Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)
Глава 27 Ночь-ворожея
Глава 27 Ночь-ворожея
И день-то светел, и ночь коротка, коли милая пришла.
Пословица
Гордей приехал в Ненаглядово ещё засветло, и день тянулся долго: он отвечал на вопросы горожан, чьи родные оставались в Спасово. А кого и дурная весть не обошла стороной – с чумой уговора не сладить.
Вышенега поведала о трудностях да тягостях Ненаглядово: немного их, коль сравнивать со Спасово, а всё же есть. Помудровать есть над чем и тут Милорадовичу.
Ко всему прочему, Гордея беспокоила Лагода – тиха, скромна, будто отводит взор. Будто кто подменил Строптивицу!
Когда солнце стало клониться к закату, Вышенега распорядилась баньку растопить для Гордея и иных пришлых из Спасово. Властно разогнала она люд от князя с беспокойством материнским. А и ему отдых нужён! С младой женой побыть бы наедине часок-другой.
Да и Лагода услужить мужу радёхонька, наготовила ему сменные одежды, и постель застелила добрым домотканным полотном, а вдруг сон дневной сморит уставшего с дороги князя. И сама обрядилась в чистые одежды, ить славить собралась на капище прибрежном богов, за то, что вернули мужа в здравии.
А ить глупая! Не до сна Гордею! В баньке наскоро попарился и облачился второпях в одежды. Застал Лагоду на выходе из поварни с требою в руках: орехами узелок изрядно ея звенел.
– Лагода! Избегаешь меня… Аль не свыклась с мыслею, княжить в Ненаглядово?.. Вижу, богам собралась преклониться… О чем на сей раз молить будешь? Не навестить ли Доброград родимый вскорости? Не спеши давать ответ. Позволь поговорить нам, объясниться, сколь невзгодам суждено вершить нашими судьбами? Да не здесь! Пусть так, – он еще раз окинул взором её узелок, – на брегу, боги силы предадут, кривить душой пред ними не станем…
У Лагоды сердце бешено заколотилось, как только завидела мужа, а слова его еще быстрее заставили кровь бежать по телу. Неужто робость её так расценил Гордей? Неужель невдомек ему понять, что разлука сему виной? Кабы не она, виновница, не разнять бы их объятия пылкие, счастливые! Эхом пронеслись слова его «…боги силы предадут, кривить душой пред ними не станем…» Она готова дать ответ! Да вот только… Может, он утешение нашёл в объятиях иных⁈ Сколько их – Марьян таких⁈ Чай, и в Спасово вдовы да девицы лицом гожи! Ведь она ласкою так и не одарила мужа!
Ничего не осталось Лагоде, как кивнуть головою, в знак согласия. Что ж, бояться несчастья – и счастья не видать!
Терпеливым Гордеюшка старался быть дорогою до капища, всё пытал у Лагоды про жизнь в Ненаглядово да Доброграде. По отповедям её, казалось княгинюшка прониклась и к ненаглядовцам. Отлегло маленько… Ить было б счастье, а дни впереди!
На брегу преклонилась Лагода поперву к Богам, всё шептала молитвы благодарственные да испрашивала прощения за прегрешения свои вольные и невольные, просила счастьем одарить чету их супружескую. Обещалась Даждьбогу, коль Гордею Милорадовичу всё так же люба она, совершить свадьбу с ним старобрядческую, как и полагается истово верующим.
Покуда Лагодка слагала молитвы, сам Гордей колен не преклонил ни к одному Богу, не стал он смущать её своим присутствием. Он стоял поодаль, прислонившись к старой берёзе, и смотрел на неё – на её склонённую голову, на золотые волосы, что выбились из-под платка и трепетали на ветру, на её руки, сложенные у груди. Она была прекрасна в этом мгновении – искренняя, уязвимая, настоящая. И он вдруг понял, что никогда не видел её такой: не во гневе, не в упрямстве, не в страхе, а в тихой, покорной молитве. Словно сама ночь-ворожея обняла её плечи, шепча свои древние тайны.
