Текст книги "Злато Светозара (СИ)"
Автор книги: Аисс Виал
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
Глава 7 Белым днем
Глава 7 Белым днем
Пьяного речи – трезвого мысли.
Пословица
Скрылись братья из виду, лошади их поначалу недалечко зафыркали, а засим вскоре уж еле и слышно их ржание стало.
Лагода долго терпела неволю князя-жениха, затем умудрилась укусить ему предплечье, что из плена не выпускало.
Ослабил Гордеюшка невольно хватку, рассерчал и тут же решил отпустить строптивицу. «Поглядим, на что у шалой сил ещё хватит! А как свалиться вконец с ног, доставлю в стан, на обоз свалю, Скордяю доверю заштопать Спесивицу Светозаровну!»
С трудом поднялась Лагода на хворую ногу. Скрючилась от боли, огляделась. Нет братьев! Были и нету!
– Тихон… Любша… – несмело протянула дочь Светозара, собирая в кучу глаза. «Бросили, предатели!»
Гордей довольный, улыбается. «Теперь стучи ножкой, дочка княжья, не стучи, а будет всё по-моему!»
– Тихон! – загорланила вдруг Лагода из последних сил (не много их, правда, осталось – до Тихона не долетел призыв).
Гордей шагнул в её сторону, сперва хотел рукою рот зажать, не к чему братьям за неё волноваться, назад вертаться, а затем вдруг впервые увидел в глазах ОГНЕННОЙ страх – и, чёрт его дёрнул! ПОЦЕЛОВАЛ. Протяжно, с нежностью, рукою в волосах её покой выискивая.
Эх, хмель хмельной! И скольким ты не позволил сказать «НЕТ» мгновению сладострастия⁈ Пусть и самым целомудренным, самым верным слову!
Да во хмелю лишь Лагода была! ОНА поддалась предательской слабости! Гордей одновременно и ликовал маленькой победе – ответному, безумно горячему поцелую, и печалился, что княжна дарит его, будучи во власти дурман-зелья, на беду, аль на радость, на века людом славленым! Вспомнит ли она о поцелуе, как придёт в себя? Не устыдится ли своему порыву? Не упрекнёт ли обоих в испытанном блаженстве?
Отпрянул он, пусть и нехотя, первым. СВАЛИТЬСЯ ВЕДЬ С НОГ УЖЕ СЕЙЧАС! Если не от неги, так от пробивающейся боли и изрядной потери крови.
Лагода на грудь голову успела ему обронить, лишь крякнуть что-то собралась и стала сползать по телу Гордея. Милорадович ожидал исхода оного – на руки лихо подхватил и к коню понёс ношу свою ценную.
– Ну, Громушка, принимай раненого! Возражать не станешь, не возил ты ещё в сторону родимую такого благолепного[1] бойца! Ты уж полегче, дружище! Не споткнись!
С трудом водрузил он обмякшую Лагоду, бормочущую себе что-то тихо под нос. Сам примостился позади обыкновенно неугомонной и дернул вожжи:
– Тпру, славный! Неси к стану, дружок! Скоренько да споренько!
Пока путь держал Громушка с седоками к своим, Гордей не скучал, разбирал, что бормочет хмельная полусонная Лагодка:
– Ты, князь Спасовский… и умён, и пригож, и ре… речист, околдовал девок наших, а не пойду за тебя!… Не пойду и всё тут! Чужанин ты мне! И на меня во снах чары свои творишь! Ух! Бесстыдник! Безбожник! Погоди, окаянный, настигнет тебя хула Богов! Не отвертишься! Тогда я и потешусь!.. Ты зачем в батьковом лесу встретился мне? Зачем непокой учинил в голове моей? Вот и сейчас – сплю я, а ты рядом… – Лагода руку правую высоко подняла и, сама не оборачиваясь к спутнику, ощупала лицо его, – нос безупречно прямой, брови смоляные, рот чувственный… сновидение крайнее о том бает. Вот бы не умел ты наяву лобызаться[2] так сладко! Хи-хи! – слетела рука её на прежнее место. – У-у-у! Что ж ногу тянет-то так! – неуклюже попыталась наклониться к увеченной своей голени Лагода, да Гордей придержал ее. Не хватало ещё с коня свалиться обоим!
