Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
Глава 10 Ненаглядово
Глава 10 Ненаглядово
Что хорошо, то хорошо; а что лучше, то лучше.
Пословица
Разве думала Лагода, что уже так скоро придётся слово, оброненное Гордею Милорадовичу в ту памятную безумную ночь, сдержать? И седмицы не прошло, а удручённая тягостными мыслями Вышенега ужо тайно держала путь с нею, Оляною да Веселиною в Ненаглядово.
– От дяди Гордея нет вестей? – безрадостно дорóгою пытала Вышенегу заскучавшая Оляна.
Вдова Милорада досадливо покачала головой и прижала к себе Олянку.
Жалость брала Вышенегу: забыл Огнеслав о существовании дочери своей… и матери… и брата рóдного… и чести Милорадовечей!
Внимая «мудрым» советам Безродного, предался открыто старший сын любодеянию[1] . Греховному любодеянию! Не иначе! Ведь чужая невеста, всё одно что жена! ВЛАСТА, бесстыдница, предметом сокрушительной страсти стала для вящего князя!
Стыдóба поглотила терем Милорадовичей!
Но пуще сей беды, Вышенегу печалило безвестие о Гордеюшке. И не одну её печалило…
Как ускакал на рассвете после приезда гостей доброградовых из отцовского дома Гордей Милорадович, так никто его и не видел. Весточка лишь однажды о нём прилетела: добрался Гордей Белокаменки выжженной, лагерем стал у заставы северной, а на недалёкое утро, словно в бездну канул! Одного его в лагере и не досчитались.
Белояр Багреев, топча свою гордость, челом бил к ногам Огнеслава, выпрашивать стал подмогой выступить Гордею Милорадовичу, разыскать его, коли Богу будет угодно.
Токмо тут спасовский князь, раз глянув на мать, своим умом и блеснул: соизволением уважил.
Не стал Белояр откладывать отъезд свой, прямиком рванул к заставе.
Весёла намедни попыталась образумить Властелину, всё без толку. Лагода, хорошо зная Власту, такой мысли не припускалась, лишь укором колола, авось втемяшит срамнице, что грехи любезны доводят до бездны!
– Власта, за что отца срамишь⁈ Как Радомиру в глаза смотреть будешь? Худое худым и кончится!
– Не твоя забота, рыжая! Не смей поучать меня, коль сама супротив отцовой воли идёшь! Думаешь, не знаю, почему хромою назвалась? Бежать хотела в лесу? Ха-ха! Гордей проворнее оказался? Хлебнула⁈ На Огнеслава очёса взметнула! Не бывать тебе его женою! Ты для него, что муха назойливая! Я! Я одна власть над ним имею! МНЕ быть хозяйкою Спасово! Эко! Разжалобить отцом да Запаловым радела!..
– Ну и дрянь же ты, Власта! – не стерпела поруганье отца Лагода.
Властелина ж браниться в ответ не стала, ибо замахнулась на Лагоду.
За малым у лица удержала руку сестры Лада, а переведя гневный дух, как можно спокойно отповедью наградила:
– Глупая, не нужен мне Огнеслав твой могутнейший! Не желаю я притворствовать, как ты, и не желаю быть замужней! Я одним богатством дорожу – БЛАГОДЕНСТВИЕМ[2] ДОБРОГРАДА!
– ОТТОГО речи ведёшь эдакие, что не познала мужа достойного ласки! Без тебя, мой друг, постеля холодна, одеялочко заиндивело, – дразня, пропела искушённая в плотских утехах Власта. – Думала, ТЕБЕ выбирать доведётся мужа из князей именитых⁈ Я СТАРШАЯ, мне и мудрить, кому женою быть!
– За недобрым пойдёшь, на беду набредёшь! Жаль мне тебя, Власта! – устала пререкаться Лагода, смущенная словами сестры порочной.
