Текст книги "Мой сводный тиран (СИ)"

Автор книги: Адалин Черно

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 38

Марина

Я ожидала услышать что угодно, но только не то, что говорит Глеб. Софи беременна? И он говорит это мне после того, как сказал, что мы еще можем быть? И кто он после этого? Неужели он действительно думает, что я с радостью прыгну ему на шею и махну рукой на то, что его девушка беременна? Позволю ребенку расти без отца?

Внутри предательски щемит от воспоминаний.

Я вдруг вспоминаю редкие кадры из детства, когда мне удавалось подслушать разговор матери или зайти не вовремя. Я не понимала, что папа делает маме больно, что ему плевать на меня, довольно долго. Я поняла это только тогда, когда мама сошлась с Давидом. Я до сих пор помню шок, который испытала, когда увидела интервью папы.

– Да, говорю! – Глеб резко вырывает меня из воспоминаний. – Потому что мы все еще есть. Есть я. Ты. Мы, понимаешь? Я люблю тебя. – Он вдруг хватает мою руку и прижимает ее к своей груди. – Слышишь? Чувствуешь, как бьется сердце? Так только с тобой, только когда ты рядом!

Я хочу ему верить.

Может, уже верю, но не могу.

Не могу просто взять и перешагнуть через то, что узнала. Да, я на своем примере знаю, что не будет хорошей семьи там, где мужчина не ценит и не любит женщину. Знаю, но хочу дать Глебу и Софи шанс. Почему нет? У нее будет ребенок, он станет отцом, потеплеет, а то первое чувство, что он испытывает ко мне, растворится, как снег в туманный день.

– Я чувствую, – странно, но даже голос звучит как-то отстраненно. – Но ты должен понять, что Софи – твоя ответственность. Мы в ответе за тех, кого приручили, верно? – знаю, что несу полную ахинею, но хочу, чтобы он понял. – Ты привез Софи сюда, вырвал ее из привычного мира. У нее нет ни гражданства, ничего, и она, возможно, носит твоего ребенка. Ты правда думаешь, что я смогу закрыть на это глаза? А ты сам?

– Я и не собираюсь игнорировать это. Я буду ей помогать, находиться рядом, когда нужно, да и денег…

Договорить я ему не даю. Глеб не понимает, но поймет. Я знаю его настоящего, знаю, какой он добрый, просто сейчас… она запутался, заблудился и не знает, как найти выход. Со временем решение придет к нему.

– Софи из Штатов, верно?

– Из Украины.

– Пусть так. Ты отправишь ее на родину или оставишь здесь?

– Она может находиться тут еще несколько месяцев, потом ей нужно будет уехать. За этот период я смогу узнать, от кого она беременна.

Я киваю. Странно, конечно, что она изменила Глебу и призналась в этом. В принципе, я не была о ней плохого мнения, она казалась мне доброй, милой, нежной – такой, какая ему нужна. Опора дома, девушка, которая приготовит, поцелует, согреет постель и в трудную минуту просто будет рядом. Не я.

Я такой быть не умею. Я не могу дарить тепло и нежность сутками, мне тоже нужно свое пространство, поддержка и тепло. Я не могу лишь отдавать, я хочу и брать тоже. А Софи умеет.

Такие, как она, долго не сидят без мужчины. Они притягивают таких, как Глеб, которые могут отдавать, но не хотят, эгоистично забирая все себе. Мне он дарил. И любовь, и ласку, и нежность. Ей нет.

И она беременна.

Возможно, от другого.

Я не хочу лезть в их отношения. Я не готова продолжить их с Глебом. Ни сейчас, ни в ближайшее время. Да и что продолжать? Ничего нет пока. И до тех пор, пока он не разберется с Софи, не поймет, чего хочет на самом деле, ничего и не будет.

– Ребенок может быть твоим, – замечаю я и вижу, что ему не нравится такая мысль.