– Потерпи, Светозаровна! Потерпи, – нашептывал князюшка ей за ушком. А у самого крылья расправились за спиной: не безразличен, стало быть, он ей! Горделивая, признаться не желает даже самой себе! – Не бежала бы от «БЕССТЫДНИКА» сломя голову, беды бы не познала! Может, не так страшен чёрт, как его малюют! Присмотрись ко мне, сладкая! Не чурайся меня, красная! – продолжал шептать князь.
Притихла вдруг Лагодка.
– Даже гласом своим в плен берёшь, враль-гридень! Речь соловьиная! – встряхнула она внезапу головкой. – Да меня не проведёшь, лукавый! – и дальше лопотать: – Вот Тихон довезёт меня до монастыр… или не довезёт? Где Тихон? Ти-и-ихон!
– Тш-ш-ш-ш, милая! Рассеялся как дым Тихон твой! Со мной ты, дивная, МНЕ отцом доверенная! Значит, мне и быть стражем твоим до конца пути!
Удивился Гордей, что ответа не последовало, и почувствовал, как обмякла Светозоровна ещё больше – засопела бедняжка.
Оно и не дивно! Две ночи не спала Лагодка!
– Ну что ж поспи, егоза! Полверсты бы ещё продержаться, не свалиться бы с верного Грома.
Близ стана пришлось бередить едва впавшую в дрёму беглянку:
– Эй! Спесивица Светозаровна, проснись! На месте мы! Сейчас вопросы посыплются.
– Где я? Куда везёшь меня, Спасовский? Почему мы одни?
– О том я и говорю! Не меньше их [вопросов] и от доброградовцев погодя внимать!
– Ох! Как больно! Нога…
– Тш-ш-ш! Вспомнила, кто виною был твоих неудач⁈ Что ж! В последний раз тебе подыгрываю: о постыдном побеге твоём смолчу, но за то плата с тебя мне будет!
– Какая плата⁈
– Узнаешь в своё время! Не робей, своё слово держу – никакой неволи!
Тут навстречу им Белояр Багреев выехал, угрюмый, как всегда, Лагоду очёсами своими синими сверлит. Не по нраву ему была власть Огненной над Гордеем Милорадовичем. Ой, не по нраву! Дорожил он дружбою с Гордеем – братом единокровным[3] . Потому как Гордей – не Огнеслав! Огнеслав не признавал за ними родства, избегал встреч с Белояром, в открытую пренебрегал кровными узами с ним.
– Молчи, Белояр! Спор держала взбалмошная княжна, кто чрез валежину[4] не струсит перескочить! Не струсила! А Любша коня хоронит некогда ретивого.
Кивнул Белояр согласно головою – так тому и быть, и с ними поравнялся.
Понятное дело, как встретили княжну с князем в стане.
Надо признать, переполох и суета на время молву вытеснили средь люда.
Промеж доброградовцев иного толкового целителя, окромя как Лагодки, не оказалось. Посему Скордяй «был несказанно рад» чести такой – латать девку княжьего роду!
– Гордей, искусно не смогу! Не вышивальщица я! – наедине с воспитанником рыкнул Скордяй.
Гордей по плечу похлопал старца:
– А ты изловчись! Преподай урок сопернику своему, – и бросил взгляд на Лагодку. – Чай, и в Ненаглядово чародеи живут!
Стойко и на сей раз держалась Лагода Светозаровна, тепереча пить хмель-воду отказалась, а ложку деревянную в зубах согласилась стискивать, покуда Скордяй стежки клал на потерпевшую ножку.
Гордею хоть и волнительно за неё было, да виду не подавал, поелику[5] рядом не стоял, а раздавал наказы направо и налево: нечего засиживаться на оном месте, путь-дорога ждёт!
Лишь когда изнурённую Лагодку сморило в сон забвенный, Гордей осмелился взглянуть на работу «Ненаглядовского чародея». «Нешто когда-нибудь затянется такая жуткая рана на такой нежной коже?» – опережали мысли одна за другой. – «Постарался Скордяй, воистину, не посрамил! А всё же угораздило девку»!