Так вскорости сёстры младшие и покинули с Вышенегою Спасово, прямиком направляясь в Ненаглядово…
Ненаглядово. Дивный град! Младой. Шумливый, весёлый! Кого не увидишь в его сердце – ярмарочной поляне! Здесь потешников, как звёзд на небе: и при́шлых, и местных. Всем тут рады: лицедеям и чудодеям, канатоходцам и кукловодам, плясунам и певунам, дударям и струнщикам. Всё в нём ново, всё не по-таковски! Да не токмо праздный труд здесь обласкан. Кольми паче ценится в граде сём творение затейников да умельцев. Подаренье их изобретений ненаглядовским кормильцам: землепашцам да скотникам – благость небес!
Терем княжий в Ненаглядово по величине Спасовскому дворцу уступал, благолепием ж – нисколько! Уж дивно приглядный! Замысловатость потолочных сводов, глянец древесных настилов, живописность резных стен – всё глаз изумляет!
Узорчатость стен то сказкой обернётся, то библейскими преданиями. Экий мастер приложил руку! Глаза не отвести от полотен древесных затейливых…
Оляна с гордостью выдала имя одного из резчиков гостьям-сёстрам:
– И дядька мой руку приложил к сим полотнам!
– Гордей Милорадович⁈ – в один голос дивились Светозаровны.
– Он самый!
Мать хозяина чýдного терема лишь всхлипнула, пáмятуя, что Гордеюшка, ейный славный, в беде неведомой.
– Вышенега, не раньте душу свою! – откликнулась первою, на диво, молчаливая Лагода. – Уж тот, кто и мало знает вашего сына младшего, сомненьям не предастся, что небеса наградили его не только искусностью мастеров, но и воинской удалью! Не поддастся он тёмным силам! Себя убережёт, домой вернётся!
– Благодарствую, Лагода, за слова твои утешные! Мать веры в то никогда не обронит, да чует моё сердце, боль томит его тело крепкое, мысли кручинные по капле сокрушают силушку сына. В неволе он, глазами вижу и денно и нощно! Мне молитвы токмо и слагать за здравие его да благоденствие… одной, – вздохнула княгиня, заслуженно ропща на старшего сына.
Одначе заблуждалась Вышенега…
Не одну ночь уж тайно Лагода Дажьбога мольбою о том же истомила. Как узнала, что нет о нём ни слуху ни духу, так и слезницы[3] идолу наполнять.
Совесть замаяла Лагоду, ведь не было в деяниях его к ней худого, благоволил он к ней, невестой готов был назвать… А она-то что же? Своё заладила: «Быть вольною желаю!» Дак душой не кривила княжна: «Доброград родимый оставить навсегда возможно ли?» – мыслила она и ныне.
По приезде, как одной довелось остаться, с теми ж мыслями тяжкими Лагодка с лёгкостью разыскала ненаглядовское капище с новоликими богами, утопающее в зелени прибрежной. Не обманул Гордей: озарялось оно ярким светом завсегда – и солнечным, и ночных светил[4] дивных.
Требу разложила Лагодка, огневище развела, славить рьяно начала отца божьего. Окончив обряд, села подле ног идола, лицом к речной долине. Подставила лицо ветру ласковому и тихо песнь запела:
Ни земли, ни воды, ничего…[5]
Замела метлой белый свет пыль…
И страшиться теперь одного —
Как не стала бы небылью быль,
Как не стала бы быль…
Кто грядет за пургой
Из обители молний,
Тот единственный мог бы проникнуть за край.
Так гряди из-за гор,
Из-за гневного моря,
И у этого мира ее забирай,
И навеки ее забирай.
Коли в жизни далекой другой
Князь серебряный был бы мне мил,
Он ходил бы студеной рекой,
На уздечке бы солнце водил,
На узде золотой…
Кто грядет за пургой
Из обители молний
Тот единственный мог бы проникнуть за край.
Так гряди из-за гор,
Из-за бурного моря,
И у этого мира ее забирай,
И навеки ее —
Забирай! Забирай!
Пропади оно пропадом!
