Текст книги "Духолов (СИ)"

Автор книги: Виктор Ступников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Я поднял глаза.

Окно нашей кухни треснуло. По стеклу разбежалась тонкая косая молния, сверху вниз, как трещина по льду. Стекло секунду продержалось, словно прислушиваясь к себе, и с громким музыкальным звоном рассыпалось наружу, во двор, осыпая лопухи мелкой блестящей крошкой.

В открытый проём, медленно и торжественно, как ладья на смотровом параде, выплыл наш дубовый кухонный стул. Тяжеленная мебель неспешно повернулась вокруг своей оси, будто проверяя, всё ли в порядке с миром, и зависла в воздухе, мягко покачиваясь.

Следом за стулом из окна выплыла моя сестра.

Мила, двенадцать лет, ростом мне по грудь, в синем будничном платье, босиком. Распущенные светлые волосы стояли над её головой пушистым нимбом, отдельно от тяготения, и в нимбе плясали голубые искры, потрескивая короткими сухими щелчками.

Босые пятки висели в полуметре над подоконником. Подол платья колыхался, словно сестра стояла по колено в невидимой воде.

Она увидела меня внизу, и лицо её озарилось чистейшим восторгом.

– Лука! – заорала Мила сверху, и от крика стул качнулся, как лодка на волне. – Ты только посмотри! Я летаю! По-настоящему! И стул со мной! Бабушка ругается, а он не падает!

– Не падает, – мрачно подтвердила бабка Звана с земли. – Я ей двадцать минут говорю: Милочка, опусти стул. А он не опускается. И она не опускается. И кошка наша, Лука, тоже сейчас полетит. Муська под лавкой когтями за доски держится, шерсть дыбом. Я такого у кошки отродясь не видела.

Я стоял с сумкой на плече и смотрел вверх.

У сестры был перевёрнутый Очаг. Болезнь такая. Одна на десять тысяч, может даже на сто. Велес за тридцать лет в ремесле встречал такое дважды, и оба раза дело кончилось плохо. Обычный Внутренний Очаг отталкивает мелких духов, как кожа отталкивает воду. У Милы он работал наоборот и тянул к себе каждую шальную тварь в округе. С каждым месяцем тянул сильнее.

И прямо сейчас он тянул её саму.

Я видел это без всякого духовного зрения, по простой геометрии. Десять минут назад, если верить бабке, сестра висела над полом кухни. Сейчас её пятки поднялись выше подоконника, а сама она сместилась к проёму, наружу, и под ней уже была высота второго этажа и утоптанная земля двора с воткнутыми в неё граблями.

Дух, который её держал, не умел держать. Он умел только тянуть, пока не наестся, а потом отпускал всё разом. Я видел такое с табуретками у соседей. Табуретка падала и теряла ножку. Здесь вместо табуретки была Мила.

– Мила, – окликнул я, держа голос ровным и скучным. – Лети-ка обратно в дом. Через окно, потихоньку.

– А я не умею обратно! – радостно сообщила сестра. – Я пробовала! Оно само решает, куда!

Стул рядом с ней качнулся и поплыл выше, к самому коньку крыши. Мила потянулась за ним, как привязанная, и поднялась ещё на ладонь. Голубые искры в её волосах затрещали чаще.

Бабка Звана издала горлом тихий звук и стиснула скалку обеими руками.

Я снял сумку с плеча, аккуратно положил на верхнюю ступеньку крыльца и пошёл к дому, на ходу прикидывая. Кричать нельзя, испуг кормит духа. Лезть на крышу и хватать – тем более, рывок кормит его вдвое. Оставалось то, что я умел лучше всего: убедить тварь, что в другом месте кормят сытнее.

– Ба, – сказал я через плечо. – Неси из погреба молоко. Парное, самое жирное. И блюдце. Бегом, но без топота.

Звана глянула на меня, на внучку над двором, развернулась и побежала в обход, к погребу, ступая с пятки на носок, как ходят по тонкому льду грузные люди. Скалку она так и не выпустила.

Я вошёл в дом, поднялся в сени и толкнул дверь на кухню.

Кухня жила в режиме невесомости. Под потолком висели три табуретки, медленно поворачиваясь, как подвешенные на невидимых нитках. Две чугунные сковородки парили над печью и тихо позвякивали боками.

Связка лука распустилась веером и плавала посреди комнаты, глиняный горшок с прошлогодним вареньем покачивался над столешницей. Кошка Муська, рыжая, толстая, с порванным в драках ухом, сидела под лавкой, держась за половицу всеми когтями сразу, и в её круглых жёлтых глазах я прочёл самый настоящий философский ужас.

Я прошёл к разбитому окну и выглянул. Мила висела в трёх шагах от проёма и в полутора над уровнем подоконника. До неё было не дотянуться даже с табуретки. Прыгать за ней означало в лучшем случае повиснуть на ней и оборвать обоих вниз.

Я сфокусировал зрение, уходя в то состояние, которое Велес называл духовным, а я по привычке держал в голове как «тёмную комнату». Контуры предметов поплыли, цвет ушёл в полутона.