Когда Лагода поднялась с колен, Гордей шагнул к ней. Взял её за руку, привлёк к себе и заговорил тихо, но твёрдо:
– Лагода, я тоже хочу сказать тебе кое-что. Я много думал, пока был в Спасово. Думал о нас, о том, что было, и о том, что могло бы быть. Ты не знаешь, сколько раз я ловил себя на мысли, что мне не хватает твоего голоса. Даже когда ты сердилась, даже когда бросалась словами, как стрелами. Я понял одну вещь: я не хочу больше быть с тобой лишь по обету. Я хочу, чтобы ты была моей по своей воле. Чтобы сама пришла ко мне. Не из долга, не из страха перед отцом или перед людской молвой. А потому что захочешь.
Он помолчал, заглядывая в её глаза, в которых дрожали отсветы лунного света.
– Я люблю тебя, Лагода. С первой встречи, наверное, полюбил. Упрямую, дерзкую, колючую, как ёж. А ты? Ты можешь сказать мне сейчас, без оглядки на других, что я тебе не безразличен?
Лагода замерла. Сердце её колотилось так, что, казалось, слышно было даже ветру. Она хотела сказать – тысячу раз хотела! – но слова будто вязли в горле, как густой мёд. Она зажмурилась на миг, а когда открыла глаза, в них стояли слёзы – не горькие, а светлые, как утренняя роса.
– Гордеюшка, – выдохнула она, и голос её сорвался, – я… я дурёха. Всё это время я боялась сказать тебе, что… что не представляю жизни без тебя. Что ты вошёл в моё сердце в тот самый день, когда появился в малиннике. А я, глупая, гнала тебя, боялась. А теперь…
Она не договорила – Гордей прижал её к себе, уткнувшись носом в её волосы, и она почувствовала, как он вздохнул с облегчением, как расслабились его плечи, словно он нёс на них неподъёмный груз все эти месяцы.
– Тише, тише, – прошептал он, поглаживая её по спине. – Теперь я всё знаю. И мне больше ничего не нужно, кроме этих слов. Кроме тебя.
Он отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел так, как смотрят на чудо – с благоговением и любовью.
– Хочешь, мы не будем больше ждать? – спросил он. – Я не про свадьбу, старую или новую. Я про то, чтобы просто быть вместе. Каждый день. Каждую ночь. Без страха, что кто-то разлучит. Ты согласна?
Лагода, чувствуя, как тает внутри последняя льдинка страха, кивнула, и на лице её расцвела улыбка – та самая, лучезарная, которую Гордей запомнил ещё у костра в ночь примирения, когда она впервые по-настоящему улыбнулась ему после вызволения из злополучной сторожки.
– Согласна, – шепнула она. – Согласна, Гордеюшка.
Он поцеловал её легко, едва касаясь губ, словно пробуя её доверие. Она не отстранилась. Тогда он обнял её крепче, и они стояли так долго, пока звёзды не начали тускнеть, уступая место далёкому свету начинающейся зари.
– Замерзла? – когда неласковый морозный ветерок коснулся их лиц, спросил Гордей и, дождавшись её подтверждающего кивка, добавил: – Возвращаемся домой?
– Пойдём, – ответила Лагода, беря его под руку.
Они возвращались в Ненаглядово уже не как князь и княгиня, не как муж и жена по обету, а как двое, которые наконец-то нашли друг друга. Ночь-ворожея подарила им то, чего они так долго искали, – не слова, не клятвы, а тихое, настоящее понимание, что они теперь одно целое. И никакие тати, никакая чума, никакие разлуки не смогут этого изменить.
Глава 28 Пути Господни неисповедимы
Глава 28 Пути Господни неисповедимы
Не всё то ворожит, что ворожит, а что сбудется – то судьбой положено.
Пословица
Эта рождественская ночь останется в памяти Гордея и Лагоды как одно из самых ярких, светлых воспоминаний. Гордей и прежде знал, что Лагода чиста, – чуял сердцем, видел в её смущении, в том, как она сторонилась его прикосновений в бане и в брачной клети. Уверенность его в этом растоптала растреклятая сторожка Тихона…
Истомлённый негою, он проснулся затемно, ещё до первых петухов, и долго смотрел на неё – спящую, с влажными ресницами, с лёгкой улыбкой на губах, которая не сходила с её лица даже во сне. Волосы разметались по подушке золотым потоком, и Гордей осторожно коснулся пряди, боясь разбудить. Лагода, даже во сне, почувствовала его прикосновение, чуть слышно вздохнула и придвинулась ближе, уткнувшись носом в его плечо.