Мне тоже не нравится, но ведь он с Софи не цветочки по горшочкам сажал, должен был понимать, откуда берутся дети и как предохраняться. Я хочу верить в лучшее, в то, что Глеб меня поймет. И, кажется, так и происходит.

По крайней мере, парень садится на диван и безжизненно смотрит впереди себя. Мне жаль его, но из путаницы, в которую он себя загнал, выпутываться придется самому.

– Расскажешь, что с Мишей?

– Ничего. Он написал, что не приедет. – Я пожимаю плечами. – У него дела.

– Ты не думала о том, что я рассказывал?

– О тех женщинах? Это смешно, Глеб. У него действительно есть брат.

– Ты уверена?

– Да.

Я действительно уверена, потому что на ужине мать упомянула о нем и тут же замолкла, будто в их семье не принято говорить о нем. Видимо, даже она отказалась от своего сына после того, кем он стал.

Глеб больше ничего не спрашивает. Молчу и я. Мне почему-то вдруг стало так одиноко и тоскливо, что в груди образовался ком. Глаза начало щипать, а в груди жжет, отчего-то хочется заплакать. Свернуться клубочком, укрыться пледом и поплакать. Оплакать несостоявшуюся свадьбу и отношения, которые я не могу позволить себе начать.

– Не отталкивай меня, – вдруг произносит Глеб, отчего в носу щиплет еще сильнее.

– Я не обещаю тебе быть подругой.

– Но мы ведь можем общаться.

– Давай не так скоро, ладно?

Я боюсь влюбиться в него еще больше, вспомнить, каким взбалмошным и одновременно незабываемым он может быть, взглянуть на него нового и… пропасть. И если вдруг после этого я узнаю, что Софи беременна… смогу ли я с такой же уверенностью отказаться?

Мы сидим молча. Я думаю о том, как мы докатились до этого, и о том, что у нас все разрушено. Мои отношения и его. А ведь все могло быть по-другому.

Мишу я помню с трудом. Он был другом Глеба, и мы едва перебросились парой фраз, но то, что я ему нравилась, знала. Как и то, что он видел мои объятия с другим. Я не могу поверить, что одна фотография от “проверенного” человека могла разбить все. Хотя и на Глеба я не могу сердиться: если бы моя подруга прислала что-то подобное, я бы тоже поверила.

Из-за неуверенности.

Был ли Глеб уверен в нас?

Нет!

И я не была уверена.

Все было так призрачно. Он там, а я здесь. Он учится, и я учусь, стараюсь, мы только общались и пусть говорили друг другу, что скучаем, но никто из нас не знал на сто процентов, что никакой замены друг другу нет.

Глеб уходит минут через двадцать. Мы перебрасываемся парой ничего не значащих фраз, на пороге я нервно топчусь на месте, а Глеб протягивает руку к моему лицу, но тут же ее убирает. Так будет лучше. Не так больно и обидно. В этот раз мы до конца все выяснили и между нами нет недосказанности, но отчего-то не менее больно.

Глава 39

Марина

Спустя две недели

– Марина, на обед идешь? – В кабинет, как обычно, без стука заходит Глеб.

Я отрываю взгляд от монитора компьютера и перевожу его на парня. Он одет в темно-синюю рубашку и черную жилетку. Брюки, как всегда, проигнорировал, надев джинсы. Несмотря на мою просьбу не трогать меня пока и не настаивать, он врывается вот так в кабинет каждый день и уводит меня на обед. Именно уводит. Не спрашивает разрешения, а берет за руку и тащит на выход, если  видит, что сама я не спешу вставать.

– Пошли!

Вот снова.

Я встаю, потому что Глеб тянет меня за руку. Мы вместе выходим из кабинета, идем к лифту, оба одновременно тянемся к кнопке и улыбаемся, как идиоты. Я почти постоянно напоминаю себе, что где-то все еще есть Софи. И что она беременна, а анализ можно будет сделать через несколько недель.

