Текст книги "Я тебе не враг (СИ)"
Автор книги: Агата Чернышова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Глава 11
Семён мне нравился, с ним был весело, но пока я не допускала его до тела.
С моего последнего секса с Ледовским прошло четыре месяца, а тело помнило те прикосновения. И когда Семён меня целовал, когда проводил рукой по талии, спускаясь к ягодице, это вызвало желание немедленно всё прекратить.
Ощущение неправильности происходящего. Треснувшего зеркала. Если им продолжать пользоваться, это приведёт к несчастью, так говорят.
И я мямлила, что пока не готова. Отец, который знал родителей Семёна, наверняка намекнул, что я ещё девственница, вот кавалер и не настаивал сильно.
Все как-то разом решили, что через полгода мы съедемся, а через год поженимся, и я засяду дома рожать детишек.
– Ты всё решил за меня, – говорила я каждый раз, и он каждый раз недоумённо поднимал брови.
– Я же мужчина, это моя роль, детка.
Это его «детка» выбешивало. Сам он мне не был противен, с ним было интересно, и целоваться умел, но всё же мне не хотелось бы пока сближаться. Просыпаться в одной постели. Быть привязанной к нему.
Впрочем, я уже решила, что пора переходить в другую плоскость. Сегодня после театра я приглашу его к себе на «чашку чая». Раздвину ноги и позволю себя трахнуть. Просто потому, что пора.
Потому что я устала от навязчивых воспоминаний. От иллюзий, что Ледовский всё время следит за мной, от надежды, что однажды он позвонит и спросит, как у меня дела.
Перевёл же мне деньги, которые отец отдал ему в качестве выкупа!
Я тешила себя мыслью, что между нами что-то промелькнула. Наивная дура! Меня просто использовали как подстилку и выбросили, вытерев ноги. Носовой платок, блин, вот кто я для Ледовского! Кем была!
Он уже и думать забыл обо мне. А мне пора сделать то же самое, а не хранить ему дурацкую верность!
Так я думала и, собираясь на вечер, надела красивое сексапильное бельё, надушилась особым парфюмом, выбрала белое узкое платье на тонких бретельках и пообещала себе, что буду давать авансы Семёну, чтобы вся затея не пошла прахом.
Хватит ему справлять нужду в ночных клубах, пора и мне доставить удовольствие.
А если не получится? Если тебе не понравится?
Тогда я найду третьего. Четвёртого, пятого, но изживу телесную память о прикосновении того, первого.
Увидев меня, Семён довольно улыбнулся.
– Может, не поедем никуда? – прошептал он, целуя меня в шею. Я чувствовала его возбуждение, но вот так сдаваться не хотелось. Я инстинктивно отодвигала тот момент, когда ломаться больше будет нельзя.
– Я так ждала этот спектакль. Ты обещал, – мурлыкала я ласковой кошечкой, и он снова принялся гладить меня по спине, спускаясь всё ниже. – Остановись!
Получилось слишком резко, согласна.
И всё же сработало. Семён хмыкнул и подал мне руку.
В театре для нас была заготовлена ложа на двоих. Я уже подозревала, что мне не дадут посмотреть представление на сцене, а будут лапать, и сразу сказала, что в таком случае просто уйду.
– Я понимаю. Ты боишься?
Намекает, что у меня впервые, и будет нежным.
И всё же это были слова. Я уже чувствовала, что должна этому мужчине. Пусть трахнет меня хотя бы раз, а там будет видно.
Прозвенел третий звонок, и свет в зале погас.
Тут же рука Семёна легла на моё колено, и я вздрогнула. В темноте так легко ошибиться. Закрыть глаза, представить, что это тот, другой, что нет никакого Семёна, которому я задолжала ночь любви, я уже перемотала это обратно и снова оказалась в комнате-клетке. И сейчас снова отдамся Ледовскому в первый раз.
Почувствую его запах и горячее дыхание возле шеи.
Нет, это не его запах и не его дыхание.