Гордей закрыл глаза и вспомнил, как Лагода в эту ночь одарила его самым ценным подарком, каким могла – осознанием, что Тихон, на счастье, так и не прикоснулся к его жене в сторожке.
– Знаешь, Лагода… Я ведь давно понял, что ты не со мной вела бой, а со своим девичьим страхом пред плотской близостью. Как ни пыталась ты меня поперву уверить в обратном, а не известна тебе ласка мужская! Ты боялась не меня – ты боялась потерять себя в этом чувстве. Позволь развеять твоё заблуждение: нет бесстыдства в том, коли обоих сила неведомая к друг другу всечасно влечёт… Не то ль дивный дар богов: чувствия испытать, что всех сильней да краше, отрадней да слаже⁈
Лагода тогда не ответила, только прижалась к нему крепче, и он почувствовал, как по её спине пробежала дрожь – не от холода, от нахлынувших чувств. А потом она подняла на него глаза, влажные от слёз, и прошептала:
– Ты прав, Гордеюшка. Я боялась. Думала, если отдамся – стану слабой, потеряю волю. А теперь поняла: с тобой я становлюсь только сильнее. И я хочу… чтобы ты всегда был рядом. Слышишь? Всегда.
Гордей тогда не выдержал – притянул её к себе и целовал долго, пока у обоих не перехватило дыхание. А потом, уже почти проваливаясь в сон, она вдруг открыла глаза и спросила, чуть слышно:
– А если бы… если бы Тихон… – она не договорила, но Гордей понял.
Он не дал ей договорить. Сжал её ладонь и усыпал поцелуями, счастливый, что Тихону она-таки не досталась. Она вся, без остатка, принадлежала лишь ему одному…
Утро встретило их серебряным инеем и тихим снегопадом. Гордей провожал Лагоду взглядом, пока она собиралась в поварне, чтобы накормить его завтраком. Он стоял у окна и всё думал о том, как же она изменилась. Вместо колючей, строптивой девчонки перед ним была женщина – спокойная, умиротворённая, счастливая. И за это счастье он был готов заплатить любую цену.
Он смотрел, как она ловко управляется с горшками, как напевает что-то под нос, как поправляет выбившуюся прядь волос. И вдруг поймал себя на мысли, что готов смотреть на неё вечность. Что ему не нужны больше ни победы, ни битвы, ни слава. Только она. Только эта комната. Только это утро, когда мир кажется заново рождённым.
Но Гордей понимал: есть ещё одно дело, которое не даёт ему до конца выдохнуть. Тень Тихона всё ещё витала где-то на краю их счастья, и он чувствовал, что судьба не оставит их в покое, пока этот узел не будет разрублен. Он ждал вести от своих лазутчиков о Тихоне и всё думал, как с ним поступить.
Эту весть Гордей получил лишь в Крещенский сочельник, когда Ненаглядово уже готовилось к освещению воды. В город примчался долгожданный гонец, худой, запылённый мужичонка, который, спешившись, долго отдышаться не мог. В руках у него был зажат засаленный свиток – письмо Скордяя. Гордей принял его тайком в своей челобитной.
Развернув пергамент, Гордей пробежал его глазами. С каждой строкой лицо его выражало всё большее удивление. Когда закончил, перечитал написанное снова, будто надеялся, что ошибся.
А из письма можно было узнать, что Тихон, добравшись до селения под Торжком, задержался там на несколько дней – пил, то ли празднуя своё «освобождение», то ли заливая горе. В какой-то из вечеров, сильно пьяный, он полез в драку с местными мужиками в корчме. Кто-то выхватил нож, и Тихон, не успев даже защититься, упал, пронзённый в бок. Нашли его наутро в подворотне – с открытыми глазами, с замершей на губах полуулыбкой. Или это просто гримаса смерти, уже никто не разберёт.
Люди, узнавшие его, сообщили воеводе. Воевода, сверив приметы, отправил весть в Спасово. Скордяй, немедля, переслал её Гордею.