Звенит на ветрах из травы тетива —
Забирай! Забирай!
Крылья вспыхнули золотом,
Да остались в крови рукава…
А за морем на черной скале
Змей серебряный кольца плетет,
Самоцветы горят в серебре,
Змей крылатый желанную ждет,
Он свою нареченную ждет,
Обреченную ждет.
Кто летит за пургой
Из обители молний,
Тот единственный в силах шагнуть через край.
Так гряди из-за гор,
Из-за синего моря,
И у этого мира меня —
Забирай эту ложь,
Горе, нежить и небыль,
Я стеклянный сосуд со свечою внутри;
Мы отвержены – что ж,
Упади же из неба
И у этого мира меня забери,
И навеки меня забери,
Слышишь, в небо меня забери.
Не могла знать Лагода, что песнь её исступлённую подслушивал неусыпный страж – воздыхатель ея[6] – Тихон. Схоронился он неподалёку, в густых зарослях диких груш, молодых берёз да цепкого хмеля.
Как притихла Лагодка, Тихон намерено кашлянул, подав знак, что выйти хочет, показаться.
– Кто здесь прячется? Выходи! – воинственно затребовала раздосадованная княжна.
– Я, Лада! Я ОДИН твою боль разделяю! – наконец обнаружил себя друг отроческих зим.
– Тихон! Как ты здесь оказался⁈ – невольно возликовала Ладка. – Как отец? Добрава? Сёстры меньшие? Чай, из Доброграда ты?
Тихон, радуясь ликованию любушки, заманил её в объятья, дескать, братские.
– Не расставался я доднесь так надолго с тобою, Ладушка! Дай объятьями натешиться!
А как почувствовал, что княжна всё же изворачиваться стала, затараторил:
– Из Доброграда! С поклоном! С наказом: тебя оборонять, как завсегда!
– Тихон, меня и оборонять-то нé от кого, – вздохнула вдруг Лада, – ВЛАСТУ…
– Про то знаю!.. от Любши, – перебил соплеменник.
– И отец знает⁈
– Нет, покудова…
– Не говори ему, Тихон! Не время!
– По мне, самое время, Лагодка! И тебе воротиться пристало бы! Негоже терпеть бесчестье Огнеслава-жениха да Властелины! Ладушка, не узнаешь горя – не узнаешь и радости! Волила ты со спасовскими наследниками судьбы не связывать, так и свершилось! Эх, женихов для вас выбрал Светозар! Один – прелюбодей, другой – горемыка-воин…
– Не смей, Тихон! – наконец выбралась из пут дружеских Лада, – … отца судить, – стыдливо поправила себя княжна.
– Что ж надумала ты? Сидеть и ждать! Ждать, ждать, да всё одно, жданки съесть придётся… Пусть Светозар решает, что в таком разе деять! ЕДЕМ со мною! Ан и Веселину домой доставим!
– Тихон, погоди… – растерялась вдруг Лагода, разумея верность его доводов, а всё же выпалила: – ИВАНОВА ДНЯ ЖДАТЬ БУДЕМ! ИТЬ ОДНИМ БОГАМ ПУТЬ И УКАЗЫВАТЬ ВСЕМ! Запалов да отец, ждать нас будут в Краснодоле на Купала. Коли не одумается Власта к тому времени, гонцом с дурною вестью на земли Радомира последуешь! КАК ВЕЛИТ ОТЕЦ, так и поступим, слово даю!
– А коли одумается срамная? – выразил непокой Тишка.
Лагода скрестила руки на груди, будто пыталась защитить себя от еще большей беды. Стало быть, ЕЙ, не Веселинке ж – птичке певчей, в клетку угодить доведётся. Ей быть спасовской хозяйкою! Ей познать судьбу жены равнодушной да нелю́бой!