Я напоминаю, но не получается.

Отчего-то рядом с ним перестают работать принципы и мозг отказывается воспринимать реальность такой, какой она есть. Хочется верить в сказку.

– Оладьи с медом и цезарь, – за меня делает заказ Глеб.

Он точно знает, что я не откажусь от любимых блюд.

В это кафе мы приходим постоянно. Оно находится чуть дальше от работы, и здесь нет риска нарваться на сотрудников. Не то чтобы я переживала, но не хочу разговоров и пересудов, не хочу, чтобы говорили, будто мы вместе или я пользуюсь его покровительством.

– Как дела, Мариш? Расскажешь, что нового?

– Миша приходил, – я так легко рассказываю ему о Мише, что и самой не верится.

– Снова он? – если Глеб и злится, то внешне это почти никак не отражается. Он спокоен, размеренно дышит, руки прямо сложены на столе, а не сжаты в кулаки. Интересно, он научился выдержке или вдруг понял, что не все в жизни будет по его и не всегда?

– Ему трудно, – замечаю я.

На самом деле, когда я сказала Мише, что между нами все кончено, я и предположить не могла, что он поведет себя так… странно. Почти каждый день Миша приезжает ко мне, привозит цветы, задаривает комплиментами, подарки привозит. Мне даже мама его звонила, правда, разговор у нас с ней был не из легких.

Она не стала распинаться, говорить, что без меня ее сын жить не сможет, а она… она так и представляла меня в роли невесты. Вместо этого всего она назвала меня лживой, расчетливой и ленивой, а еще сказала, что я насрала на их планы. На ИХ!

Меня до сих пор трясло не столько от постоянных приездов Миши, сколько от его матери. Он хотя бы не пытался сказать, какая я дрянь, что посмела его бросить, наоборот, он пытался все вернуть, обещал, что пойдет на работу и мне не придется устраиваться куда-то еще, при этом… он говорил это так, будто делает мне одолжение.

Я так дико устала.

Вдруг захотелось поехать куда-то далеко-далеко, забыть обо всем и…

– Хочешь, я поговорю с ним?

– Что? Нет!

Нам приносят заказ, после чего мы приступаем к еде. Обед проходит быстро и почти незаметно. Глеб, как и обещал, не давит, ничего не требует, но… но у меня внутри все давит от ощущения, что я привязываюсь к нему сильнее.

В офис мы возвращаемся с небольшим опозданием. Я захожу к себе в кабинет и приступаю к работе. Вечером я еду к маме. Мы договорились встретиться, и я должна рассказать ей о Мише. О том, что никаких отношений между нами больше нет. Я почему-то трусливо молчала, не зная, будет мама довольна или расстроится.

К вечеру я заканчиваю работу и выхожу из офиса, теплее кутаюсь в пальто и натыкаюсь взглядом на Мишу, который стоит у своей машины с букетом цветов. Отчего-то именно сейчас меня это раздражает. Его напор, нежелание понять, что мы разошлись. Я правда думала, что все будет проще, что будет по-другому, что он просто примет это и уйдет, но он устраивает цирк, а я становлюсь вынужденным актером.

– Миша, мы все обсудили, у меня нет времени куда-то ехать, – устало произношу. – Я спешу на встречу с мамой.

– Я тебя отвезу. – Он тыкает мне розы так, что мне не остается ничего другого, как принять их, а после хватает за локоть и, несмотря на сопротивление, тащит к машине.

– Я доеду сама.

– Я отвезу тебя.

– Отвали от нее, лупоглазый, нам по пути, и я отвезу Марину к матери, – откуда-то появляется Глеб.

Я вырываю руку из захвата Миши и отхожу на пару шагов.

– На, и веник свой забери! – Из моих рук вырывают цветы.

