Текст книги "Духолов (СИ)"

Автор книги: Виктор Ступников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Смотрел я на эту троицу и думал о грифах-падальщиках.

Ведь на самом деле Гриф, птица в общем-то полезная. Санитар степи, как-никак. Но если ты сам ещё дышишь, а он уже примеривается клювом к твоему боку, симпатии к санитарной функции как-то резко убывают.

Здешние Ловчие из «Гильдии Ищеек» производили похожее впечатление: формально при деле, а по сути – три мужика в кожаных куртках, которые перегородили мне переулок и явно собирались пополнить дневной улов за мой счёт.

Лидер у них был узнаваемый. Я таких видел в каждой экспедиции, где приходилось договариваться с местным начальством: подбородок выставлен, плечи развёрнуты, в руке короткая дубинка с медными вставками.

Двое других держались на полшага позади и старательно изображали угрозу, хотя у одного на штанине расплывалось пятно от лужи, а второй явно нервничал и теребил ремень сумки.

– Духи в этом квартале наши, – повторил лидер. – Малец, отдавай улов по-хорошему.

Я неторопливо перехватил сумку поудобнее.

– Господа, – сказал я ровно, тем тоном, каким объясняют студенту, что глухарь – это не курица. – Духи здесь, вообще-то, общие. Они не ваши, не мои и даже не градоначальника. Они просто водятся.

Лидер моргнул. Видимо, в его картине мира с ним так не разговаривали.

– Что ты сказал?

– Я сказал: духи общие, – я спокойно повторил мысль. – И вот что мне любопытно. Если вы такие грозные опытные Ловчие, что у вас хватает свободного времени караулить подмастерьев в переулках – может, вы тогда тенями займётесь? Их в городе сейчас, говорят, развелось. Платят за тень, насколько я помню, прилично. Только надо, конечно, выйти из переулка и реально работать, а там, где обычно обитают тени, сыро и страшно.

Двое за спиной у лидера переглянулись. У того, что с пятном на штанине, дёрнулся уголок рта. Не от веселья, а от того характерного выражения, какое бывает у человека, который сам бы рад уйти, но не он тут решает. Полезное наблюдение. В стае всегда есть один, который остался в ней по инерции.

Лидер набрал воздуха. Видно было, как он перебирает в голове ответы и не находит ничего достойного. Кроме того, что у него в руке дубинка, а у меня нет.

– Слишком умный, – сообщил он наконец и поднял руку.

Я уже прикидывал, в какую сторону уходить. По правую руку позади меня бочка, и если бочку толкнуть на ближнего…

Прикинуть до конца я не успел, потому что сзади раздался треск.

Полноценный такой треск доски, выламываемой плечом наружу. Обернувшись, я увидел как из-за примыкающего к одному из зданий заборчика вывалился Бран.

Хотя точнее было бы сказать не вывалился, а «прошёл напрямик, не справившись с траекторией». В руках у человека было бревно, и бревно было крупным.

Как минимум мне по пояс, в обхвате с хорошее ведро. А ещё, криво обструганным, с торчащими щепками, и по всей его длине светились синеватые каракули, выведенные явно с большим старанием и полным непониманием каллиграфии.

Бран приземлился в переулке с грохотом, от которого голуби сорвались со всех ближайших крыш сразу. Колени у здоровяка подогнулись, он качнулся, удержался, выпрямился и сиял.

– ЛУКА! – завидев меня заорал Бран на весь переулок, не видя ни Ищеек, ни накалившейся атмосферы. – Я ВЫРЕЗАЛ «КОЛОДЕЦ»! ЛУКА, ОНО РАБОТАЕТ!

Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь успокаивающее. Что-нибудь вроде «Бран, отойди». Но не успел.

Бревно засипело.

Сипение было такое, с каким набирает воздух очень крупное и очень обиженное животное перед тем, как чихнуть. Каракули на бревне заискрили, побежали по дереву синими дорожками, и в воздухе вокруг светящейся деревяшки образовалась лёгкая воронка.

Я успел только подумать, что Бран явно что-то перепутал, потому что вместо того, чтобы просто ловить в себя духов, бревно начало куда-то что-то засасывать. И очень активно.