– Это как же, Гордей Милорадович, Ладе дозволил ты рисковать собою⁈ – упрекнула вдруг Веселина Светозаровна. – Нельзя ей потакать, князь светлый!
– Сам теперь вижу, птичка певчая! – обронил Гордей ласково сестре взволнованной, не выдавая, как и обещал, что в произошедшем виновен не он вовсе был, а проказы Огненной. – Вот себя и корю! Выводы делаю: не схожи вы, сёстры, меж собою, что огонь несговорчивый да вода живительная!
Зацвела от слов жениха-князя Веселинка, больше не корила яго.
Тронулись снова в путь спасовцы с гостями почётными в сторону родимую.
Дорога через дивные взгорья да зелёные долины промеж них была приветливее лесистой. Токмо солнце ясное нещадно палило путников, носы заставляло прятать.
На одной из телег Яринка неустанно держала край простыни, заведомо натянутой над головой спящей Лагоды, дабы от солнца укрыть княжну.
Веселинка радовалась, что позволено ей было, как Власте, лошадь оседлать. Вырвалась вперед отряда конного – и щеголять. Не токмо Лагода езды не боится! Пусть стрелок Весёла и никудышный, а наездница, хоть куда! Уж она с коня не свалиться!
А вот Власта улучила момент вскорости и Милорадовича нагнала, поравнялась и брызнула словами, словно ядом:
– Не обижайся, друг новоявленный, на слова мои! Да то, что Лада согласилась на прогулку с тобою в час рассветный, сказочно! Чай, слова мои были верными? Бежать схотела неугомонная⁈ Что ж ты её покрываешь⁈ Али прикипеть успел к шалой? Опозорилась девка-дура, дак наказание должна схлопотать под стать!
– За предупреждение твоё у врат Доброграда, Властелина Светозаровна, благодарствую! Сомнений в том не имею – ты свою сестру лучше знаешь. Да на этот раз ошиблась ты, свояченица верная! Неужто благообразия и пригожести во мне и толики не находишь⁈ Ан сестра-шалунья нашла и на прогулку согласие дала! – держал отповедь Гордей, сожалея, что приходится малость погрешить против истины.
– Что ты князь! Благолепен, как дьявол! Сам про то знаешь! Да Лагода боится дьявола…
– А ты? – решил убедиться в своих домыслах о Власте Гордей.
Даже глаз не отвела, не закраснелась, только глаза карие ещё темнее стали!
– ОН меня боится!
И на этот раз Гордей врагом не стал разживаться! Ещё успеет…
Терпеливо люд, покинувший Доброград, весь белый день преодолевал путь-дороженьку. Встречались им путники разные, да всё мирные: и богомольцы, и нищеброды, и ветошники[6] , и черноризцы.
На краю одного из окрестных сёл купчик[7] добрый малый уважил доброградовское бабьё разными побрякушками, мужей-попутчиков – хорошим пойлом. А вот оному сельскому алтыннику[8] Белояр нос и примял: всунул ему торбу дырявую скаред. Товар чуть не весь просыпал Белоярушка, поколь до возка дотянул суму прохудившуюся. В исходе Багреев мужиков спесивостью изрядно позабавил, бабам удаль свою молодецкую складно выказал, что петушок красный.
Запаслись в том селении у колодца окраинного водой доброградовцы и спасовцы – и понесли их ноги дале, к торфянику Бесовому.
Лишь к глубокому вечеру путники успели обойти его большую часть той дорогою, что верно топи проходит. И снова довелось им ночлег устроить в одной из низин, окаймленной с нескольких сторон лесистыми взгорьями, редко встречающимися в сём краю.
Эта ночь спокойною выдалась почти для всех привальных. И всё потому, что Лагодку после бивачного ужина охватила незваная лихоманка. Незваная, да предугаданная Скордяем. Он через того же сердобольного купчика в крайнем селении смог приобрести нужный сбор трав для эдакой оказии.
В особливом[9] котелочке воду вскипятил Скордяй, отвар лечебный уготовил и давай отпаивать княжну хворую.