Глеб больше ничего не говорит, идет к машине, и я следую за ним. Было бы правильно остаться рядом с Мишей, поговорить, но я чертовски устала быть правильной и виноватой во всем. Почему бывший парень не может принять расставание как мужчина? Прекратить приходить, спрашивать, дарить цветы, заводить разговоры и пытаться сделать так, чтобы я вернулась. Зачем это давление на жалость, которое никому на самом деле не нужно, ни мне, ни тем более Мише.

Я сажусь в машину к Глебу и спрашиваю:

– Ты как узнал, что я встречаюсь с матерью?

– Отец сказал. Он позвал меня к себе на серьезный разговор и попросил тебя прихватить, мол, ты с мамой договорилась встретиться, раз вам все равно по пути, то…

– Поняла.

– Этот снова на жалость?

– Глеб, не надо так, – прошу у него, отворачиваясь.

Он прав, но я не хочу этого признавать. Не хочу, чтобы Миша выглядел жалко, хотя именно так все и есть. Он ведь даже не попытался отстоять свое мнение перед Глебом. Просто молча забрал цветы и… остался стоять у своего автомобиля. Слабохарактерный.

Я не замечала этого у него раньше, он принимал решения, разбирался с проблемами, когда это было нужно, но рядом с таким, как Глеб, он мерк на глазах. Или же он всегда был таким, а я стала замечать это только теперь?

– А как, Марина? Он же даже расстаться с тобой по-нормальному не может, принять поражение и…

– А Софи сможет? Сможет взять и отвернуться, если вдруг ребенок окажется не твой? Она что, думаешь, побежит к другому?

Глеб замолкает, с силой стискивает челюсти и смотрит впереди себя. Я знаю, что не стоило этого говорить, но мой мозг отчаянно отказывается слушать Глеба и на меня действует его “правильность”. Он пытается показать мне, что вокруг все плохие, что этот поступает не так, тот неправ, а сам? Какой он на самом деле?

Мы подъезжаем к дому мамы с папой через час, Глеб паркует машину, мы вместе выходим. Мама и Давид встречают нас улыбками, а маленький Кирилл весело бегает, а когда замечает нас, тут же несется навстречу и обнимает своими маленькими ручками.

Сразу обоих.

– Пливет! Маися и Геб!

Он так смешно разговаривает. В этом возрасте, говорят, дети самые смешные и интересные. Глядя на Кирилла, я готова подтвердить эту теорию.

– Глеб, в кабинет! – командует Давид.

Он выглядит отдохнувшим, расслабленным и… полностью семейным. Я помню его как начальника: уставшего и с залегшими тенями под глазами. Сейчас же он немного поправился, выглядит расслабленным, да и мама счастливее. Неужели появление Глеба действительно принесло полную гармонию в их отношения или есть что-то, чего мы не знаем?

– Привет!

Мама подходит ко мне и крепко обнимает, прижимая к себе ближе.

– Я соскучилась, Маришка!

Мы проходим на кухню, где на столе стоят мои любимые блинчики и чашка латте. Такой вкусный карамельный латте умеет делать только мама. Я сажусь на кухонный мягкий уголок, улыбаюсь маме и выдавливаю на одном дыхании:

– Мы расстались с Мишей.

– Я знаю, – спокойно говорит мама.

– Глеб сказал?

– Нет, – она улыбается, – мне довелось познакомиться с его мамой.

– О-о-о-о! – только и протягиваю я.

Мама Глеба приходила знакомиться?

– Честно говоря, я даже не поняла, чего она от меня хочет. Она приехала прямо сюда, представилась, мы сели пить кофе, и она начала говорить о том, какой ее сын хороший, старательный, как он любит тебя. Я не понимала, что же она хочет и почему так хвалит Мишу, пока она не сказала, что вы расстались, – мама улыбается. – Я удивилась, что ты мне не сказала!

– Я хотела!

– Неважно, в общем… она говорила и говорила, а потом выдала что-то типа: “Я понимаю, ваша дочь не хочет устраиваться на вторую работу, но ведь это для карьеры Мишеньки важно! Он же потом и ее обеспечит, и ребеночка!”

