Да праздничное застолье никого из гостей не заставило скучать!
Величальные песни лучшими голосами Ненаглядово были исполнены. Пиршественные угощения лучшими стряпчими изготовлены. Тосты сыпались один за другим, яко пряники да леденцы из прохудившейся скатерти-самобранки. Свадебные плясы весёлостью да задорностью всех разом сманили в хороводы.
Жених светился от счастья и хмеля, да дивно ладно отплясывал вприсядку.
В свой час Лагоду не без труда вывел в круг Светозар, дабы невеста смогла исполнить свой изящный, спокойный танец, особую красу коему придавали взмахи вверх цветистого платочка.
Не успела новобрачная смятение одно погасить, как дружка – свадебный златоуст – заставил её своё почётное место занять и в иных традиционных не менее волнительных обрядах: повивание[4] , раздача молодожёнами каравая, укладывание молодых[5] и подклет[6] .
Крайний обряд выдержать Лагоде труднее всего было. Веселина глазами умоляла покориться сестру воли отцовой. И невесте пришлось безучастно играть свою роль, пока гости да родственники не покинули новобрачных в хлеву[7] , заранее уготованному к первой брачной ночи.
Как только шумная толпа во главе с дружкой оставила молодых одних, Лагода выпалила:
– Не жди, Гордей Милорадович, и дале потаки! Лицедейство можно прекратить, нет зрителей уж средь нас!
– Можно! – согласился Гордей. – Но кашу одной ложкой мы съедим, куриной ножки отведаем! Голоден, что волк! Иль ты притомилась и спешишь лечь в постель, жёнушка⁈
И Гордей, забавляясь, подставил правый сапог для древнего свадебного обычая разувания женою мужа.
Лишь своё негодованье поспешила выдать Лагода, подпершись обеими руками в боки.
А Гордей набрал деревянной ложкой каши побольше и, улыбаясь, протянул испробовать новобрачной первой.
Тут «нетерпеливый» дружка словно подыграл князю под дверью традиционным вопросом:
– Свершилось ли?
Встрепенулась Лагода и забегала глазами со створок дверей на мужа и обратно.
А Гордей не спешит отвечать, наново ложкой манит невесту обряд, сулящий счастье в семейной жизни, разделить. Игриво нахмурил брови и будто приготовился жаловаться златоусту.
Уступила Лагода, наклонилась отведать каши, но сперва прошипела:
– Помни, Гордей Милорадович, я обещала тебе у реки жизнь несносную!
Продолжая потешаться, Гордей показал жестом нехотя жующей невесте, что пора и курицу разделить вместе, и хлеб разломать. Дружке в ответ радостно выкликнул:
– Белояр, и я гостем буду на твоей свадьбе весёлым да нетерпеливым!
Белояр ответил хохотом, из двора прокатился звон наполненных ендов – мóлодцы не давали за дверью клетнику[8] скучать.
Со смаком уплетая уготованные молодым на двоих яства, Гордеюшка надеялся, Лагода разделит с ним трапезу, затянется беседа, и перестанет она пребывать в смятенных чувствах (первая ночь – смущения со стороны невесты не избежать, надо набраться терпения). Одначе Лада так и не притронулась боле ни к чему. Тогда князюшка решил действовать по-иному.
– Ну-ка, жёнушка, слей мне нá руки воды с кувшина!
На удивление, Лагода выполнила просьбу. Она не знала, куда себя деть, невольная дрожь рук выдавала её волнение. Боязно ей было глазеть на сооружённое ложе. А если не сдержит слово Милорадович, данное в ночь купальскую: «В одном могу уверить, коль обряду быть – боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь!»
– Теперь рушничок подай!
Утирая руки, князюшка насвистывал мелодичную песню.
– Пора унять твою дрожь! – хрипловато прошептал Милорадович. Он достал из-за пояса клинок, вытянул его из ножен и направился к брачному ложу, свободной рукой потянув за собой упирающуюся Лагоду. – Хотел было я иначе встретить рассвет с тобой, но слово дал тебе…
Внезапу он отпустил оторопелую Лагоду и слегка полоснул клинком свою ладонь, вытянутую над постелью. Алая кровь мужнина по капле окропила белоснежную простыню.