Беда, приключившаяся с Лагодой, истинно не оставляла в покое не только лишь Веселину, вскорости воротившегося Любшу, но, как ни странно, и Власту. Не трудно догадаться, чрезмерную кручину вызвала она у Гордея Милорадовича и поверенных в дела его сердечные дрýгов.
Да увидеть в их глазах тревогу Ладе в эту ночь так и не довелось: под утро лишь с жаром справилась княжна. А засим охватил Лагоду целительный сон.
[1] БЛАГОЛЕ́ПНЫЙ , – ая , – ое ; – пен , – пна , – пно . Устар. Величественно красивый.[2] ЛОБЫЗА́ТЬСЯ , ЛОБЗА́ТЬСЯ – а́юсь , – а́ешься ; несов. Устар. и трад.-поэт. Целоваться.[3] ЕДИНОКРО́ВНЫЙ , – ая , – ое ; – вен , – вна , – вно . Устар. Происходящий от одного отца, но от разных матерей (о детях). Ср. ЕДИНОУТРО́БНЫЙ , – ая , – ое ; – бен , – бна , – бно . Устар. Рожденный той же матерью, но от другого отца. Единоутробные братья.[4] ВАЛЕ́ЖИНА , -ы, ж. Дерево, упавшее на землю.[5] ПОЕЛИ́КУ , союз. Устар. Поскольку, так как, потому что.[6] ВЕТО́ШНИК , -а, м. Устар. Скупщик ветоши, торговец ветошью; тряпичник.[7] КУ́ПЧИК , -а, м. Разг. Купец, обычно молодой.[8] АЛТЫ’ННИК , а, м. (разг. пренебр.). Скупой человек, мелкий торгаш.[9] ОСОБЛИ́ВЫЙ Устар. Отдельный, особый.
Глава 8 На бережку Хладной
Глава 8 На бережку Хладной
В чужую жену чёрт ложку мёду кладёт.
Пословица
Следующий день пожалел путников из Доброграда, избавив от зноя: поначалу облаками кучевыми щедро небо завесил, засим слепым дождиком потешил.
Да вот вечор негаданностью потчевал. Торфяника верста осталась, а здесь давеча ливень землю, не скупясь, напитал: дорога – размытая, вязкая, одним словом скверная, хоть плачь.
Попотеть пришлось всем: и пешим, и всадникам такой дорогою топкою. Благо токмо с версту. Не успели оглянуться, а уже и минули её.
Остановок весь день не делали, ржаными лепешками на ходу крепились, водою колодезной, а то и родниковой утолялись.
И этому дню всё же гожему от заката не скрыться.
Радовался Милорадович, что зорьку доведётся им встречать на бережку Хладной, как замысливалось. К броду каменному привела их торная[1] дорожка. Здесь условлено было, приветит их брат Огнеслав, здесь ночку третью проведут, утром одолеют краснолесье – и вот она для всех спасовцев матушка-земля!
Дорогою длинною днéвною Веселина всё пытала Гордея Милорадовича о земле его родимой. Чем знатна, грешна? Щедра ль, бедна ль? Добра, ан злонравна? До всего ей дело! Ко всему участна! Ай да, княжна! Ай да, сердечная! Ай да, благодушная!
И не ошибался Гордей в доброжелательности и особливой увлечённости Веселинки. Любопытство и её разбирало! Да токмо допрежь[2] наказала ей тайно о том выведать Лагода. Всё она о Спасовской вотчине радела узнать. Ко всему готовою волила быть. И всё потому, что с отчаянием страшилась дружбу свести Лагодка. Ан замысел её побега потерпел неудачу, Тихон со спокойной совестью пустился наутёк, своё же здравье каверзничает, а мысли чудны́е о вражине в плен пытаются захватить. Виной эдаким мыслям смятение стало. Как же Гордей воротил её и́з лесу в стан путников из Доброграда? Память девичья с ней злую шутку играла: всё непроглядной завесой скрыла о том часе позорном. Лишь воображение (как ей казалось!) назойливо рисовало одну и ту же картинку постыдную: будто бы она во хмелю в уста поцеловать себя позволила князю! К тому же голосок внутренний безжалостно потешался над ней, шептал: «Ты уверена, что ВИДÉНИЕ ЭТО – дело рук твоего неуёмного воображения, а не верной памяти?»