Мама так смешно изображала Зинаиду Петровну, что я не сдержалась от смеха.

– Нет, ты представляешь? Я даже и знать не знала, что тебе предлагали стать ездовой лошадью, а не женой!

– Ма-а-а-ам!

– А что мам? Я как это услышала, вежливо так уточнила, что к чему, какая вторая работа, а потом выставила эту наглую бабенку за дверь, сказав, что если моя дочь вдруг решит вернуться к ее сыну, я запру ее в подвале и не выпущу! Вторая работа! Чтобы сыночек карьеру построил!

Пожалуй, я впервые видела настолько злую и расстроенную маму. Она нервничала, злилась и с теплотой смотрела на меня.

– Ты поэтому его бросила?

– Не поэтому, – мотаю головой. – Поняла, что не люблю.

– Ну и хорошо, но все равно наглости его матери нет предела. С чего они вообще решили, что ты будешь работать, пока их ненаглядный штаны в офисе протирать будет?

Я пожимаю плечами.

– Ну а Миша как? Нормально?

– Приходит каждый день, – я вздыхаю.

– Ну еще бы!

– Мама!

– Всё, молчу. Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем?

– Конечно, знаю. Я так запуталась, – признаюсь ей. – Все перемешалось, и я теперь не знаю, что делать дальше. Я думала, что свяжу свою жизнь с Мишей, а теперь…

– Все из-за него, да? Из-за Глеба?

– Мам, почему…

– Я все вижу, Мариш. И то, как он на тебя смотрит, и то, как смотришь на него ты. И помню, каким он был до того, как улетел. Я же вижу, что вы все еще что-то чувствуете друг к другу. Так в чем проблема? Дай ему шанс, что бы он ни сделал, Марина. Я не знаю, что между вами произошло, но… нельзя простить только измену и когда мужчина поднимает руку на женщину. От этого нужно бежать. В остальном – подумай, Мариш, я же вижу, как вы смотрите друг на друга. В конце концов, о вас забыли уже давно, да и Глеб в Штаты собирался через месяц.

Я ошарашено открываю рот.

– В Штаты?

– Да, хочет вернуться. Вот с ним и поехала бы.

– У него есть Софи. И она беременна.

Мама замолкает, смотрит на меня несколько секунд и произносит:

– И что?

– Как это что?

– Послушай меня, Марина, – мама внезапно берет мои руки в свои и крепко их сжимает, – твое счастье важнее всего, ваше счастье. И ты, и он любите друг друга, так при чем здесь Софи и ребенок? Он же не бросит сына или дочку, он всего лишь не будет с его матерью. Послушай, – она легонько встряхивает меня за плечи, – сотни людей разводятся каждый день, сотни детей остаются без полноценной семьи, но у них есть отцы и есть матери. Ты не должна жертвовать своим счастьем. Да, если бы Глеб любил Софи, я бы и слова тебе не сказала! И еще бы запретила лезть в семью, но никакой семьи нет, слышишь меня? Рушить нечего! Позволь себе быть счастливой, малышка моя.

Глава 40

Глеб

– О твоем отъезде в Штаты не может быть и речи, – спокойно произносит отец. – Компания твоя, управление переходит к тебе, я не вернусь на работу.

– То есть как это не вернешься? – непонимающе смотрю на него.

То, что отец не болен, я узнал от его лечащего врача сразу, как он сказал, что не может вернуться по состоянию здоровья и что его доктор посоветовал не нервничать и уделить время семье. Я тогда сорвался к нему – узнать, поговорить, чтобы он рассказал, как быть, но доктор лишь удивленно посмотрел на меня и сказал, что такого пациента, как Давид Царев, у них нет.