– Не придётся Светозару поутру пить с дырявой ендовы! Но за ТО, Лагода, хочу слышать голос твой всю ночь. Не было у нас времени узнать друг друга лучше. Не вдоволь ему быть и ныне. Знаю от отца твоего, Запалов дружину ведёт на Спасово. Брани не избежать! С отцом отправишься в Доброград, покуда междоусобица не разрешится. Да что ж ты так дрожишь!
Гордей накинул на Лагоду свой праздничный охабень, растер плечи её и насильно усадил на постель. Протянул ей кубок с вином, заставил изрядно хлебнуть. И согреется, и язык развяжется.
– Не зверь я, Лагода! Не кусаюсь!
[1] Лента-«воля» – на девичнике кульминационным моментом являлся ритуал потери красоты («воли»). Исполняя протяжную песню, подруги снимали с невесты платок, надетый во время сговора, и расплетали девичью косу, вынимая из нее «волю» – ленту, которая символизировала девичью красоту и свободу. Как правило, «воля» передавалась младшей сестре невесты, а если ее не было, то незамужней подружке. После этого ритуала невеста в окружении подруг шла в истопленную баню.[2] ЯСЫНЬКА то же, что ясочка(от яска «звезда»): ласковое обращение к девочке, девушке и женщине.[3] НИКОЛИЖЕ нареч. Разг. устар. То же, что никогда.[4] Повивание – особый обряд в день свадьбы, когда невесту причесывали и меняли ей головной убор на новый – замужний. Сваха прикрывала ее от сглаза фатой, заплетала две косы «на бабий манер» и укладывала их пучком или «рожками». А поверх прически надевали головной убор, обозначающий новый социальный статус. Это был чепец или почапушник, сорока или кукошник – в зависимости от региона.[5] Укладывание молодых – Вечером (или ночью) осуществлялось «укладывание молодых». Пир в это время часто продолжался. Первым в брачную комнату входил дружка и ударял кнутом по постели, отгоняя нечистую силу. Иногда на кровать ложилась крёстная и требовала выкуп за постель. Затем молодых оставляли одних, поставив у дверей охранника клетника , чтобы отгонял загулявших гостей или нечистую силу. Наедине новобрачные обязаны были исполнить ряд обрядовых действий, по поверью, обеспечивавших счастливую семейную жизнь, достаток и рождение здоровых детей: съесть кашу одной ложкой, разорвать вместе отварную курицу, разломать пополам и отведать хлеб. Затем молодая спрашивала у мужа разрешения лечь с ним в постель, а он не давал ответа сразу, заставляя просить два-три раза. На Русском Севере сохранялся древний обычай разувания : молодая снимала правый сапог мужа, а он ударял её плёткой, которую вынимал из левого сапога. В брачную ночь к дверям несколько раз подходил дружка с вопросом «Свершилось ли?». На следующее утро (иногда – спустя лишь несколько часов) дружка, сваха или свекровь «будили» молодых стуком в дверь или по тазу, криками, битьём посуды, игрой на балалайке или гармони. Часто после «бужения» гостям демонстрировали признаки «чести» ( девственности ) невесты – рубашку или простыню. В других местах о девственности невесты свидетельствовал жених, отъедая с середины или с краю яичницу , блин или пирог , или отвечая на ритуальные вопросы вроде «Лёд ломал или грязь топтал?». Обычай проверять невинность невесты (иногда и жениха) известен в основном в южнорусских сёлах и на Урале. В северорусских деревнях интимная жизнь людей считалась делом семейным, не подлежащим разглашению, хотя целомудренная девушка также ценилась выше. Обычай проверки честности объясняется представлениями о ведении половой жизни для рождения детей, а не получения плотских удовольствий. Если невеста оказывалась «нечестной», её родителей и сваху могли подвергнуть осмеянию, повесить на шею хомут , подать пиво отцу в дырявом стакане. После брачной ночи молодых отправляли в натопленную баню. Проводы молодых в баню с брачной постели сопровождались родственниками, песнями эротического содержания. В южнорусских сёлах молодые умывались колодезной, речной или озёрной водой.[6] Подклет – устар . Одно из значений: первая брачная ночь.[7] Первая брачная ночь в хлеву. В старину на Руси лучшим местом для проведения брачной ночи являлись vip-места в хлеву, на сеновале, в бане, чулане и т.