Сначала ушло перо с мостовой. Чисто, аккуратно, словно его выдернули ниткой. Потом обрывок старой газеты, прилипший к забору. Потом бревно распробовало добычу покрупнее и взялось за лужу.

Лужа поднялась столбом.

Не вся, конечно. Сантиметров на двадцать – высокий, тонкий, серо-коричневый столб жидкой городской грязи, который завис на секунду, оценивая жизненные перспективы, а после этого, повинуясь свисту бревна, рванул на донельзя счастливого Брана.

Мимо бревна, потому что Бран именно в этот момент закинул бревно на плечо, и грязевой столб, сменив траекторию на противоположную, прошёл по красивой дуге прямо через Ищеек.

Лидер получил полную порцию в лицо.

Тот, что с пятном на штанине, получил пятно теперь уже на все штаны и часть куртки. Третий присел, избежав позорного купания в луже, но получил дубинкой по лбу от неудачно размахнувшегося лидера.

Бран наконец заметил, что в переулке кроме нас кто-то есть.

– Ой, – сказал Бран. – Здрасьте.

Бревно сипело и набирало обороты. Перья, мусор, чьи-то рыбьи кости, забытая возле забора щепка – всё это вертелось вокруг здоровяка по неровной спирали и постепенно прибавляло в скорости.

Я понял две вещи. Первая: руну надо гасить, и срочно, потому что после мусора она возьмётся за что-нибудь поинтереснее. Вторая: до этого момента у меня есть секунд десять, и потратить их можно с пользой.

Я спрятал усмешку, поправил сумку на плече и сделал самое серьёзное лицо, на какое был способен в свои семнадцать лет.

– Господа, – сказал я Ищейкам. – Я бы на вашем месте отошёл. Оно сейчас рванёт.

Лидер вытер лицо ладонью. Грязь размазалась по подбородку аккуратной полосой, придав ему вид человека, который очень торопился позавтракать и не угадал с ложкой. Дубинка в его руке заметно опустилась. Третий, с шишкой на голове, поспешил на всякий случай отойти назад.

– Чего рванёт? – спросил он сипло.

– Бревно, – пояснил я. – Это экспериментальная модель. Видите искры? Когда искры становятся жёлтыми, обычно… ну, вы понимаете.

Я понятия не имел, что это за бревно, как Бран вообще его сделал. Но я с честным лицом сказал самое очевидное, подогревая страхи и ожидания. В моей прошлой жизни это отлично работало с городскими чиновниками, у которых нет специального образования, в этот же раз всё сработало даже лучше.

Тот, что нервничал, бросился бежать первым. За ним последовал третий, битый. Лидер задержался ещё на секунду, обдумывая, как уйти красиво, не нашёл варианта и ушёл некрасиво – боком, не сводя глаз с искрящегося бревна.

У орнитологов на этот счёт есть старое наблюдение. Стая, которую отогнали от добычи силой, запоминает силу и обходит её стороной. Стая, которую отогнали смехом, запоминает смех и возвращается злее, причём приходит уже за самим обидчиком. Я проводил взглядом грязную спину лидера и понял, что видел этих троих не в последний раз.

Я подождал, пока шаги стихнут за углом. После этого аккуратно подошёл к Брану и наклонился к бревну с торца. И сразу нашёл причину «неполадки».

Там, где у руны должен был быть пустой центр равностороннего треугольника, сейчас красовалась не пустота, а лучи из углов, сходящиеся к центру. Здоровяк явно решил, что больше, равно лучше.

Решение я нашёл быстро. Пока Бран замер, с недоумением наблюдая за мной я достал нож, и в два движения сковырнул участок коры с этими лучами.

– Вот теперь, это Колодец, – хмыкнул я, наступив на лучевую кору, к которой всё ещё слеталась мелкая пыль.

Бревно икнуло. Сипение пошло на убыль. Мусорная спираль обвисла и осыпалась обратно в переулок, добавив к общему художественному беспорядку ещё немного художественного беспорядка.

– Бран, – сказал я, «добив» лучевую кору. – Это прекрасно.

– Правда? – Бран засиял ещё ярче. – Я уж думал, оно всё вокруг поднимет!