Гордей стоял у раскрытого окна, глядя на багровый закат, который медленно угасал за горизонтом, и странное, тягучее чувство охватило его. Он не чувствовал облегчения. Не чувствовал радости. Только пустоту – как будто что-то важное, что он должен был сделать сам, ушло из его рук навсегда. Будто он готовился к долгожданной битве, точил меч, продумывал каждый удар, а когда пришёл на поле – противника уже не было. И эта ненаступившая схватка оставила в душе зияющую рану.
– Глупая смерть, – сказал он вслух, пряча свиток за пазуху. Голос его прозвучал глухо, будто он говорил не с гонцом, а с самим собой.
Гонец, переводивший дух на одной из лавок в челобитной, поднял голову:
– Так что прикажете, князь? Вертаться?
– Вертайся, – ответил Гордей, не оборачиваясь. – Скажи Скордяю: я всё понял. Пусть не ждёт ответа.
Гонец поклонился, вышел, и вскоре за окном послышался удаляющийся топот копыт. А Гордей остался один. Он снова повернулся к окну, но солнце уже скрылось из виду, оставив лишь багряную полосу на горизонте, которая медленно таяла, уступая место сумеркам.
Он долго стоял так, глядя в темнеющее небо, и думал. Ему казалось, что всё, что он держал в себе – гнев, ревность, жажда расплаты, – вдруг лишилось смысла. Они были острыми, как меч, готовым рассечь врага, но оказалось, что враг уже мёртв. И этот меч теперь бесполезен. Гордей не наказал Тихона.Он даже не успел его простить – судьба оказалась быстрее и безжалостнее его. Она сама всё решила.
«Лагода принадлежала лишь мне, – подумал он. – Это главное. Всё остальное – прах».
Он вспомнил, как она улыбалась ему сегодня утром, как её волосы золотом струились по подушке, как она шептала его имя во сне. И вдруг понял: Тихон уже давно ничего не значил. Он был лишь тенью, которую они оба не могли разглядеть. Теперь тень исчезла.
Гордей закрыл ставни окна и медленно, словно сбрасывая с плеч тяжёлую ношу, направился в опочивальню, где его ждала Лагода. Там, в её объятиях, он надеялся найти то, что не могла дать ему весть о смерти врага – покой. Настоящий, глубокий, без оглядки на прошлое.
Эпилог
Эпилог
Где любовь, там и Бог, где совет, там и свет.
Пословица
Весеннее солнце уже припекало по-настоящему, когда в Спасово собрались гости на свадьбу Веселины и Белояра. Храм был украшен белыми лентами и полевыми цветами, а людской гомон стоял такой, что, казалось, сама земля гудела от радости. Белояр, облачённый в торжественный кафтан, выглядел суровым и растерянным одновременно, словно не верил, что это счастье пришло и к нему.
Гордей, стоя у алтаря, не сводил с друга насмешливого взгляда. Он терпеливо ждал своего часа и, когда священник объявил молодых мужем и женой, громко, на весь храм, крикнул:
– Горько!
Толпа подхватила, и Белояр, смущаясь, но улыбаясь, поцеловал свою невесту. А Гордей, похлопав его по плечу, шепнул:
– Ну что, друже, теперь и ты в нашем строю. Помни, как я на своей свадьбе страдал? Теперь твой черёд! Я тоже буду «нетерпеливым дружкой» под дверью!
Белояр только покачал головой, пряча улыбку, но в глазах его светилось столько тепла, что Гордей понял: друг счастлив. И он был рад за него.
После венчания, когда пир уже перевалил за середину, Гордей поднялся с места и объявил:
– А теперь, дорогие мои, ждёт нас ещё одно торжество! Для тех, кто чтит обычаи предков, для тех, кто знает, что любовь не знает границ – ни земных, ни небесных!
Лагода, стоящая рядом, залилась румянцем. Она не ожидала, что Гордей решится на это так скоро, но в его глазах был тот самый озорной огонёк, который она так любила.