д. А все потому, что нужно было обмануть злых духов, норовящих разрушить семейный союз подлыми кознями. В некоторых селах ложе новобрачных предварительно избивали кнутом, чтобы изгнать нечистую силу. Как известно, в приданое невесты обязательно входили спальные принадлежности. Этим бельем и застилалось брачное ложе, которое сооружалось на высоком деревянном настиле. На доски укладывались снопы сена, мешки с мукой, матрасы, перины, подушки. Все это красиво застилалось приданым невесты, а под брачное ложе укладывалось несколько поленьев и кочерга. Все это служило обязательным ритуалом, необходимым для благополучия и плодовитости семьи. Молодоженов провожали на брачное ложе в сопровождении шумной толпы, с фривольными шутками, прибаутками и песнями. А у входа в опочивальню ставили «стража», охраняющего молодых от злых духов, а еще более, от гостей, продолжавших веселье. Оставшись наедине, молодожены приступали к выполнению ритуалов, служившими залогом будущей счастливой семейной жизни, обеспеченности и здорового потомства. Перед сном полагалось съесть хлеб и курицу, символизирующие семейное благополучие и плодовитость. В понимании наших предков, залогом счастливой и согласной супружеской жизни служила кротость и покорность жены мужу. Свое смирение новобрачная доказывала, снимая сапоги с ног мужа и, спрашивая позволения разделить с ним постель. Спокойно забыться сном после дневных волнений новоявленным супругам не позволялось. Первая брачная ночь традиции которой заключались в обязательном совершении супружеского долга, периодически контролировалась посещением дружки, интересовавшегося, свершилось ли соитие новобрачных. В случае благоприятного исхода событий, вопрос тут же становился достоянием всеобщей гласности, что дружно отмечалось обильными возлияниями пировавших гостей. Радостная весть сопровождалась откровенными частушками и песнями, повествующими о произошедшем между молодоженами событии.[8] Клетник – устар. Охранник во время подклета (первой брачной ночи).
Глава 16 Худая весть
Глава 16 Худая весть
Из одной бани, да не одни вести.
Пословица
Утром Лагода проснулась под звуки потешных балалаек, бой глиняной посуды и фривольные шутки приближающегося люда, что всю ночь напролёт на славу веселился.
Гордей среди ночи не стал смущать Лагоду, и как только невеста невольно стала от усталости и хмеля клонить голову на бок, уступил ей одной ложе, сам оправился спать на соседний сенник просторного хлева. Он и сам хлебнул медовухи ладно. Уж больно велик соблазн…
Свадебный кутёж Гордеюшка услышал первым и вовремя метнулся к своей просыпающейся невесте.
– Снимай сарафан! Быстрее! Коль не готова к пересудам!
И сам продемонстрировал сноровку в сём деле, до сорочки вмиг разделся, прыгнул под тонкое одеяльце, потянув Лагоду за собой, еле окончившую копошиться со своим нарядом.
Одной рукой он разворошил косу перепуганной не на шутку невесты, придвинул ближе к себе её стан, в ночной рубахе тонущий, обнял и скомандовал:
– Спим! Держись, Лагода! Отыграюсь я на свадьбе Белояра! Ох, как отыграюсь, дружок!
А за открывающейся дверью уж кричали затейники новобрачному:
– Лёд ломал аль грязь топтал? – гаркнул дружка Белояр, первым просунув голову в дверь. За его плечом толпились любопытные рожи – кто с лукавой усмешкой, кто с притворным смущением, а кто и с открытым ожиданием потехи.
Гордей, на мгновение задержав дыхание, театрально приподнял бровь и, не выпуская Лагоду из объятий, с ленцой в голосе ответил:
– А ты, Белояр, погляди на простыню – сам узришь, что не грязь топтали, а ледок крепкий ломали! Да такой, что и топором не взять!
По клети прокатился одобрительный гул. Кто-то присвистнул, кто-то хлопнул соседа по плечу. Белояр с напускной важностью подошёл к ложу, нагнулся, окинул взором алое пятно и, выпрямившись, громогласно объявил:
– Ай да молодец Гордей Милорадович! Не лед ломал – гору своротил! Да и невеста, видать, не из робкого десятка! Славно! По чести, по-княжески!