– Оно почти подняло, – утешил я. – Только не делай так больше. Пойдём.

Я взял здоровяка под локоть и развернул в сторону лавки Велеса. Бревно Бран так и понёс на плече, всё ещё гордый и всё ещё сияющий.

Лавка Велеса встретила нас странным запахом. Обычно изнутри пахло сухими травами, нагретым деревом и тем самым пойлом из его кувшина. Сегодня к этому добавилось что-то приторное, навязчивое, с нотой подгоревшего сахара. Как будто кто-то набил жаровню розовыми лепестками и забыл о ней на полчаса.

На дверном косяке была прибита записка: «Ушёл по делам. Никому ничего не продавать без меня. В. С.» Слово «Никому» было подчеркнуто три раза.

Пока я читал, Бран тоже был занят делом. Сначала он прислонил бревно к стене у входа, но бревно сползло. Бран его поправил, бревно сползло снова. На третий раз здоровяк махнул рукой и оставил его лежать криво.

Я аккуратно сложил записку и вошёл внутрь. У прилавка стоял человек.

Я этого человека прежде не видел, но узнал сразу.

Узнать таких не сложно, один типаж. Определяются по тому самому набору признаков, по которому в любой экспедиции узнаёшь местного перекупщика, скупающего у браконьеров шкуры по бросовой цене.

Невысокий, сухой, с быстрыми пальцами и ещё более быстрыми глазами. На нём был зелёный халат с жёлтыми разводами, а через плечо висел тощий бархатный мешочек на витом шнурке. От халата и шёл сладкий приторный дух.

Глаза у мужичка пробежали по мне, оценили возраст, рост, потрёпанную сумку и потеряли ко мне интерес со скоростью, с какой охотничья собака теряет интерес к незрелой ягоде. После этого глаза нашли Брана.

В глазах у мужичка зажглась тёплая искренняя радость.

– О, хозяин! – пропел он, разводя руки. – Какой видный, крепкий и уважаемый человек! Сразу видно – мастер с размахом. А я, понимаете, мимо шёл, дай, думаю, загляну. Меня зовут – Жарило, к вашим услугам.

Бран растерянно посмотрел на меня, потом на Жарило, потом снова на меня. В иерархии этой лавки Бран твёрдо знал своё место, и место это было «принеси-подержи». Когда тебя называют «хозяином», ты теряешься.

– Эээ, – сказал Бран. – Я не…

– Скромность! – восхитился Жарило. – Скромность – украшение мастера. Слушайте, у меня к вам разговор. Эксклюзивный.

Я молча отошёл к полке с заготовками и сделал вид, что разбираю бересту. Мне было любопытно, до какой именно цифры дойдёт этот пёстрый барыга. Называть его торговцем язык бы не повернулся.

Жарило снял с плеча мешочек, неторопливо развязал шнурок, с показным уважением к собственному товару, и высыпал содержимое на прилавок.

По доскам разбежались гладкие, тёмно-синие камешки с прожилками, очень красивые. Штук пятнадцать, они тихо стукнули и легли красивой россыпью. Жарило слегка пододвинул их к Брану, чтобы тот мог как следует рассмотреть.

– «Камни Истинной Силы», – сообщил Жарило проникновенно. – Заряжены на удачу. Лично. В горном святилище. По древнему обряду. Только для вас, как для понимающего человека, по серебряной монете за штуку. В лавках, между прочим, по три просят, и то подделка.

Бран наклонился к прилавку. Глаза у здоровяка стали круглые и счастливые, как у ребёнка над блюдом с пряниками.

– Ого, – выдохнул Бран. – Какие красивые! Лука, гляди какие. Может, возьмём для работы?

Я медленно повернулся от полки.

В прошлой жизни я насмотрелся на этот жанр. Шаман в горах продавал нам с напарником «корень от лихорадки», который оказался обычной редькой, выкрашенной свекольным соком. А один особенно одарённый предприниматель в портовом городе торговал «слезами морской девы» в стеклянных пузырьках, и это была честная морская вода с песчинкой на дне.

У всех у них было общее выражение лица. С таким же Жарило сейчас смотрел на Брана.