Источник висел над левым плечом сестры. Крошечный сгусток голубовато-белого свечения размером с горошину, и от него во все стороны расходились тонкие нити, цепляясь за табуретки, за сковородки, за стул, за связку лука. И за Милу. На сестре нитей было больше всего, они оплетали её, как паутина оплетает севшую на неё стрекозу, и сгусток подтягивал их к себе короткими ленивыми рывками. С каждым рывком Мила поднималась на палец.

Перед глазами проступили золотистые буквы.

Обнаружен: Дух Статического Озорства (Редкость: Эхо).

Семейство: Электрические, подвид Шерстяной.

Повадки: липнет к носителям с активным Внутренним Очагом, кормится трением и эмоциями.

Состояние: перекормлен. Перенасыщение близко.

Внимание: при перенасыщении дух сбрасывает все удерживаемые объекты одновременно.

Я перечитал последнюю строку дважды.

Сбрасывает все объекты. Одновременно. Включая двенадцатилетнюю девочку на высоте второго этажа.

– Лука! – Мила болтала ногами над двором. – А я отсюда всю улицу вижу! И мельницу Прохора! Хочешь, рукой помашу?

– Не маши, – сказал я ровно. – Мила, у нас новая игра. Называется «замри». Кто первый пошевелится, тот неделю моет Муськину миску.

– Фу-у, – сестра сморщила нос, но руки прижала к бокам. – А ты тоже играешь?

– Я веду счёт. Висишь смирно, дышишь тихо, смеяться нельзя. Каждый смешок – лишний день с миской.

– А почему нельзя смеяться?

– Правила такие.

Объяснять, что её собственный восторг кормит тварь у её плеча, я не стал. Испуг кормил бы ещё лучше, и испуга я допустить не мог. Пусть это будет игрой до самого конца.

Снизу, из сеней, донеслись шаги бабки – старательные, на цыпочках, отчего половицы скрипели вдвое громче обычного. Звана внесла на кухню глиняное блюдце с отколотым краем и кружку, от которой тянуло свежим коровьим теплом.

– На, – выдохнула она. – Только блюдце верни целым.

– Верну дороже, чем взял.

Я поставил блюдце на лавку, вытащил нож и закрыл глаза. Под веками проступила золотистая решётка волокон маны, идущих сквозь обожжённую глину лучами от центра к краю. Я открыл глаза, наметил четыре точки и провёл четыре линии, по два ногтя каждая, сводя их в овал. Аркан. Кончик ножа шёл по донышку со скрипом, и под лезвием поднималась мелкая глиняная пыль.

– Скрипишь, – не выдержала бабка. – Расколешь.

– Не расколю. Ба, теперь самое трудное. Стой у печи и молчи. Что бы ни происходило.

Звана открыла рот, посмотрела на болтающиеся в проёме босые пятки внучки и закрыла. Сжатая в её кулаках скалка мелко подрагивала.

Я перевернул блюдце руной вверх, поставил на пол точно под окном, на прямой линии между духом и кухней, и наклонил кружку. Белая гладь поднялась к самым краям. Под слоем молока тёмным овалом просвечивал свежий Аркан.

И я отступил на три шага.

– Мила, – позвал я, не глядя вверх. – Сейчас будет самое интересное место игры. Ты начнёшь спускаться. Сама. Твоя задача спуститься так медленно, как только сможешь. Кто плюхнется – проиграл.

– А я начну?

– Начнёшь. Считай про себя до десяти.

Я замер. Бабка у печи окаменела, повторив мою позу с поправкой на скалку. На кухне стало так тихо, что я услышал, как под лавкой нервно, на одной ноте мурлычет Муська, как старый чайник, набирающий пар.

Голубая горошина над плечом сестры дрогнула.

Запах жирного парного молока дополз до неё по тёплому воздуху из разбитого окна. Дух вытянул в сторону блюдца тонкий прозрачный усик, замер, пробуя воздух, и потянулся дальше. Я следил за ним и считал нити.

Связка лука первой потеряла подъём и мягко осела на стол пёстрым колечком. За ней опустились сковородки, звякнув глухо и по-домашнему. Табуретки пошли вниз по очереди, и каждая встала на пол на все четыре ножки, будто её поставила невидимая рука.

Мила не опускалась.

Дух полз к блюдцу, отпуская мелочь, но сестру он держал крепче всего: она была кормушкой, а кормушку не бросают ради одного блюдца. Горошина зависла в проёме окна, на полпути между молоком и Милой, и я увидел, как нити вокруг сестры натянулись.

Тварь выбирала.

И тогда стул, висевший у конька крыши, сорвался.

Дух отпустил его последним из мелочи, и дубовая громадина рухнула с высоты крыши вниз, во двор, ударилась о землю с треском, от которого у меня заложило ухо, и развалилась на спинку и ножки. Мила вздрогнула всем телом и впервые посмотрела вниз. На стул. На высоту под собственными пятками.

Восторг сошёл с её лица, и подбородок у сестры задрожал.