И тогда оскорблённый сомнением разум княжны кричал: «Раз так! Держитесь, мужи велие! Не всё вам судьбы решать! За мной выбор обещал батька – так я его и учиню! Огнеславу во всеуслышание предпочтение и выкажу! Да только ОН всем обедню и испортит[3] ! Сам от меня откажется! Отцу вернёт! Всё для этого содею!»
Весь путь, аж до бережков Хладной, Лагода намеренно не замечала князя. И как завидит его близ своего возка, тень напускала, мол, почивать давеча надумала.
Гордей и тут милость проявил – при дворовых девичьему замешательству не дал перерасти в стыд. А, завидев издалека, как Лагода негромкую речь Веселины Светозаровны вдумчиво слушает чуть погодя от беседы с ним, смекнул, в чём тут дело. А ведь о Ненаглядово и слова не выпытала Веселина!
«Не познакомившись с Огнеславом, выбор творишь, Строптивица Светозаровна⁈ Скверну самой себе готовишь, лишь бы не признать, что в мыслях твоих мятежный огонь сладострастия разбужен ВСТРЕЧЕЙ СО МНОЙ? Почему разум твой светлый не дает возможности взволнованному сердцу молвить? Как долго он будет упрямствовать? Одной тебе знать! Кротостью духа с рождения я был обделён, княжна, да нещадная воинская выучка долготерпением подкуёт! Затеяла ты игру, ОГНЕННАЯ! Что ж, водить[4] тебе я сам позволил… А ПРОИГРАТЬ ВСЁ ОДНО ТЕБЕ ПРИДЁТСЯ, СЛАДКАЯ!» – торжествовал в мыслях не знающий доколе поражений Гордей.
Не успели подопечные доброградовцы Гордея начать переходить брод речной, как на противоположной стороне его показались первые всадники личной дружины Огнеслава, с ним же во главе. Засим остальные его ратники подоспели. Все они, спешившись, принялись подсоблять в переправе гостей долгожданных, важных.
Пресловутому Огнеславу пришлось достойно выдержать взгляды на себе пытливые, оценивающие незнакомцев из Доброграда. Он знал: осанка его величавая, седина благородная, да речь склáдная, сдержанная лучшим образом представят его.
Как добрались все путники правобережья реки Хладная, Огнеславу всё же пришлось церемонно представиться и поприветствовать гостей:
– Приветствую всех вас, уроженцев славного Доброграда, на своей радушной вотчине! Надеюсь, мои старания позволят вам проникнуться к земле сей с первых же дней такой же теплотой душевной, какую испытывает к ней каждый спасовец! Чтобы ступить на шумные улицы града моего и отдохнуть в тени его дворца нам осталось с рассветом преодолеть этот красный бор. К полудню, думаю, завершим путь.
Закончив свою приветственную речь, он склонил услужливо голову и стал ожидать, когда родной брат наконец-то представит ему его невесту.
Гордей незамедлительно удовлетворил любопытство старшего брата, тем самым не раз удивив его:
– Огнеслав, рад видеть тебя снова! – час объятий дружеских братских на миг прервал Гордея. – Позволь, представить тебе лучезарных дочерей Светозара Всеволодовича! ВЛАСТЕЛИНА – старшая дочь-красавица!
Глаза Огнеслава загорелись, не мог он скрыть восторга своего! «Вот она – невеста моя! Искра дерзости во взоре, печать мудрости на челе… кровь с молоком девка!» – одобрительно кричали глаза его.
– СОПРОВОЖДАЕТ Властелина Светозаровна сестёр своих, невест спасовских, И ДЕРЖИТ ПУТЬ через наши земли к жениху своему – Радомиру Запалову! – поспешно прояснил Гордей причину присутствия Власты, дабы не помыслил Огнеслав всякой нескладицы[5] .
Не выдал Огнеслав Милорадович внутреннего разочарования от громоподобных слов Гордея, слушал и дальше, востро внемля. Невест⁈ Не ослышался ли он⁈
– А вот и невесты наши с тобой! ЛАГОДА – гордость Светозара! ВЕСЕЛИНА – солнце Доброграда! Слово дал я их чтимому отцу: сами чаровницы выберут себе мужей из рода Милорадовичей! Прошу одобрить моё решение, брат!