– Ты такая сладкая, Лиза! Так бы и проглотил целиком, – он коснулся языком кожи на шеи, и мне захотелось отодвинуться, но я заставила себя остаться на месте.
Нет, ничего у нас не получится. Не с ним.
– Ты не слишком торопишься?
– Шутишь? Я уже месяц о тебе мечтаю.
Месяц! Что такое месяц! Я старомодна.
– Давай здесь, детка, нас никто не увидит, – рука Семёна скользнула под платье и прошлась по внутренней поверхности бедра. Я сжала ноги. – Расслабься!
– Не могу, на нас смотрят!
– Никто не смотрит, все заняты собой.
Он был прав. И он держал руку между моих сжатых ног, а я мысленно молила, чтобы сейчас что-то случилось, и всё это оборвалось.
Пальцы Семёна оглаживали бугорок клитора через тонкую ткань трусиков, и мне сделалось жарко. Возможно, он прав. Лечь на пол под стульями, раздвинуть ноги и закрыть тему, но мне было противно. Я не шлюха, пусть некоторое время назад так о себе и думала.
Меня нельзя трахнуть между делом. Между двумя театральными актами устроить половой «по-быстрому». Это как справить нужду в общественный унитаз.
– Убери руку, или я уйду! – прошипела я.
Но он закрыл мне рот поцелуем. Целоваться Семён умел, руку убрал, и я позволила впиться в свой рот, постаравшись расслабиться. Он был мне приятен? Когда мы целовались, когда я чувствовала нежные прикосновения его языка к своему, мне нравилось.
– Ты сводишь меня с ума, детка!
Свожу, а ты меня – нет! Что-то между нами было неправильное. Гадкое, как мокрая после дождя скамейка в парке.
– Перестань, пожалуйста! – сказала я тихо, но твёрдо, оттолкнув его снова. Легонько, чтобы не привлекать внимания.
Дура я, надо было настоять на местах в партере, сейчас бы этого не было. Или отдаться ему до выхода, ещё дома.
Телефон брякнул сообщением.
– Пусти, дай посмотреть!
– Это так срочно?
Ирония в его голосе и какая-то скрытая злость заставили напрячься.
– Может, и да. С работы или отец.
Упоминание об отце заставили его отодвинуться скорее, чем все мои жалкие потуги ранее.
«Немедленно выходи в коридор, первый поворот налево. Я жду».
Без подписи, с неизвестного номера, но сердце заколотилось так, что в глазах потемнело.
– Что с тобой, Лиза?
– Мне надо выйти ненадолго.
– Я с тобой.
– Ну уж нет! Я одна. Мне надо выйти отдышаться, а не трахаться! – бросила я ему в лицо и, не дожидаясь ответа, выскользнула в дверь, сжимая сумочку и телефон.
Что, если это ошибка, сообщение предназначалось не мне? А сердце всё стучало, хотело верить в чудеса. И ноги не сгибались, меня пошатывало. Ладони сделались сухими и холодными.
В коридоре, покрытом красной ковровой дорожкой, было тихо. Мимо прошла девочка в униформе театра и странно на меня посмотрела. Наверное, выгляжу я так себе. С растёкшейся помадой, как Соня, мачеха, во времена её работы в эскорте. Она бы не ломалась вовсе, а мне не к чему терпеть то, что не нравится.
Никогда не курила, а сейчас подумала, что с удовольствием бы затянулась сигареткой.
Вечер был безнадёжно испорчен. Что я стою тут и выжидаю? Посмотрела на экран телефона, но он молчал.
Первый поворот налево? Кажется, там указатель, ведущий в женский туалет. Правильно, приведу себя в порядок, пока Семён вслед за мной не вышел, и уеду на такси домой. Не сегодня, мой несостоявшийся любовник!
И всё же перед самым поворотом я остановилась, будто собиралась сделать шаг в неизвестное. И тут же себя мысленно обругала: дурочка ты, всё это шутка или ошибка.