* * *
До Купала пять дён оставалось. Пять дён в чýдном, али в чуднóм – всё верно будет сказать, – Ненаглядово! Эвон! А ведь ЗДЕСЬ жизнь кипела, а не в Спасово! ЗДЕСЬ люд пёстрый, вольный и благословенный в заботах да утехах не унывал! ЗДЕСЬ беду встречали не плача, словно в семь лет перебедывали семьдесят семь бед; мудрым словом да верным делом скопом беду гнали со двора. ЗДЕСЬ и радость у каждого одна на всех! Всяк помнил: разделённое горе – половина горя, разделённая радость – двойная радость!
Вышенега маленечко успокоилась: полудюжина бравых молодцов вызвалась к заставе отправиться – Скордяю да Белояру служить в богоугодном деле. Станется, и гонцами воротятся с доброй вестью о князе светлом. Охочих с ними дюже много сыскалось, да не силою рядились взять – смекалкою да прозорливостью.
Бабьё местное поведало гостьям-сёстрам о всякой домашности терема. Дивно, ан прислуживать здесь не заведено было, коли руки, ноги целы у жильца. Всяк работу себе находил по силам аль по нутру. Вечером работа завершалась иль замирала: и стар, и млад торопился к ярмарочной поляне, к потешникам.
В сём граде Веселина снова ожила, запела, заплясала, наперсниц с лёгкостью обрела.
Познала здесь и Лагодка в труде да утехах умиротворение, вот только по вечерам туго приходилось ей – Тихон сызнова прохода не давал. Всё воротиться уговаривал её в Доброград. Тяжко Ладе стало находиться близ Тихона: изменился он будто бы – в глаза без прежней скованности заглядывал, подолгу зá руку держал, речами про родимый град душу выворачивал… Ведь она дом отцов не покидала отроду!
Да и Лагодка изменилась… А всё виною враль-гридень был… Где он был⁈ Неведанье – что может быть его страшнее?
Так дни и летели один за другим.
Пришла пора готовиться к празднованию Ивана Купала.
Власта стояла на своём, и Тихон накануне свят дня отбыл в Краснодол.
[1] ЛЮБОДЕЯ’НИЕ , я, ср. (книжн. устар.). То же, что прелюбодеяние. Нарушение супружеской верности мужем или женой; внебрачная любовная связь.[2] БЛАГОДЕ́НСТВИЕ , -я, ср. Счастливая жизнь; благополучие.[3] СЛЕЗНИ́ЦА , -ы, ж. 1. истор . в Древнем Риме – сосуд , в который собирали слёзы плачущих по покойнику. 2. перен . ирон . слёзная просьба , прошение .[4] СВЕТИ́ЛО , -а, ср. Здесь: Небесное тело, излучающее свет. Светило дня или дневное светило (Солнце). Светило ночи или ночное светило (Луна). Светила ночи или ночные светила (звезды).[5] Группа «Мельница», песня «Обряд». Все мелодии можно найти на моей странице ВК в плейлисте «Злато Светозара». Автор )))[6] Устар. форма местоимения ОНА в р. п . – ЕЯ, ( ср . ЕЁ).
Глава 11 Бесовы происки
Глава 11 Бесовы происки
Оправь бог правого, выдай виноватого!
Пословица
Как отбыл Гордей с зорькой из Спасово, кручинился как никогда.
Омрачала его мысль прозорливая: «Поддался Огнеслав влиянию Безродного, на окаянное душегубство согласие дал – СЖЕЧЬ СВОЁ ЖЕ СЕЛЕНИЕ! И всё для того, чтоб с северянами войну развязать! К рукам прибрать их злато! Мне нынче думу думать, как потушить огонь, зажжённый горе-братом… как Идана из Спасово изгнать… как воротиться живым в свою сторонку, чтоб Огнеслава образумить, лад узреть в вотчине да… сызнова усладиться взглядом Огненной, таким же, каким крайний раз одаривала, таким же неискушённым, затуманенным новизной чувств, что память рьяно бережёт».
– Что делать будем, Гордей? – поинтересовался Скордяй, как только кони их ступили на выжженную землю Белокаменки.