Языческий обряд их свадьбы проходил у реки, на той самой поляне, где когда-то Лагода молилась Даждьбогу, прося спасти мужа. Теперь на этом месте горел костёр, а волхв, седой и мудрый, водил их вокруг огня, читая древние слова. В отличие от христианского таинства, здесь, у языческого костра, Гордей не казался Лагоде чужим. Он по велению волхва, взял в руки венок из полевых цветов и надел его на неё, а потом обнял и прошептал:
– Теперь я твой по всем законам. И земным, и небесным. И никому не дано нас разлучить.
Лагода улыбнулась сквозь слёзы, и её улыбка – та самая, лучезарная – озарила эту ночь ярче любого костра.
* * *
Через несколько недель. Лагода всё чаще замечала, что Гордей стал пропадать в своей мастерской – маленькой светёлке, куда она раньше не заглядывала. Сначала она не придала этому значения, но когда Добрава, приехавшая погостить, шепнула, что князь что-то мастерит, Лагода не удержалась и решила подсмотреть.
Она тихонько приоткрыла дверь и замерла. Гордей, склонившись над верстаком, строгал доски. Рядом на верстаке лежали уже готовые части – аккуратные, гладкие, пахнущие свежим деревом. Это была люлька. Не простая, а резная – с цветами и птицами, которые, казалось, вот-вот вспорхнут. Он не заметил, как она подошла, не слышал её шагов – так был увлечён работой.
– Гордей, – тихо окликнула она.
Он вздрогнул, обернулся и, увидев её слёзы, испугался:
– Что? Что случилось?
– Ничего не случилось, – прошептала Лагода, подходя ближе и проводя рукой по гладкому дереву. – Ты… это нам? Для… – она не договорила, но он понял.
Гордей смущённо потёр затылок:
– Ну… я подумал, скоро пригодится. А то ходить по торгу искать – не княжье дело. Лучше сам сделаю, с душой.
Лагода обняла его, уткнувшись лицом в грудь, и он почувствовал, как она дрожит.
– Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал, Гордеюшка. Ты… ты – моя жизнь. Моё счастье. Мой дом.
Он молча прижал её к себе, гладя по спине, и улыбнулся – счастливо, спокойно, уверенно.
* * *
А на Иванов день они выбрались в Доброград. Лагода давно мечтала об этом – увидеть отчий дом, пройтись по знакомым с детства тропам, вдохнуть тот самый воздух, который помнил её смех и её слёзы. Гордей, чувствуя её волнение, всю дорогу держал её за руку и молчал, понимая, что слова сейчас лишние.
Когда показались знакомые ворота, у Лагоды перехватило дыхание. Она не узнавала город – он изменился: принарядился, похорошел, но дух его оставался прежним. Здесь, на этих улицах, она выросла, здесь её учили добру и справедливости, здесь она впервые поняла, что такое любовь – и что она бывает разной.
Светозар встретил их у крыльца, широко раскинув руки. За его спиной, опираясь на клюку, стояла Микулишна – та самая, седая, согбенная, но с глазами, которые всё ещё умели улыбаться. Лагода, забыв обо всём, бросилась к няньке, обняла её так крепко, что старушка охнула, но тут же засмеялась и запричитала:
– Ой, Ладушка! Ой, родная! Глазам не верю! Как же ты похорошела! Княгиня наша золотая!
– Микулишна, – шептала Лагода, прижимая к себе её сухую, тёплую ладонь. – Я так скучала! Ты здорова?
– Здорова, касатка, здорова! Покуда тебя дождáлась, всё не смела Богу душу отдать! – смеялась старушка, вытирая слёзы кончиком платка. – Ишь, какую птицу сокол-то тебе принёс! Гордый, красивый, аж глаза режет!
Вскоре Лагода заметила на крыльце двух тоненьких девочек, которые, прячась за колонной, с любопытством разглядывали её и Гордея. Это были Отрада и Млада – её младшие сёстры. Они заметно подросли, но в их глазах всё ещё теплилась та детская наивность, которую Лагода так любила.
– Отрада! Млада! – позвала Лагода, распахивая объятия.