Ан не услышал Гордей одобрительных слов Огнеслава-князя, а лишь увидел задумчивый кивок старшего брата и взгляд его, прилежно изучающий невест златокудрых.
Благолепны и эти дéвицы, что кривить душой, на отца кольми паче схожи старшей. Да взгляд его величавый, что змея, на старшую из княжон сам и переполз! ВЛАСТЕЛИНА! Имя славное, звучное! Не эдакое ль имя гоже носить жене Огнеслава Спасовского⁈
Младшей из сестёр, Веселине чтой-то боязно стало, вид в эту минуту старшего Милорадовича напомнил ей всё то дурное, что о князе молвили в Доброграде.
Власте внимание очей таких достославных голову вскружило, прыти в норове подбавило, лицо румянцем приукрасило.
Лагоде ж, напротив, растеряться и невольно побледнеть довелось, при виде эдакого откровенного проявления интереса Огнеслава Спасовского к сестре её старшей.
«Огнеслав треклятый! Не искала б я твоего расположения, коли б не жаждала пуще жизни полнокровной вернуться к отцу дéвицею вольною! Не нужны мне твои восторги, дворцы, богатства, слава! Не потерплю я мужа, что открыто за другими волочи́ться станет, тем паче за сестрой рóдной! Да чтоб добиться своей цели, готова я, князь презренный, на время поступиться гордостью!» – промелькнули сие мысли в голове Лагодки, что молнии ярые, а на лице – вёдро, и улыбка всё прелестнее цветёт.
– Наслышаны мы, доброградовцы, о гостеприимстве князя Спасовского, отца земель благодатных! – Лагодка учтиво, изящно, как позволяла её искалеченная раною нога, поклонилась Огнеславу. Она заупрямилась и после тяжкой переправы – не возжелала, восседая на возке, слыть увеченною. Поэтому стояла как величавая березка перед вящим[6] князем. – Будьте покойны, Огнеслав Милорадович, каждый из нас желаньем горит скорее добраться до врат вашего прославленного града и укрыться от нещадно палящего солнца в тени его главного дворца!
Да не знала Лагода, что слова её елейные не возымели на Огнеслава должного впечатления. Он тайно ожидал услышать речи приглянувшейся Властелины. Посему в голове его мелькнул мысленный упрёк Лагоде: «Чай не старшая, чтоб первой речи весть!». Но все любопытные увидели лишь учтивый кивок Огнеслава в её сторону.
Только Гордей, хорошо зная повадки брата своего, проникся сочувствием к Лагоде. Драгоценное внимание «Гордости Светозара» явно было отвержено, отчего ему миролюбиво и игриво пришлось произнести:
– Понеже[7] до крыльца княжьего терема еще не близко, позвольте девицы показать вам красу и гостеприимство правобережья Хладной! Пусть кашевары, радёхонькие подвозу брáшна[8] , покуда хлопотами уважат к вечере[9] , раз зорьку здесь доведётся нам встретить.
И жестом Гордей пригласил трёх сестёр окинуть взором благолепие здешних берегов, в сумеречной мгле утонувших. Вытянутые перста его поманили на гордость речную – прибрежные каменные валуны-великаны, усердно обточенные водою. Ежели взобраться на них, то их расположение позволяло узреть дивной красоты излучину быстротечной реки, в сей час всю в догорающем зареве и, искони охраняемой с левобережья могучими стенами заболоченного леса, с правобережья – высоченным бором.
Взглядом Огнеслав похвалил брата за смекалку и незамедлительно поравнялся с Властелиною, чтобы держать с этой прелестницею путь к величественным замшелым валунам да ласкать свой слух приятною беседою с чарующею незнакомкой.
Явное предпочтение Огнеслава, оказываемое старшой из сестёр, заставило хмуриться Гордея. Негоже на чужой каравай рот разевать! Не к лицу это любому из роду Милорадовичей! Токмо доведется с глазу на глаз остаться – от объяснений с ним не скрыться Огнеславу! Пресечь на корню неладное должно!