Я потребовал показать мне списки, умолял сказать правду, но лицо доктора не изменилось: он удивленно смотрел на меня и не понимал, чего же я хочу. Тогда я понял, кто меня разводит, правда, так и не допер зачем.

– Не вернусь, конечно, – кивает папа, а я впервые смотрю на него не как на больного, а как просто на отца.

Здоров он. Это же по его лицу видно. Светится весь, отдохнувший, даже поправился немного, но ему идет.

– Ты же помнишь, что врач сказал.

– Петр Иванович?

– Да, он, я же говорил.

Врет, блин, и не краснеет.

– Помню, папа. Только знаешь, я переживал за тебя, узнать все хотел, представляешь, что за болезнь, как быть и когда венки заказывать. Прихожу к врачу, а ты здоров, прикинь?

– Глеб! – Папа подается вперед, а с его лица слетает веселая улыбка.

– Ты что, думал, я не узнаю? А Мила? Ты представляешь, что было бы, услышь она наш разговор? Ты о чем вообще думал? Я тут пашу и думаю, как бы ты не отошел в мир иной, а ты прикалываешься!

– Все не так, как ты думаешь!

– Да? А как?!

Я не то чтобы злюсь, просто неприятно. Папа редко врал мне, мы с момента моего появления у него в доме на удивление быстро поладили, но сейчас он прямо удивляет меня. Что-то скрывает, недоговаривает, врет, а причин я не знаю.

– Расскажешь, зачем цирк?

– Помнишь наш разговор перед твоим отъездом?

Конечно, помню. Я тогда разозлился, вспылил и чуть не въехал ему по роже, но успокоился и согласился, хотя, наверное, нужно было затаить обиду и даже не возвращаться. Все же отчасти из-за отца я уехал – и не вернулся тоже из-за него.

– Заходи, садись! – отец указывает мне на диван в своем кабинете. – Разговор есть.

– Говори.

– Ты к Марине что чувствуешь? – такого я не ожидаю. Непонимающе смотрю на папу и жду, когда он объяснит, но он молчит. – Ну?

– К чему эти вопросы вообще? – не понимаю его.

– Ни к чему, – спокойно произносит он. – Сейчас не лучшее время для ваших отношений, понимаешь? У нас скандал, все только умолкли, а вы… ты представляешь, что будет, узнай кто-то, что между вами что-то есть? Никто ведь не напишет о том, что вы неродные, специально будут мусолить то, что вы родственники, что ваши родители женаты, – папа взволнован, а я, пожалуй, впервые вижу его таким.

– Я не понимаю.

– Ты не понимаешь? Оставь ее в покое, Глеб. Езжай в Штаты, учись там, а девочка пусть тут остается. У вас это первое, напускное, забудется.

Этот разговор за несколько секунд пролетает у меня в голове. Я дословно помню, что отец мне говорил и что я отвечал. Помню, потому что я тогда сделал выбор. Уехал. Послушал его и поверил, что все забудется.

– Я помню и другой разговор, папа, – произношу, вспоминая наш телефонный разговор уже после того, как я поехал в Штаты на учебу, после того, как мне сказали про Марину.

Я же неделю тогда выдержал. Долбаную неделю без нее смог побыть, а потом снова. Вначале отцу позвонил – просто поговорить, а он сразу спросил, что с ней и почему она ко мне не едет. Я рассказал.

– Чтобы я тебя не видел здесь, сын. Хорошо все у Марины, с парнем встречается хорошим, добрым, а ты… не нужна она тебе, сынок.

– Папа!

– Что папа, Глеб? Тебе сколько лет? Ты мужик или кто? Девчонку в покое оставь, видишь, не получается у вас. Забудь. Счастлива она без тебя.

– И я помню, Глеб, – кивает он. – Вот, исправляю, что сделал.

Я пытаюсь понять, что он говорит, а едва до меня доходит, не могу поверить, что это правда.

– Ты все знал? Знал, что у нее никого нет, и не сказал мне?