Я подошёл к прилавку, не торопясь. Запах подгоревшего сахара стал гуще и теперь, вблизи, я едва сдержался, чтобы не зажать нос.

Вместо этого я подобрал один камешек со стола. Он лёг в ладонь приятной обкатанной тяжестью, тёмно-синий бок поблескивал в свете окна.

Я мысленно потянулся к нему так, как меня учил Велес. Лёгким касанием, без напора, как трогают пальцем поверхность воды, проверяя температуру.

Внутри не было ничего.

Не «ничего» в смысле слабой искры или приглушённого отклика, какой бывает у речной гальки, пролежавшей пару лет на солнце. А ничего в смысле полной пустоты, какая бывает у куска асфальта или у фабричного стекла. Камешек был мёртв ровно настолько, насколько вообще может быть мёртв предмет.

– Красивые, – согласился я. – Бран, дай-ка свой нож на минутку.

Бран, не отрывая счастливого взгляда от россыпи, протянул мне свой рабочий нож, заточенный по-плотницки, чтобы снимать тонкую стружку. Жарило сделал короткое движение рукой, будто хотел прикрыть товар ладонью, но передумал и сменил жест на радушный.

– Молодой человек интересуется качеством? – пропел Жарило. – Понимаю, понимаю. Подмастерье. Дотошность – это хорошо. Только аккуратнее, камешки нежные, древние, не люблю, когда щупают…

– Я аккуратно, – пообещал я.

Я положил камень на угол прилавка, прижал большим пальцем и провёл по синему боку лезвием. Не глубоко, а так, как соскребают воск со столешницы. Под лезвием тихо хрустнуло. Лезвие пошло легко, слишком легко для камня, и за ним потянулась тонкая синяя стружка, скрутившаяся на ноже в маленький завиток.

Под синим оказался серый.

Не благородно-серый гранит, не сланец, не хотя бы базальт. Обычный речной голыш. Таких сотни лежат в полусотне шагов отсюда, под мостом, у воды. С одной стороны на нём даже сохранилась белёсая полоска от прежнего лежания в иле. Я снял ещё пару стружек, для убедительности, и положил нож рядом.

В лавке стало тихо. Слышно было, как Бран медленно соображает: взгляд у здоровяка переехал с камня на стружку, со стружки на Жарило, с Жарило обратно на камень. Лоб у Брана пошёл складками.

– Жарило, верно? – мягко спросил я. – Скажи, а «Истинная Сила» – это та краска для заборов, которую вчера у маляров на площади недосчитались? Потому что пахнет она именно так.

Я положил камешек обратно на прилавок, синей частью кверху, серым царапучим боком к Жарило.

Жарило открыл рот. Краска отлила у него от щёк, потом прихлынула обратно, и через секунду его сухое лицо приобрело замечательный цвет. Что-то между варёным раком и редиской. Глаза забегали по лавке в поисках выхода, нашли дверь, нашли окно, нашли почему-то даже потолок.

– Ты… – выдавил Жарило. – Ты, малец, соображаешь, что сейчас…

– Эй, – сказал Бран медленно. Лоб у здоровяка собрался в тяжёлую складку, и стало видно, что в Бране всё-таки два метра роста и плечи в дверной проём. – Эй, ты чего? Ты камни крашеные нам впарить хотел? За серебро?

– Я не… – Жарило начал сгребать камешки обратно в мешочек, причём руки у него тряслись, и пара камней укатилась под прилавок. – Это недоразумение! Это другая партия! Меня самого обманули, я пострадавшая сторона, я…

– Ты – пострадавшая сторона, – согласился я. – Это, пожалуй, скоро будет верно.

Жарило подобрал последний камень, дёрнул шнурок мешочка зубами, потому что пальцы не слушались, и попятился к двери, не сводя с меня глаз. И тут я разглядел то, что раньше прятала пёстрая расцветка халата. На бархатном мешочке, у самого узла витого шнурка, мелкими жёлтыми стежками была вышита гончая в круге. Та самая, что красовалась утром на жилетках троицы из переулка. На пороге он остановился и нашёл в себе достоинство для прощальной реплики.

– Вы ещё пожалеете, – пообещал Жарило, брызгая слюной. – Оба. И мастер ваш тоже. Жарило не забывает.