Гордей спешился, прошёлся вдоль ближайших сожжённых изб, поднял из останков крайней разбитый глиняный горшок с обуглившейся пшеницей, высыпал её в ладонь, крепко сжал и развеял над прахом Белокаменки. Свёл скулы и процедил:
– К заставе едем, драгой! К заставе…
У заставы лагерь расположился на ночь. У дальнего бивачного костра примостился Гордей, с ним и Скордяй. Сдержанную от возгласов речь вели они до полуночи.
– Дело рук Огнеслава, значит, – вздохнул Скордяй.
– Его… – безоговорочным тоном отпустил Гордей. – Сомневаться не в чем.
Скордяй промолчал, догадываясь, что Гордей пояснит свою, никак, затею.
– С зорькой никаких распрей с северянами не учинять, не учинять их и на заходе красного! Поставит в вину Огнеслав сию нерешительность, ответ держать будешь, дескать, без него вышнего[1] страшились оплошать…
– Не отваживаюсь спросить, где будешь ТЫ, в сию годину? – всё ещё недоумевал Скордяй.
– Подамся в безвестие, – без излишних эмоций выдал Гордей.
– Подашься в безвестие⁈
– Не вижу пока иного пути, как уберечь от новой сечи Спасово, этак, значит, и Ненаглядово. Огнеслав ждёт моей яри – нападения на северян в пылу отмщения. О ТАКОМ исходе, что я помышляю, он, будем думать, не предполагает, да и Идану надобно время, дабы новую хитрость урядить. Мне час тоже подсобит. Навещу я соседей-северянушек, мирно, тихо. С их князем потолкую о жизни складной да ладной… Не ровен час, выведаю чего алчет душа северянина грозного! Приведу на память жизнь мирских семей обоих княжеств, обделённых скорбью да лишениями. Угощу заманчивым, дельным посулом… Авось, выгоду в том узреют глаза чтимого князя! Сладим – мне в честь, разойдёмся во мнениях о благости своего люда – мне в вечности бесславие. В сторонушку свою также тайно ворочусь… коли доведётся, – ухмыльнулся Гордеюшка, – Счёты с Иданом сведу, Белокаменку припомню…
– Почему один?
– Чтоб уберечь Огнеслава от каких-либо подозрений. Ну и ты, Скордяй, смотри, ни одной живой душе!
– Вышенеге?..
– НИ ОДНОЙ! Пусть простит… ради неё же… Мудри, драгой, как хошь, лицедействуй мне на руку, да брáни междоусобной не учиняй!
– А коли Огнеслав, как и сулил, прискачет сам с мечом в руке⁈
– Уверен, забава-гостья во дворце на какое-то время задержит! Егдá ко всему Безродный ликовать станет от мысли: «Неушто Гордея избылся, сил не прилагая⁈»
– Как вестями обмениваться станем?
– Чрез знахаря Белокаменского, общника[2] твоего.
Помолчали маленько.
– Э-э-эх! – огорчённо вздохнул Скордяй.
– Не стоит сокрушаться, Скордяй! За правого Бог и добрые люди!
Скордяй не удержался, улыбнулся – ЕГО, старца, завсегдáшние слова!
* * *
Как тать растворился Гордей на утро.
У знахаря белокаменского одолжил одёжи непригляднее, запасся краюхой ржаного хлебца и ступил на землю северскую.
Благодарению Богу, странствовать подолгу не пришлось.
Марýна – князя северян, нашёл он на крепостном плацу цветущего града, ближайшего к заставе. Упражнялся Марун с молодцами своими. Засим подначивать стал простолюдинов-ротозеев, переметнувшихся поглазеть на знатных вояк с соседствующей базарной площади, сразиться с ним, живота своего не жалея.
Едва-едва коснулась седина висков коренастого Маруна, посему ратного запалу в нём было, хоть отбавляй. Властитель оный отличался снисходительностью к храбрецам и… нельзя не заметить сие было, болезненной бледностью, хотя меч в руках держал справно (Гордей успел уж полюбоваться с пригорка его ратным мастерством).