Лагода, заливаясь краской до самых корней волос, уткнулась носом в плечо мужа. Ей казалось, что всё Ненаглядово сейчас стоит за дверью и слышит, как бешено колотится её сердце. Она хотела провалиться сквозь землю, но Гордей лишь крепче прижал её к себе и тихо шепнул на ухо:
– Терпи, княгиня! Это только цветочки. Ягодки впереди – в баню ведь ещё поведут.
– В баню⁈ – чуть не подскочила Лагода.
– А ты как думала? – усмехнулся Гордей. – Нет у нас обычая молодожёнов без пару оставлять.
Толпа за дверью разразилась пьяными частушками и топотом. Кто-то уже затягивал: «Истопили девки баню, пригласили в баню Ваню…» Голоса гремели, балалайки заливались, и Лагода поняла, что самое страшное ещё впереди.
Белояр махнул рукой, и в клеть, гомоня и подталкивая друг друга, ввалились десятка два развесёлых ненаглядовцев. Две бойкие бабы – явно знатные мастерицы по раздеванию молодожёнов – ухватили Лагоду под локти и потащили к двери, приговаривая:
– А ну, княгинюшка, не робей! У нас баня жаркая – все хвори выпаривает, а уж стеснение – первым делом!
– Пустите! Я сама! – взвизгнула Лагода, но её голос утонул в общем хохоте.
– Нешто князь учил, как в баню ходить⁈ – крикнула одна из баб, подмигивая Гордею.
– Не учил, да научу! – весело отозвался Гордей, скидывая с себя рубаху и под общий свист шагая следом за женой. – Но смотри, Лагода, уговор: веник в руки берёшь – хлещешь без пощады, а не то я на тебя свежей берёзкой нападу!
– У-у-у, изверг! – выдохнула Лагода, уже не зная – смеяться ей или плакать.
Бабьё, схватив молодую за руки, выволокло её из клети на свет божий. Весь двор, казалось, только и ждал этого мгновения: со всех сторон неслись шутки, улюлюканье, звон ендов. Кто-то скинул с головы шапку и залихватски свистнул, кто-то запустил в воздух горсть овса – на счастье.
– В баню! В баню! – гремела толпа.
Лагода, уже почти смирившись, лишь покосилась на мужа, который шёл рядом с бесшабашной улыбкой, совершенно не стесняясь своего полуголого вида, и негромко, но отчётливо проговорила сквозь стиснутые зубы:
– Ты за это, Гордей Милорадович, ответишь!
– В бане всё обсудим, жёнушка! – беспечно отозвался князь, подмигнув ей, словно они сговаривались на какую-то шалость. – Авось, пар голову прояснит, да и сердце смягчит!
И Лагода, сама не понимая, как, вдруг улыбнулась в ответ. Впервые за весь этот безумный день.
Надеялась Лагода отсидеться в углу предбанника, пока Гордей Милорадович напариться вдоволь. Да ненаглядовцы свою традицию имели: в предбаннике с них обоих обрядовцы одёжу стянули и обоих нагишом, качая толпою, в баньку-то и впихнули, сопровождая дерзкими частушками свой уход:
Истопили девки баню,
Пригласили в баню Ваню,
Парень с радостью пришёл,
Девок в бане не нашёл!
Дед наш баню истопил,
А трубу открыть забыл.
Тут бабулюшка пришла,
За чёрта деда приняла!
Я пойду в лес, где берёзы,
Веников там навяжу.
Баньку истоплю пожарче
И милашку приглашу.
У кого какая баня,
У меня – осинова.
У кого какая милка,
У меня – красивая!
– Привыкай, Лагода! Жена ты мне, посему нет бесчестья в том, что вижу тебя нагой. Не одну баньку вместе нам истопить придётся…
Краснея пуще прежнего, Лагода распустила косу свою, власами, как могла, укрылась от восхищенного взгляда мужа.
– Не смотри на меня! Водою ледяною окочу!
– Ты забыла, видел я прелести твои на реке, касался дивного стана…
– Прекрати!