– Жарило не забывает тырить краску для заборов, – уточнил я. – Это я уже понял.

Дверь хлопнула так, что зазвенели жестянки на новой полке. Сладкий приторный дух остался висеть в лавке, к счастью постепенно растворяясь в привычном запахе сухих трав.

Гончая в круге на мешочке барыги. Жилетки в переулке. Скучающий парень с семечками у колодца. Три встречи за одно утро складывались в картину, которая мне не нравилась: Ищейки прощупывали нашу лавку с разных сторон – силой, наглостью, обманом, по очереди, как простукивают забор в поисках слабой доски. Сегодня доска не поддалась. Только тот, кто ищет слабину так старательно, редко останавливается после первой неудачи.

Бран медленно сел на табурет у прилавка. Табурет под здоровяком крякнул.

– Лука, – сказал Бран виновато. – Я ж чуть не…

– Не чуть, – утешил я. – Я бы тебе не дал.

– Спасибо, – серьёзно сказал Бран.

– Не за что. Лучше скажи, как ты вообще про «Колодец» додумался.

Бран немедленно засиял заново и начал объяснять про бревно, в которое он, оказывается, переписал руну с потолочной балки в собственном сарае, перепутав верх с низом, потому что смотрел на балку лёжа.

Я слушал вполуха и думал о том, что день складывается интересно: за одно утро меня успели прижать в переулке, отпугнуть местных гопников магическим пылесосом и попытаться продать ведро речной гальки по серебряному за штуку. Если такими темпами пойдёт до вечера, к ужину я успею пережить пожар, наводнение и сватовство.

Велес пришёл часом позже.

Я услышал его шаги ещё с улицы. Узнал их по особому ритму, с которым мастер вступал в собственную лавку: два неровных шага, пауза, скрип половицы у порога. Сегодня к ритму прибавилась тяжесть. Велес вошёл, сутулясь, и я сразу понял, что у мастера был трудный день. Возможно, куда труднее моего.

На плече у Велеса лежал длинный свёрток, обмотанный плотной серой тканью и перевязанный накрест бечевой. Свёрток мастер придерживал обеими руками, бережно, как держат не груз, а пациента. Под глазами у Велеса легли тени, на сапогах налипла белёсая дорожная пыль, в седой бороде запутались две сосновые иглы.

– Мастер Велес, – начал я, – у нас тут…

Велес поднял ладонь коротким жестом, который означал «потом». Поставил свёрток на рабочий стол, сам пошёл к двери и аккуратно задвинул засов. После этого подошёл к окну и опустил холщовую штору, какую обычно опускал только на ночь.

Я переглянулся с Браном. Бран перестал улыбаться.

– Мастер, – спросил я ровно, – всё в порядке?

Велес сел на свой высокий табурет у стола. Опёрся локтями. Помолчал. Потом потёр ладонью лицо снизу вверх – жест уставшего человека, который собирается с мыслями перед тем, как сказать вслух то, что давно сидит в голове.

– Наша лавка, парни, – медленно сказал Велес. – В плачевном состоянии.

Бран издал какой-то звук. Не вопрос, а что-то похожее на «эм?». Я молчал.

– У меня долги перед Магистратом, – продолжал Велес, глядя в стол. – Так уж вышло… Накопились за зиму, когда были перебои с поставками. Цены на материалы для оберегов, которые я уже обязан был сделать по авансу, взлетели, а своих запасов у меня не было. Пришлось покупать втридорога и работать себе в убыток, где не сумел договориться с клиентами. А потом новых заказов почти не было, и долг только рос и рос…

Мастер тяжело выдохнул и принялся тереть шрам на переносице.

– Я тянул, перезанимал, обещал. Дотянул до того, что в Магистрате на меня смотрят уже не как на мастера, а как на статью в реестре. Если до конца месяца я не закрою сумму, лавку опечатают. Инструмент уйдёт за долги, вывеску снимут. Меня самого в работный дом… скорее всего, не сошлют, староват уже, хоть с этим, наверное, повезло. А вот вас обоих запросто бы отправили, так что запомните слова старого пья… мастера, не берите кредиты!

Бран сглотнул. У Брана было простое, открытое лицо, и на нём отчётливо проступила взрослая, нехорошая тревога.