О любви князя к смельчакам шепталось скопище тех же самых зевак.
Удальца-сорвиголова не сыскалось средь них – возгласы недовольства прошлись чередой за спиною Гордея, успевшего выбиться ближе к распалённым воякам.
Разочарованный Марун стал вкладывать меч в ножны, один из дружинников держал наготове для него баклагу с водой освежиться.
И вдруг Гордей проронил:
– Дозволь, князь милостивый, позабавить тебя да твоих ратников, меч скрестив с тобою!
Проговорив сие, Гордей с гордостью воеводы на миг распрощался, низко по-холопски поклонился Маруну.
Гóловы дружинников невольно вывернулись в сторону говорящего, чтоб обнадёжить себя мыслею, что бой будет занятным.
– Чужанин⁈ – оглядел первым смельчака здешний князь. – «Дюжий, чёрт чернобородый!» – глаза его запели, несмотря на то, что смоль волос лишь на голове Гордея покоилась, лицо его пóросли не имело. Милорадович не находил прелести в том, чтоб брадой да усами хвастать.
Гордей одобрительно кивнул головою.
– Чай, из ратобóрцев? – дале вопрошал властитель оных земель.
Гордей сызнова не поленился головой махнуть.
– Никак изгнанец[3] , – сам рассудил Марун, разглядывая с головы до пят смельчака. А слегка охладев к чужеземцу, выпалил. – Что ж, обнажай свой меч! Сам вызвался, стало быть, слышал, живот спасти не удастся!
Теперича гул ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ прошелся по разношёрстной толпе, окромя зевак да тунеядцев, в раз разжилась она на лица попригляднее: молочниц, пирожниц[4] , прядильщиц и прочих умелиц-северянок.
Кто и когда от забав эдаких прятал голову под крыло на Руси?
Гордей проворно скинул свой балахон, позаимствованный у знахаря, сверкнул сталью меча, и, широко шагнув, вмиг вырос пред Маруном, всего на пятóк вершков возвышаясь над именитым северянином, одначе уступая в ширине плеч настолько же.
Вроде как, силы равны!
Ну что ж, в бой!
Первый взмах хозяина плаца – и мечи достойно заскрежетали; толпа заохала, заахала…
Устоял чужеземец! В долгу не остался, ловким нападением следом же блеснул. Снова звук встретившегося металла. И снова в сутолоке «Ах!» и «Ох!».
Атака одного, наскок другого… Побренчали так маленько, разгорячились, пора и честь знать – кровушки хоть сколь-нибудь пустить!
Ан нет! Ни один соперник уставу не поддаётся!
Марун противника решил отвлечь, а заодно и поддразнить – бой не прекращая, стал выпытывать, с какой целью путь держал в их княжество храбрец-то:
– Уважь ответом, коль поспеешь! Что привело тебя в мои земли, пришелец?
– Любопытство! Ищу ответ на вопрос: правда ли то, что достославный Марун победителей над собой в ристалищах чествует на пиру?
Не ожидал Марунушка, что всеобщим смехом вознаградиться за удовлетворение своего же любопытства.
– Однако, силён дерзить! – тяжко дыша, подметил здешний князь. – Скажи-ка, а неинтересен ли тебе будет ответ на вопрос: что делает достославный Марун над телами поверженных им в тех же ристалищах?
Сызнова хохот.
Хохот хохотом, а пот с обоих противников уж градом льётся!
Так бес любомудрия ещё немного позабавился с обоими князьями, да покликал иного – беса-кровопийцу. Он скучать не любит, подставил подножку Гордеюшке и давай хихикать, руки потирать. Сейчас чтой-то будет!
И принёс же беду чертяка! Гордеюшка нáземь, а меч Маруна прокáзить – в левое плечо угодил остриём!
Токмо Гордей, вроде как, и ждал сего несчастия… боль с достойной потугой сглотнул, извернулся и, покуда северянин оружия окровавленного хватился, к горлу явойному[5] меч свой и приставил.