– На, держи, скромница! – Гордей сжалился, бросил ей полотенце, припрятанное им заранее. Вторым обмотал свои чресла, чтоб не смущать Ладу. Знать, не ошибался он, Лагоде мужские ласки не знакомы. А пугала в Доброграде, что распутную возьмёт в жены! Смолчал он о своей догадке. А душа ликовала! Чиста жёнушка! – Эдак пар провороним весь, – забеспокоился ликующий Гордей, кинув березовые веники на верхнюю полку запаривать, и подлил на каменья горячие мятной водицы, что враз паровать стала и благоухать. – Хлестать веником без усердия! – предостерёг он спесивицу, надеясь, что она примет-таки эдакий вызов.
Да не привелось Гордею банькою насладиться – Скордяй барабанить стал в дверь предбанника в первый же заход в парильню, с худою вестью пожаловал к князю…
Зверствовал Запалов с востока Спасова, дружины всей не дожидаясь. Прорвался разумник близ краснолесья чрез черту засечную, захудалую, что давно просила лес[1] сменить. Мирные деревеньки на окраинах полыхали пожарищами уж. Уязвлённый Радомир щадил лишь баб да детишек.
– Огнеслав отправил своих ратников на укрепление заставы на меже с Краснодолом. Просил тебя спешно принять решение, станешь ли щитом со своих земель для брата⁈ – доложил Скордяй в срубе княжеском, будучи наедине с Гордеем.
– Скордяй, не для Огнеслава щитом стану – для земли предков, спасовцев – народа, преданного Милорадовичам! Не его вина, что Огнеслав творит бесчиние! Поддался брат минутному приступу алчбы и любодеяния, слушая пса поганого – Идана Безродного. Властолюбие его губит! Что ж, Радомир вправе считать, что только кровью смоет Огнеслав своё лиходейство…
– Гордей, тебе-то за что⁈ – положив на плечо воспитанника тяжёлую руку, возразил Скордяй. – Ненаглядово ширится! Торг ладится! Жена кровь с молоком! О потомстве бы похлопотать!
– Твои ль речи я слышу, старина⁈ – удивился Гордей. – Не ты ли с младых лет наставник мой? Любви к земле и люду тебе обязан я! Ну же, Скордяй, помоги мне спасти пока не поздно Спасово!
– Об этом я и толкую, Гордей!Я выступлю с твоей дружиною из Ненаглядово! Уважь Вышенегу и предков потомством! Чай, медовый месяц! Огнеслав заварил кашу, пущай и расхлёбывает!
Знал Гордей, что Скордяюшка не просто уважал его мать, княгиню, но боготворил давно её, как женщину. Однако скромен был старик в делах любовных, считал, что военное поприще да знахарство его удел.
– Не время, старина! С Радомиром встречи искать надобно! Опередить Огнеслава! Бог даст, улажу раздор! Да без твоей головы, Скордяй драгой, не видать мне удачи в сём деле! – сказал Гордей и положил обе руки не плечи наставника своего, сжал их крепко, ответа ладного глазами выискивая.
Сдаётся Скордяюшка…Славно! Да время не ждёт!
– Скордяй, час Белояра привесть в чувства, вытрясти из дружки хмель… просить буду о службе – с зорькою Светозара и дочерей его препроводить в Доброград от беды подале.
Долго сетовал Белояр на решение Гордея сплавить его в Доброград, в час ратный. Да отказать брату не мог. Ничего! Он нагонит своих у заставы, ладно срезав путь из земель Светозаровых!
Переполошила весть Скордяя всё Ненаглядово.
Вмиг засуматошились градские ратники, закручинились бабы, затихла ярмарочная поляна. Всяк: и млад, и стар – на вооружившуюся дружину во главе с князем чтимым возлагал знамение креста. Особливо воздыхала у крыльца сруба княжьего Вышенега, провожая пополудни меньшего сына с войском. За её понёвой слезу пускала Олянка. Рядом, по праву невестки, безмолвствовала Лагода, поодаль Веселина с отцом Светозаром.
Не стал Гордей томить людей и коней долгим прощанием. Утром он уж простился с матерью. Тогда же встретился и с Лагодой наедине для беседы:
– Не держи на меня зла, красавица! Приглянулась ты мне, Лагода Светозаровна! За то прости! Прости и за Огнеслава, деяния его бесчинные! Доведётся ли свидеться… Белояр препроводит тебя и твоих в Доброград поутру. Так будет лучше.