А доколе на помощь Гордей призвал безмолвно, лишь глазами, Белояра, и догадливому Багрееву пришлось составить компанию всё ещё встревоженной и оставленной также без внимания Огнеславого Веселинке.
Сам же Гордей подошёл вплотную к Лагоде, намеревавшейся упрямо следовать за Огнеславом и Властой. Она уже делала свои первые шаги, превозмогая боль от раны и борясь с неловкостью, от того что новая её затея, похоже, снова грозила провалиться. Как только Лада встретила Гордея Милорадовича вопросительным и пренебрежительным взглядом, он шепнул ей:
– То, что я сделаю сейчас, сладкая, чести у тебя не отнимет, но если ты, заголосив, посчитаешь по-иному, я наглядно покажу тебе, что её навек запятнает…
В памяти он воскресил сладкое знакомство их уст, никем тогда в Негодном лесу не зримое.
И не дав Ладе опомниться, подхватил её на руки и понёс, ровно пушинку, вслед за своими братьями и её сёстрами.
Сдержалась Лагодка, голосить не стала, не в угоду Гордею-князю, а с единою целью – своего добиться: Огнеславу приглянуться. Да так приглянуться, чтобы шёлковым стал, ягнёнком за ней следовал, подчинился каждой её воли! Не нынче-завтра уж!
* * *
Тих вечор у костров догорающих. Воздух свеж речной, хвойный дух нещадный – пьянит. Покуда ночь грядущая заплутала на другом берегу, меж привальных беседа оживлённо, ладно льётся.
Это братья Милорадовичи встретились. Есть им о чём речи-то вести: Спасово – княжество знатное, немалое, Ненаглядово – млáдое да уже славное! Есть чем перед невестами гордиться да хвастать! Есть чем каждому завлечь хозяйку ко свомý двору!
Лишь Белояр Багреев невесел, у него княжества нет, невесты ему именитой не сыскать, хоть и сам слыл Милорадовичем от роду. Скордяй, почитающий единокровного брата воспитанника своего, о кручине Белояра догадывался и один украдкой пытался разогнать тоску-печаль его.
Непривычно тихою была сего вечера и Весёлка, если и вступала в разговор, то вопросы задавала лишь сёстрам иль Гордею.
Огнеслав не хуже Гордея увлечь беседою мог, да о чём бы он речь не вёл, на беду Лагоды, всё от Властелины глаз князь не отводил, любовался ею и сам выглядел фертом[10] .
Как бы невольно ни расхваливали своё правление княжествами братья Милорадовичи, Лагоде было что возразить и в пример поставить отца родного.
А как затронули князья-братья в разговоре ратные дела своих княжеств, Лагода уши навострила ещё пуще, авось знание таковское пригодится.
– Гордей, ненаглядовский гонец с земель северных прибыл.
– Вести добрые?
– Вести скверные!!! И тебе о том известно и доднесь[11] было, Безродный говорит! Как понимать сие⁈
Впервые Огнеслав позволил себе изъясняться с братом самовластным голосом, будучи не наедине.
О том Лагода знать не могла, и в душе радовалась, что Огнеслав властвовал над вралем-гриднем. Ведь слухи меж спутников-спасовцев ходили, что истое владычество над Спасово и Ненаглядово в руках младшего Милорадовича хоронилось.
Раздражённость старшего брата не столько напугала Гордея, сколько впервые расхолодила его чувства к Огнеславу.
– Безродный Идан… солгать тебе не может, это каждый знает. Верой и правдой он служит тебе дольше, чем я, – нескрываемая ирония невольно прозвучала в словах на вид спокойного Гордея. – А как понимать сие? Думаю, Идан и здесь верный совет тебе дал!
Огнеслава, как ни странно, будто бы порадовал ответ брата, тем не менее нельзя было отрицать, что днесь чёрная кошка уж пробежала меж братьями.
Кошка пробежала, ночь – налетела, темнотой упав на всех путников плотным пологом и загасив насовсем еще недавно тлеющие костры.
Привальные започивали. Едва не до зорьки лишь Огнеслав и Гордей толковать продолжали, поодаль от всех спящих, всё на тех же исполинских валунах.