Вся моя надежда – сплошная ошибка и рана, которую ты сама старательно ковыряешь палочкой. Боишься, что затянется.
И ты забудешь его лицо. Его прикосновения. Но не хочешь забыть.
Я покачала головой, усмехнулась и повернула за угол, где столкнулась лицом к лицу с Ледовским.
11.1
Он не дал мне время сообразить и сказать что-либо, схватил за запястье и повёл в мужской туалет.
А я молчала. И позволяла ему это. Кровь прилила к щекам, я уже понимала, что ничего не скажу, пока он сам не объяснится. Впрочем, он не собирался.
Толкнул дверь и увлёк меня за собой.
– Что вы делаете? – выдохнула я с какой-то тупой растерянностью.
– А ты?
Дверь закрылась, но в любой момент кто-то мог войти.
– Я? Пришла в театр, – наконец, решилась посмотреть в его холодные, полные немой ярости глаза. Я так долго его не видела, и так долго мечтала увидеть, что не могла поверить, что всё это происходит наяву.
– Я видел.
Он резко развернул меня к себе и прижал спиной к стене между умывальником и сушилкой. Сумочка полетела на пол, вслед за мобильником. Наверное, разбился, но сейчас мне было это даже на руку.
– Сюда кто-то войдёт, – выдохнула я, когда он, держа меня за запястья, принялся целовать мой рот.
– Не войдёт, – коротко ответил он и продолжил. Его губы, мягкие, властные, его язык обследовали мой рот, и я подалась навстречу, чувствуя, что сейчас упаду. Свет сделался приглушённым, или это у меня потемнело в глазах?
У меня под ногами разверзлась пропасть, и всё, что меня удерживает на краю, это его руки, его рот, его жаркие, пьянящие поцелуи, оставляющие на коже шеи следы. Печати, тавро, как клеймят животных, чтобы сразу знать, кому они принадлежат.
Я чувствовала себя бабочкой, раскинувшей крылья, её вот-вот пригвоздят булавкой к доске, а она и не делает попыток улететь. Она глупая, как и я. А он будет стоять надо мной и смотреть, поместит под стекло, чтобы доставать время от времени и любоваться безупречностью линий и чистотой цвета крыльев. Или он разочаруется во мне и отпустит на волю?
Голова горела огнём, я едва ли соображала, что со мной происходят. Плыла по реке наслаждений, предвкушая самое главное.
Мои руки давно стали свободны, но эта свобода нужна была лишь затем, чтобы обнимать его, прижиматься и дрожать.
– Кто он тебе? – последовал вопрос. Хлёсткий, холодный, как удар плети.
– Никто, – прошептала я, чувствуя, как его рука спускает бретельку платья, освобождает грудь из-под тонкого бюстгальтера и принимается выкручиваться сосок. Я вздрагиваю, ойкаю от боли и испуга, но вскоре привыкаю к ласке, и теперь она больше не кажется мне наказанием.
Он смотрит мне в глаза, заставляет не отводить взгляд, и я выдыхаю:
– Я не была с ним.
– Врёшь!
– Не была. Я ни с кем не была, кроме тебя.
Почему-то мне хочется, чтобы он не поверил. Какая-то часть меня, где ещё осталась гордость, жаждет избавиться от его плена. А другая, напротив, хочет заискивать. Опуститься на колени и приняться отсасывать ему, чтобы доставить удовольствие и выказать покорность. И вторая часть вот-вот победит, но я этого пока не желаю.
– Но хотела быть с ним сегодня.
В его глазах на дне бездны появился огонь. Я подумала, что сейчас он меня ударит, тогда будет кончено наверняка. Я убегу, прикрывая разбитую губу и надежды, и больше не оглянусь. С этим безумием, с этим моим урчанием похотливой кошки пока кончать.
Пора кончать, смешно!
А если пристрелит? Плевать, зато не буду мучиться дальше, когда он уйдёт.
– Почему?
Его поцелуи вдруг сделались мягкими, а рука, державшая меня за шею, вдруг превратилась в длань в мягкой перчатке.