Я-то, дурак, думал, что это Марина убедила его, привела, может, знакомиться кого, а вот оно как, оказывается.

– Знал! – Отец встает со своего места. – Она сама не своя тогда была. С матерью не общалась, за учебой пряталась. Я приехал к ней поговорить и застал в слезах всю. А потом ты звонишь, рассказываешь мне все. Я что должен был тебе сказать? Приезжай, трави душу ей снова? Ты сопляком был еще, ни черта не понимающим, да и, судя по тому, что Софи эту приволок, до сих пор таким остался. Ты что, Марину не видел? Не понимал, что она не одна из твоих этих? В общем, – отец ударяет кулаком по столу, – Мила меня попросила о болезни сказать и тебя сюда позвать. Потому что Миша этот…

– Что Миша?

Половину из его слов я уже не понимаю. Мила попросила, он застал Марину в слезах.

– Альфонс он. С бабами встречается за деньги. К Марине вроде как серьезно – цветы, конфеты, кольцо, замужество. Бросить собирался после свадьбы, но какой там. Я узнал сам недавно. Пробил их семью, а там сын один. Нет никакого брата у него. Все и сложилось.

– Мила поэтому попросила тебя сделать так, чтобы я приехал?

– Нет, не поэтому. Марина Мишу не любила. Никогда. По тебе сохла. И все это видели. Я думал, что ты приедешь, нормально все будет, вы поймете, что любите друг друга, а ты девушку притащил. Где нашел актрису свою?

– Мы встречались с ней два месяца до твоего звонка.

– Ну да, – он кивает. – А о беременности она тебе раньше не заявляла?

– Ты знаешь, что она беременна?

Папа смеется. Закатывает глаза, как делал всегда, когда его раздражало мое тугодумство.

– Не беременна твоя благоверная. Лапшу на уши тебе навешала. Даже справку проплатить хотела. Хорошо, что в клинике знакомого, у него Мила рожала. Я заехал к нему на разговор, а там Софи. Из кабинета вышла, даже меня не заметила, ну я и спросил. Справку она попросила ей липовую сделать, а как отказали, дальше, наверное, пошла. Тебе еще не предъявляла?

– Я тест видел.

Отец смеется.

– Дурак ты, Глеб. По тесту бабам верить. Молодой, зеленый. Знаешь, сколько я таких тестов повидал? Глядишь, раз двадцать уже женился бы. Марине не говори сегодня ничего, дай отдохнуть и с матерью пообщаться, но речь я бы заготовил. И о намерениях подумал: если ты так, повстречаться просто, то лучше ее не трогай, а если серьезно, то…

– Жениться я на ней хочу, папа, – произношу то, о чем еще сам не думал.

Легко так произношу, будто решено все давно. Я и правда жениться хочу на ней. Люблю Марину так сильно, что готов связать с ней свою жизнь.

– Это если согласится, – папа смеется и хлопает меня по плечу. – Прости меня за то, что я сделал. Отчасти по моей вине вы не вместе: если бы ты тогда приехал, может, и по-другому все было бы, но…

– Я понимаю.

Отца я и правда понимал. Он тогда переживал за Милу, за сына и за Марину, которая стала ему как родная. Я, конечно, обиделся бы, узнай раньше, но после сообщения о том, что Софи не беременна, все обиды отходят как-то на второй, а то и на третий план. Неважным вдруг все становится. Да и разве есть разница, что там было, если сейчас я могу быть спокойным?

Я долго не понимал, как так могло получиться, что она забеременела, ведь мы предохранялись, даже консультировался по этому поводу. Мне сообщили, что стопроцентной гарантии нет и это могло произойти в любую минуту.

– Идем к девчонкам, поужинаем, отдохнем. А в компанию я правда не вернусь. Мне и здесь хорошо, с Милой и сыном. Забудьте, теперь вы там главные. Пятьдесят на пятьдесят. Я и Марину сделал управляющей.