– Гордей, что за блажь тебе в голову ударила? Жениться… ты? Я давеча, накануне твоего отъезда, уговаривал тебя поддержать на деле мировую со Светозаром и всё без толку! Нам союзники сего дня кольми паче нужны! А теперь ТЫ диви́шь меня своим решением!
– САМ диви́ться не перестаю! И кривить душой не стану, брат! В разладе я нынче с нею [душою]! Поскольку пленила её одна из дочерей Светозара! На беду аль на радость – одному Богу известно!
– Коя из них? – стал любопытствовать Огнеслав, не припоминая, чтобы за вечер Гордей отдавал кому-либо из невест явное предпочтение. Ко всем он был, как всегда к девкам, вельми учтив и доброжелателен.
– Не должен я говорить её имя тебе! Не хочу твоей милости и потачек, брат! Уж прости! Хочу за время, что отведено нам для знакомства с невестами, прийтись ей пó сердцу! Разве что, сам разгадаешь зазнобу мою… Но даю слово, брат, что кого бы она ни выбрала в мужья, относиться к ней стану в равной степени благодарно и почтительно! От тебя того же прошу!
– Недоволен я, Гордей, тобою! Что за игру ты затеял и меня в неё вовлёк! Дал девкам волю – ВЫБИРАТЬ МУЖЕЙ!
– Прости, Огнеслав! Не моя вина в том, что ты принял решение остаться в Спасово, покуда я ездил в Доброград. Нет её и в том, что старшая дочь Светозара загодя была обещана другому! Я дал слово их отцу! Надеюсь, мысли у тебя – нарушить его – не возникнет!
–Я слово дал, ноне[12]ТЫ … Значит, ЗА ДЕВКАМИ дело стало… – задумчиво протянул Огнеслав, подбородок седовласый потирая. – Бог с ними, с бабами! Голову ломать! Доведётся ли подержаться за них, когда северяне скверну готовят! Я вот, что думаю: первыми надо бой дать! Чтоб не на нашей земле воронов кормить! Хватит добронравными выставляться! Кладовые да скрыни[13] гоже справно пополнить! А потом и о наследниках поговорим!
Не по себе Гордею стало! Не Огнеслава он речи слышал, а будто Идана Безродного! Змей! Где ж он взялся, поганец? Как ему удалось за столь короткое время Огнеславом в полную силу завертеть?
Если Огнеславу в эту ночку тёмную хоть и недолгие, но спокойные сны посчастливилось видеть, Гордею ж – довелось дремоту с кошмарами ЯРО отгонять.
[1] ТÓРНЫЙ Устар. Наезженный, утоптанный, гладкий, ровный (о дороге, пути).[2] ДОПРЕ́ЖЬ Устар. Прежде, раньше.[3] Испортить (всю) обедню кому – фраз. Очень мешать в чём-либо, вредить как-либо. Спутать планы.[4] ВОДИ́ТЬ , вожу́ , во́дишь ; несов. Здесь. перех. Одно из значений: В подвижных играх выполнять особые обязанности согласно правилам игры. Быть ведущим в игре.[5] НЕСКЛА́ДИЦА , -ы, ж. Разг. Что-н. нескладное, лишенное толку, чепуха.[6] ВЯ́ЩИЙ , – ая , – ее . Книжн. устар. Больший, более сильный. Здесь: перен . о людях старейший , богатейший, знатнейший.[7] ПОНЕ́ЖЕ , союз. Устар. Потому что, так как.[8] БРÁШНО. Устар . еда, пища; угощение.[9] ВЕ’ЧЕРЯ , и, ж. Устар. Ужин. вечерняя трапеза .[10] ФЕРТ , -а, м. 1. Старое название буквы «ф». 2. Пренебр. Молодцеватый, щеголеватый и развязный, самодовольный человек. Это что ещё за ф. выискался? Ходит тут к соседке ф. один. Одеться, вырядиться фертом. Выглядеть , глядеть фертом . Ходить, шагать фертом. в зн. нареч. (2 зн.).[11] ДОДНЕ́СЬ , нареч. Устар. До сего дня, до сих пор.[12] НО́НЕ , нареч. Устар. и обл. То же, что нынче .[13] СКРЫ́НЯ , -и, ж. Устар. и обл. Сундук.