Лагода ничего не ответила поперву. Она, всё еще растерянная и обиженная на волю отца, стояла спиной к князю, ставшему ей только вчера мужем. Всем своим видом она выказывала, что не расположена к беседе. Ей было трудно говорить о ту пору. Разрывали её противоречивые чувства изнутри. Как разобраться в них? Когда в князе СТОЛЬКО чар, СКОЛЬ и лукавства (разве можно простить его за ночь у реки⁈)! И сейчас вёл он себя с ней – истым ягнёнком, в делах княжих – как завсегда орлом…
Да ведь прав князь, свидятся ли они вновь?..
Не успела Лада сдержанной отповедью наградить, как Гордей, досады не скрывая от долгого молчания её, добавил:
– Чрез силу речи не веди. Знай, в Ненаглядово ты хозяйка, как судьбинушка не распорядиться нашими жизнями! Об одном просить стану – Вышенегу почитай, как долг велит… не вымещай зло на ненаглядовцах, они отплатят тебе добром и любовью, княгиня.
Обращение «княгиня» он нарочно произнёс, впервые, дабы напомнить своей жене, о её новом положении.
Да не только Лагодке нелёгким было сие прощание. Гордею, прикипевшему к ней всем нутром, волилось прижать её к себе, нашептать слов сладкоречивых, что, по его мнению, одна она достойна была. Сомнений он не имел, кабы не Радомира немедленное мщение – жизнь в Ненаглядово с ним усмирила бы его жену, позволила разглядеть в нём не «чужанина», не «бесстыдника» и «безбожника», а лишь мужа достойного, с первых дней знакомства их, как сама призналась она в лесу Негодном, неспроста учинившего непокой в голове её!
Дабы не уступить своим желаниям, что могли испугать, оттолкнуть смятённую Лагоду, князюшка почтительно поклонился княгине и с честью вышел из чертога, невольно оставив её предаваться мучительным размышления.
Да не мог знать вскорости покинувший свой град Гордей, что размышления эти привели Лагоду к решению неожиданному и для неё самой – Ненаглядово не покидать с зорькою. Растолковала она так: воле отца не следует противиться, коли обет уж свадебный дала, час беречь от пересудов честь сестёр меньших. Долго ль коротко, а Гордея в граде сём не будет. Здесь ей покудова волю никто навязывать не станет. С Вышенегой ей нисколько не тягостно, мудрая она женщина, любит сыновей своих всем сердцем, а посему почитает их выбор, учиненный вопреки аль согласно своей воле. Оляна от неё не отходит ни на шаг, всё хитрости «чародейской» науки с её помощью одолевает. Вздумает Веселинка остаться погостить – ей только и отрада! Одно её омрачало – тоска по Доброграду, сёстрам меньшим, няньке Микулишне, люду верному отцу да сторонушке родимой…
Решению Лагоды Светозар был несказанно рад:
– Ай да умница, Ладушка! Белояр пущай нагонит князя, о том поведает! Дескать, ждёт молодушка домой! А я тем временем…
– Остановись, отец! Не надобно!.. Белояру…
– Эх, скромница! Чай, князь очаровал ночкою брачною⁉ Чуяло моё сердце, отдаю в добрые руки тебя, золотко моё!
– Отец! – укорила Лада.
– Ну-ну, не смущайся! – обнял её довольный Светозар одной рукою и потирать ей плечо стал. – Благолепен Гордей Милорадович, чай не одну девку подмял под себя! Знает толк в сём деле!
– Отец!
– А ты, коль хочешь, чтоб не заглядывался муж на иных, сама голубь, чаруй! От себя не отпускай, – нашептал Светозар Всеволодович, поучая.
Тут Лагода вывертеться хотела и убежать от отца. Да Светозар о другом речь завёл:
– Ничего, жизнь научит! А пока МНЕ дело скверное выправлять меж князьями, враждующими… К Рюриковичу на поклон путь держать буду! Любша уж отряд мой готовит. Эх, младость! И вздорность, и радость! А ты пока, Ладушка, за Веселиной пригляни! Девка уж рвется вся из сарафана!
[1] ЛЕС , -а (-у), предл. о ле́се , в лесу́ , мн. леса́ , м. здесь одно из значений: собир. Срубленные деревья как строительный, поделочный и т.п. материал. Барочный лес.