– Почему, Лиза?
Я чуть не расплакалась. Глупо, наверное.
Стою, прижатая к кафелю, и мне совсем не холодно, хотя платье спущено до пояса и задрано до ягодиц. Его рука, другая, шарит у меня между ног, и я теку от возбуждения. Я горю в огне, а он всё тянет. Хочет, чтобы я просила?
Ладно!
– Потому что хотела забыть тебя.
– Думаешь, это работает?
И снова спросил, почти ласково, так взрослый говорит с ребёнком, который пока не в силах понять нечто простое для сильных и крепких, и сложное для маленьких и слабых.
Я чувствую, как его член упирается в мой пах, и хочу скорее нанизаться на него, еле сдерживаюсь, чтобы не стонать.
Он отпустил мою шею, резким движением подхватил меня под бёдра и подсадил на мраморную полку с умывальниками.
Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза, а потом снова принялись целоваться. Я больше себя не сдерживала, я больше не хотела его ухода, сейчас он принадлежал мне, а я ему, и этого достаточно. Пока достаточно.
– Это не работает так, – усмехнулся он мне в шею и чуть сильнее прикусил за мочку уха.
Я вскрикнула, раздвинула ноги шире и приняла его член в себя. Сегодня в нашем соитии не было жертвы и палача, мы сношались как кролики, его руки обследовали моё тело и на этот раз делали это по-хозяйски смело, не заботясь о том, чтобы не причинить мне боль. Я догадывалась, что он хочет оставить синяки на моём теле, и мне это было приятно.
Я давно перестала бояться, что кто-нибудь войдёт, мне стало всё равно, даже если сам Семён увидит нас, я плыла на облаке и горела в Аду, пока оргазм не накрыл меня, заставив откинуться на вытянутых руках и прокричать его имя. Его член продолжал двигаться во мне, а у меня не было сил, я вдруг превратилась в обмякшую куклу, содрогающуюся от каждой его фрикции.
Но это было приятно, видеть его таким. Разгорячённым, зависящим от меня.
– Встань на колени, – прорычал он. Резко вышел и рывком дёрнул меня за руку.
Я подчинилась. Отныне я всегда буду подчиняться ему в этом. Большего я не попрошу.
Его член пах нами обоими, – я принялась посасывать его, чувствуя вкус собственных соков на губах. Но он хотел большего.
Обхватил мою голову руками и принялся насаживать её на свой мужской орган. Мне казалось, что я сейчас задохнусь, но терпела, находя и в этом какую-то мстительную радость.
Проглотила солёную жидкость, он всё кончал мне в рот, я почувствовала, как струйка спермы потекла и упала мне на обнажённую грудь, и я продолжала глотать, пока не выпила всё до капли.
Наконец, он отстранился. Его член всё ещё покачивался перед моим лицом, такой же большой и красивый, каким я его помнила. И вот всё было кончено. Я дотянулась до валяющейся сумочки и достала влажную салфетку. Молча вытерла грудь, губы и подняла на него глаза, всё так же сидя на коленях.
Он был моим мужчиной. На сегодняшний вечер я была его женщиной, и уже никто не сможет этого изменить.
Он усмехнулся устало, уже совсем оправился и выглядел с иголочки, ничто в нём не напоминало охотника, догнавшего жертву. Кроме привкуса на моих губах.
Он протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его. Встала и подошла к зеркалу, пытаясь привести себя в порядок, видя, что он наблюдает за мной, и мне это тоже нравилось. Я специально не торопилась, поправляла причёску, макияж.
И мы были одни.
– Я позаботился, чтобы нам не мешали, – кивнул он, будто прочитал мысли.
Я лишь слабо улыбнулась. Можно было спросить его о Милане, но не стала портить себе вечер упоминанием его другой женщины. Мы как параллельные прямые, не пересечёмся.
И она снова сейчас уйдёт, и, возможно, больше мы не встретимся. Но я в это не верила.