Я молчал. В голове у меня в этот момент шёл быстрый, привычный подсчёт – сколько у бабки Званы отложено на жизнь, на сколько хватит этой заначки при моём заработке подмастерья, и как этот расчёт меняется, если меня из этой лавки выкинут на улицу. Расчёт получался плохой.

– Но, – сказал Велес и поднял глаза. – У нас есть заказ. Один. Который закроет всё разом.

Велес положил ладони на серый свёрток и развязал бечевку. Ткань разошлась двумя половинками, как занавес, и под ней оказалась кость.

Я невольно подался вперёд.

Кость была длинная, в локоть с лишним, изогнутой плавной дугой, какая бывает у крупных рёбер. Цвет был белый, но не обычный белый кости, выцветшей на солнце, а тёплый, изнутри светящийся белый, какой бывает у хорошего фарфора, когда сквозь него просвечивает свеча. По поверхности шли тончайшие серебристые прожилки, почти прозрачные, складывающиеся в узор, который явно был не нарисован, а вырос изнутри. Я мысленно потянулся к кости тем же лёгким касанием, каким час назад трогал крашеный булыжник, и сразу отдёрнулся.

Кость отозвалась.

Не громко, не агрессивно. Она отозвалась глубоким, ровным, чистым гулом. Именно так гудит на затухании хорошо отлитый колокол.

Я сразу понял, что вижу действительно ценный материал. С такого материала, если правильно вырезать Колодец и правильно посадить дух, можно сделать вещь, которая будет работать сто лет.

– Красивая, – тихо сказал Бран. – Мастер, это…

– Это рог, – сказал Велес. – Не спрашивайте, чей. Я сам не до конца уверен. Мне его выдали с заказом и сказали не задавать вопросов. Я задавать не буду, и вы не будете.

– А заказчик кто? – спросил я.

Велес поднял на меня глаза, и я в первый раз за всё своё короткое знакомство с мастером увидел в этих глазах настоящий страх. Он знал, во что ввязался, и знал, что отступать поздно.

– Глава Дома Воронов, – сказал Велес. – Из Внутреннего Города.

В лавке стало очень тихо. Я никогда прежде не слышал ни про какой Дом Воронов, но по тому, как у Брана отнялся язык и как у самого Велеса на скуле дёрнулась жилка, я понял всё, что нужно было понять.

– Заказ – Тотем, – продолжал Велес ровно. – Из этой кости. Идеальный. За работу платят столько, что хватит закрыть долги, выкупить лавку из-под Магистрата и ещё останется. Если сделаем хорошо.

– А если плохо? – спросил Бран.

Велес посмотрел на здоровяка долгим взглядом.

– А если плохо, – сказал мастер так же ровно – Нас не просто закроют, ещё и скормят его гончим. У Главы Дома Воронов с этим просто. У него вообще со всем просто.

Бран тихо охнул.

Я смотрел на кость. Кость гудела на одной ноте. Как будто ей было всё равно, чьи долги она сейчас закроет и чьи души под утро будут на её совести.

– Сколько у нас времени? – спросил я.

– Неделя, – сказал Велес. – И время уже пошло.

Неделя. Я мысленно положил её на весы, где с другой стороны уже лежали семь месяцев Милы. Целая неделя из этих месяцев уходила на чужую кость, и я отдавал её без колебаний, потому что считать умел: без лавки не будет ни инструмента, ни знаний Велеса, ни денег на всё то, чего потребует лечение. Опечатают лавку и мой единственный шанс успеть сгорит вместе с вывеской. Выходило, что Тотем для Воронов я буду резать в том числе для сестры.

Я снял сумку с плеча, аккуратно поставил её на пол у стены. Закатал рукава. Бран рядом со мной молча сделал то же самое, и было видно, что здоровяк собран и серьёзен. Оказывается, он и таким умел быть, когда надо.

– Почему мы не можем отложить до завтра? – заныл Бран.

– Потому что по-хорошему на изготовление этого тотема нужен месяц. Но здесь нам не дали времени. Тотем нужен еще вчера. За работу, парни, – сказал Велес и встал из-за стола. – Ночь будет долгой.