«Ах!» – последнее, громкое прокатилось по устам самовидцев[6] .
Зачесали черти затылки от такой расправы. И хамыльк в ближайший коловорот[7] озёрный воду мутить.
А вот дружинники Маруна спохватились, за свои мечи вцепились, намереваясь утихомирить храбреца-наглеца.
Марун властно поднял руку, мол, не вмешиваться никому.
– Величать-то как богатыря, от руки коего придётся мне пасть в чéстном бою?
– Гордей Спасовский!.. дарует тебе жизнь и просит дружбы твоей! За дерзость эдакую пред людом твоим и ты меня прости!
И Гордей, бросив сперва своё оружие к ногам, дружески поклонился пред Маруном. Правой рукой он поспешил зажать кровоточащую рану свою.
А этот самый люд молчал, затаив дыхание. Что ж ответит Марун? Эвон! Из рода Милорадовичей оказался богатырь!
Казалось, вечность прошла, покуда князь северян опять любомудрием потешил:
– Эк! Из Милорадовичей, стало быть! Гм! Не признал!.. Ну, как говорят: «Судьба веселью не помеха!». Кто возразит, что вместо того, чтобы голову ломать, как от праха поверженного избавиться, лучше ладную ендовý вина запрокинуть во честнóм-таки пиру?
Марун коснулся здорового плеча Гордея и с радушием добавил:
– Позабавил, друг! Ай да позабавил! Пойдём! Гостем будешь, сосед! Рану твою прижжём… о надобностях поговорим! Чай, они привели тебя ко мне⁉
– Они! Будь они неладны!
И отправились князья довольные к знатному терему северян.
Повезло Гордею завязать так скоро дружбу с владыкой северской земли. Марун, казалось, презабавным дядькой был. Опрокинуться на спину Гордею не дал – целителей лучших созвал. Лучшим пойлом и яствами стряпух-северянок закормил. Горем-гореваньицем да маетой гостя любезного преисполнился, как и обещал.
Пять дён заполóшных минуло и, благодаря умению Гордея с лёгкостью покорять умы, пособничеством во благо мира князья-соседи навек заручились.
Да кручин в головушке Гордеюшки немало залегло. Теперича С ЭТОЙ бы сладить: как до Идана добраться, счёты с ним свести?
Марун испробовал дельный совет дать:
– Найди слабое место стервятника! И выкури из Спасово шаромыжника да подлеца!
Легко сказать, да трудно сделать!
Знал Гордеюшка о бытии тайной зазнобы Безродного и о дитяти их малом. Эк! И для эдакого шельмеца обожатель завсегда найдётся! Да что ж он, Гордей, сам извергом прослыть готов, ради душонки паршивой⁈
«Нету! Я душегуба лучше голыми руками!..»
По выражению лица Гордея понял Марун, что маху дал – и оплох выправлять:
– Тогда вот что учиним!
[1] ВЫ́ШНИЙ , – яя , – ее . 1. Устар. и трад.-поэт. Одно из значений: высочайший.[2] О́БЩНИК , -а, м. устар. Участник, соучастник; сотрудник, товарищ в работе; одномышленник, одного согласу, веры, убеждений и пр. Общник ученого братства, член, сотрудник (по словарю В. Даля).[3] ИЗГНА́НЕЦ Устар. То же, что ИЗГНА́ННИК , -а, м. Тот, кто находится в изгнании (по словарю В. Даля).[4] ПИРО’ЖНИЦА , ы, ж. Женск . к пирожник. Устар. Тот, кто печет или продает пироги́.[5] ЯВО́ЙНЫЙ . То же, что ЕВО́ЙНЫЙ , ЕВО́НЫЙ. диал . Его, ему принадлежащий (по словарю В. Даля).[6] САМОВИ’ДЕЦ устар . очевидец .[7] КОЛОВОРО́Т , -а, м. То же, что ВОДОВОРО́Т .