– Тебе пора, – сказал он. – Возле театра ждёт такси. Я провожу.
– Конечно.
И больше ни слова. Мы шли рядом, как едва знакомые, он держал руки в карманах брюк, и я украдкой любовалась его мощной фигурой. Он знал, что я смотрю, но делал вид, будто не замечает. И всё же от нас обоих разило похотью, утолённым голодом, за которым пряталось желание уснувшего на время монстра.
Когда я одевалась в фойе, когда он подал мне плащ, завернув в него, прозвенел сигнал на антракт.
И мы вышли в прохладу наступающей осени. Он посадил меня в такси и, придерживая дверцу, произнёс:
– Прощай, Лиза!
Я помолчала и ответила ему в лицо:
– До свидания, Дмитрий! До свидания.
Глава 12
Семён мне больше не звонил, можно было вздохнуть спокойно. Прошло уже два дня с того вечера, когда я от него сбежала.
Но я понимала: это затишье перед бурей. Слишком настырно мой отец стремился сблизить нас, чтобы вот так отказаться от своего плана.
Я понимала: речь идёт о каких-то делах с родственниками Семёна, или он просто хотел уже, чтобы я остепенилась. Если второе, то мне повезло.
Оказалось, я ошибалась.
Отец позвонил мне лично и пригласил на семейный ужин в его загородном доме, который он предпочитал любой квартире неподалёку от центра Москвы. И это был первый тревожный звоночек: обычно меня приглашала Соня.
Делала это так, будто я уже отказалась. Но я всегда соглашалась ей назло. Мне нравилось бесить эту эскортницу, потому что знала: она меня ненавидела и боялась. Всегда так было. Они с отцом женаты лет пять, а всё боится. Его, что он оставит без денег, и меня, что я нарою что-нибудь из её прошлого.
Я бы, наверное, могла, но давно отошла от этой мысли. Маму это не вернёт, а отец найдёт другую. Да и став взрослой, я осознала, что больше не жду его одобрения, потому что никогда его не получу сполна. Я не была любимой папиной дочкой не потому, что напоминала ему мою мать или что-то там ещё, он просто смотрел на женщин, как на инструмент удовольствия.
А если оно не светило, то и восхищаться нечем.
Закончив работу в шесть, я быстро забежала домой – переодеться и перехватить что-нибудь. У отца будет щедрый, пафосный стол, но я не любила есть под его оценивающим взглядом и придирчивым хмыканьем мачехи. Возможно, я просто мнительная, но уж как есть. Всегда предпочитала являться на редкие семейные ужины полусытой, чтобы слушать и говорить, а не накидываться на еду.
И одеваться предпочитала так, чтобы быть антиподом вечно полуобнажённой мачехи. Напялила брюки и водолазку, распустила волосы, чтобы не выглядеть серой канцелярской крысой, хотя в ярко-алой водолазке я бы таковой всё равно не выглядела. Купила её после того, как вернулась.
После того как Ледовский вынул из меня душу, поворошил её так и эдак, не заботясь о том, чтобы сохранить её первозданный вид, наступил на хрупкое стекло, за которым я пряталась от всего остального мира, и вставил душу обратно, как делают с надоевшими тряпками, запихивая их обратно шкаф. Может, пригодятся ещё, или мода вернётся, и они снова станут актуальны.
Или, если нечего будет надеть.
Впрочем, у него всегда есть Милана. Она предпочитает вот такие яркие цвета, и это ему нравится. Она его женщина, а всё, что мне остаётся, это воспоминание, и эта водолазка в память о Дмитрии. Я буду надевать её, когда мне захочется понравиться мужчине. Или позлить мачеху.
Собственной машины не было, я всегда предпочитала такси, но после того случая с похищением остался безотчётный страх. Он почти перекрывает тот, другой, когда я сажусь за руль сама. Тогда у меня потели ладони и бешено колотилось сердце, почти как сейчас, когда я села в такси и пристегнулась.
И смотрела в окно, чтобы убедиться: меня везут по адресу, по которому я хочу ехать.