Девочки с визгом выскочили из укрытия, повисли на шее старшей сестры, наперебой рассказывая, как они скучали, как ждали её приезда, как Добрава учит их вышивать, стряпать. Лагода, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, гладила их по головкам, вдыхая родной запах – запах детства, дома, беззаботности. Затем и Добрава выпорхнула из светёлки, всё хозяйничала за старшую…
– Вы так выросли! – удивлялась Лагода. – Добрава, ты уже почти моей ровесницей стала! А Млада, Отрада… ну совсем большие! Неужели это вы те крошки, что прятались под юбкой твоей, Добрава?
– Мы уже не крошки! – надула губы Млада. – Мы уже учимся вязать узлы и различать травы! Как ты когда-то!
Лагода рассмеялась и притянула их к себе снова. Она чувствовала, как тепло разливается в груди – от этих тоненьких рук, от этих звонких голосов, от того, что она снова дома. Отрада и Млада – её маленькие звёздочки, её светлая память о доме – теперь тоже подрастают, становятся мудрее и ближе к тому, чтобы покинуть отчий кров.
Когда сёстры наконец отстали от неё, Лагода заметила в тени старого клёна две знакомые фигуры. Ярина стояла, смущённо опустив глаза, а рядом с ней – Дарьян, который, обняв её за плечи, смотрел на Лагоду с такой открытой, счастливой улыбкой, что Лагода сразу всё поняла.
– Господи, – выдохнула Лагода и, подойдя ближе, спросила: – Неужели ты, Ярина, наконец-то образумилась?
Ярина подняла на неё глаза – влажные, но счастливые, и, смущаясь, прошептала:
– Прости меня, Лагода… Я дура была. Слепая. А Дарьян… – она взглянула на своего мужа, и в её взгляде было столько тепла, что Лагода улыбнулась. – Он ждал. Долго. И я наконец поняла, что это он – моя судьба.
Лагода почувствовала, как тепло разливается по всему телу. Её мир, её семья, её любимые люди – все были здесь. Она искрилась счастьем.
Иванову ночь они встретили у реки, водили хороводы, прыгали через костёр и шептали друг другу самые сокровенные слова. А наутро, когда солнце залило поляну золотом, Гордей взял Лагоду за руку и повёл в малинник – тот самый, где всё началось.
Лагода шла босиком по росистой траве, и лукошко, подаренное Дарьяном, покачивалось у неё в руке. Гордей, одетый в простую рубаху, как когда-то гриднем-чужанином, шёл рядом и смотрел на неё – на её золотые волосы в солнечном свете, на её улыбку, которая теперь всегда была с ним, на её руки, проворно собирающие ягоды. И вдруг, как в тот самый день, сорвал самую крупную ягоду, протянул ей и сказал:
– У-у-у! Сладкая! Что уста девичьи сговорчивые!
Лагода засмеялась – звонко, радостно, свободно. Она взяла ягоду, положила в рот и, чувствуя её кисло-сладкий вкус, тихо повторила:
– Сладкая…
– Сладкая, – эхом отозвался Гордей.
И не разобрать уже было, о чём он – о ягоде или о ней. Да и не важно.
Гордей обнял её, притянул к себе и, коснувшись губами её виска, сказал:
– Я тогда сразу понял: ты не просто княжна. Ты – огонь. Упрямый, колючий, своевольный. Но мне только такой и нужен.
– А я думала, ты – враль-гридень, который всех девок в округе словами сладкими обхаживает, – усмехнулась Лагода.
– Обхаживал, – признался он с озорной усмешкой. – Но ни одна не зацепила. Только ты. С первого взгляда.
– Я так счастлива!
– Мы счастливы, – повторил он, подхватывая её на руки и кружа над малинником. – И это счастье никому не отнять. Ни Богам, ни людям, ни даже судьбе.
Когда Гордей опустил её на землю, Лагода обняла его и тихо сказала:
– Ты знаешь, я ведь тоже тогда, в малиннике, что-то почувствовала. Только не хотела признаваться. Думала, если уступлю – проиграю.
– А теперь?
– Теперь я знаю: настоящая победа – это когда не надо воевать. Когда можно просто быть рядом.
Они стояли, обнявшись, среди зелёных кустов, и солнечный свет пронизывал листву золотыми лучами. А за лесом разгорался новый день – день, в котором больше не было страха, разлук и сомнений.
Только любовь.
Только они.
И малина, которая всегда сладка.