Особняк отца был с виду довольно скромен среди соседских коттеджей, но внутри безвкусная роскошь, насаженная мачехой, соседствовала с лаконичной дизайнерской простотой, которую предпочитал отец. Раньше я удивлялась, что он нашёл в этой Соне, думала, что она опутала его, задурила головой своей безнравственной вульгарностью, а потом повзрослела и поняла: он сам тянулся к этой быдловатой простоте, к этому вечно раскрытому в призыве поцелуя рту мачехи.
Внешне отец соблюдал правила игры, принятые в его окружении выбившихся из девяностых братков, но внутри он оставался тем, кем всегда был: любителем дорогих шлюх. Не проституток, которые торговали собой в элитных заведениях, а именно чего-то среднего между содержанкой и честной блядью, любящей менять мужчин по зову плоти.
– Ты изменилась! Я думала, не любишь яркие цвета! – мачеха старалась быть любезной, но в уголках её губ, в густо подведённых глазах, я угадывала страх.
Стоило самой испытать его, настоящий, первобытный, когда ты идёшь по грани и знаешь, что порежешься в любом случае, и ждёшь, и боишься и снова ждёшь, чтобы уже всё кончилось, а оно всё длится, как угадываешь это чувство в других. Соня боялась, что я скажу отцу, кто донёс Ледовскому о его секретах.
Я не собиралась говорить, если на то не будет всяких причин. Всё равно не поверят.
– У нас сегодня утка по-пекински. Соня сама приготовила, – отец спустился в гостиную и тепло приветствовал меня. Потрепал по щеке, как в детстве, и я вся внутренне подобралась, будто сейчас меня ударят.
Когда я повзрослела и стала жить отдельно, отец не проявлял ко мне интереса, выходящего за рамки приличий.
– Ты теперь готовишь? – удивилась я, глядя на них обоих, сидящих напротив на диване, будто устоявшаяся семейная пара.
Они всегда держали дистанцию на людях, и при мне отец обращался с матерью, как с личной секретаршей, исполняющей функции любовницы в свободное от основной работы время, а сейчас что-то изменилось между ними.
Я себя чувствовала так, будто отсутствовала несколько лет. И окончательно сделалась чужой.
А сейчас передо мной разыгрывается спектакль о счастливой, слаженной семейной паре.
– Прислуга уволилась? – засмеялась я, уже жалея, что пришла. Надо было сослаться на занятость, но мне не хотелось, чтобы отец заявился ко мне в квартиру. В моё убежище. В мою берлогу.
– Ты всё такая же злая, Лиза, как и твоя мать, – нахмурился отец, но тут же морщинки на лбу разгладились. – Соня готовилась. Хотела, чтобы ты почувствовала себя дома.
Упоминание о моей матери настроения не улучшило. Даже напротив. Мачеха сидела и улыбалась размалёванной куклой, а мне хотелось зареветь. Вдруг навалилось всё комом, я снова поняла, что вынуждена обороняться от всего мира.
Моя мать ему плохая и злая! А с чего ей быть доброй, если её отдали в жёны почти насильно? Книжную дочку профессора, задолжавшего большую сумму моему отцу! Вынужденную терпеть измены и «не вякать». А ещё я помнила, как отец обвинял мать во фригидности.
– Я уже чувствую запах, – ответила я, не став уточнять, что пахнет горелым.
Мачеха встрепенулась и побежала на кухню. Прислугу сегодня они отпустили, в доме было подозрительно тихо.
– Лиза, пока Сони нет, – наклонился ко мне через маленький журнальный столик отец, – я хотел спросить, что случилось у вас с Семёном? Он тебя обидел?
– Нет, папа, – ответила я, пытаясь изобразить подобие улыбки. – Но он мне просто не нравится.
Милый, понимающий папа вдруг исчез на моих глазах, и вместо него я увидела другого, более привычного для меня человека, у которого чесалась рука, чтобы не отвесить зарвавшейся дочери затрещину.