– Лука… – голос стал тонким, она схватилась за конёк. – Лука, а я высоко…

Испуг. Самая жирная пища из всех. Горошина в проёме окна качнулась обратно к сестре, и нити начали наливаться светом.

– Мила, глаза на меня, – я шагнул к окну и встал так, чтобы она видела моё лицо. Говорил я медленно и скучно, тоном, каким в прошлой жизни рассказывал студентам про кольцевание куликов на третьей паре. – Смотри сюда. Игра продолжается. Ты выигрываешь. Осталось чуть-чуть. Помнишь, как Муська слезает с шкафа? Не прыгает, а перетекает. Вот и ты сейчас перетечёшь. Дыши со мной. Вдо-о-ох. Вы-ы-ыдох.

Сестра вцепилась взглядом в моё лицо и задышала, длинно и старательно, как я показывал. Подбородок ещё дрожал, но искры в её волосах затрещали реже.

Голубая горошина помедлила, повисела между испуганной девочкой и блюдцем парного молока и выбрала молоко.

Нити вокруг Милы погасли одна за другой, и сестра пошла вниз. Медленно, толчками, как идёт ко дну лист в стоячей воде. Я протянул руки через подоконник, поймал её под мышки на последнем полуметре и втащил внутрь, на кухню, на твёрдый пол. Босые пятки встали на половицу, колени подогнулись, и Мила повисла на мне, вцепившись в рубаху обеими руками.

– Я выиграла? – спросила она мне в грудь.

– Вчистую, – сказал я. – Миска Муськи остаётся за мной.

За моей спиной голубая горошина опустилась на край блюдца и нырнула в молоко. По белой глади пошли мелкие круги, бегущие к центру, и поверхность подёрнулась лёгкой синевой, будто кто-то капнул в молоко синьки.

Я дождался, пока дух допьёт до последнего глотка и зависнет над свежевырезанным Арканом, тихо подошёл и накрыл его плашкой с Якорем. Руна на блюдце вспыхнула золотыми нитями, тварь втянулась в дерево, и треск в кухне оборвался.

В наступившей тишине стали слышны скрип рассохшейся половицы, далёкий собачий лай и тяжёлое дыхание бабки Званы. Из-под лавки донёсся длинный обиженный мяв.

Звана опустила наконец скалку, прошла через кухню и молча, без единого слова прижала внучку к себе. Поверх седой бабкиной макушки Мила скорчила мне рожу: мол, опять обнимают, спасайте.

Я сел на лавку. Колени у меня подрагивали, и я разрешил им это, потому что игра кончилась и притворяться спокойным было больше не перед кем.

Стул во дворе лежал четырьмя обломками. Дубовый, дедовский, переживший три поколения. Упади дух на полминуты позже выбора, на земле лежал бы не он.

– Мила, – позвал я. – Сядь-ка рядом. Я на тебя посмотрю.

Сестра выбралась из бабкиных объятий и устроилась на лавке, подобрав под себя ногу. Я присел перед ней на корточки и ушёл в духовное зрение.

Бабка у печи проступила тёплым ровным силуэтом в плотной золотистой оболочке – обычный человеческий Очаг, чуть тусклый по возрасту, но крепкий. Такая оболочка отталкивает мелкую Хмарь сама собой, и все нормальные люди ходят с ней, даже не подозревая о её существовании.

У Милы вместо оболочки висела воронка.

Узкое горлышко у самой груди, широкий раструб, уходящий вверх и наружу, за пределы тела. Воронка медленно поворачивалась против часовой стрелки и тянула из воздуха золотистые пылинки маны, которыми наполнен любой обжитой дом. Пылинки уходили в горлышко, оседали где-то в груди сестры и давили изнутри.

У орнитологов есть термин «кормушка-ловушка». Хозяин вешает кормушку в саду, а вместо синиц туда слетаются крысы, белки и сойки, и катастрофа растёт с каждым днём именно потому, что корм хороший. Очаг Милы работал так же: любой шальной Эхо, пролетавший мимо нашего дома, чувствовал воронку и сворачивал на огонёк.

Сегодня заглянуло Статическое Озорство, и дело кончилось разбитым стулом. Завтра заглянет Дух Скисшего Молока. Послезавтра – Дух Заикания, и сестра неделю будет говорить через слог. А когда Очаг разгорится сильнее, на воронку начнут слетаться твари посерьёзнее Эха, и блюдцем с молоком уже не отделаешься.

Перед глазами развернулись золотистые буквы, и почерк у Системы на этот раз был ровный, без обычных шуточек на полях.

Анализ: Внутренний Очаг носителя инвертирован (аномалия «Обратное Русло»).

Интенсивность: растёт. Текущий прирост: устойчивый.

Прогноз: при сохранении динамики носитель начнёт притягивать духов класса Тень через 7–9 месяцев. Духи класса Тень при перенасыщении не отпускают носителя.

Я перечитал прогноз, и под рёбрами у меня сделалось холодно и просторно.

Семь месяцев. Может, девять, если повезёт. А потом к моей сестре придёт первая Тень, и Тень не разожмётся, наевшись, как разжалась сегодняшняя горошина. Тень останется.

– Что, Лука? – Мила склонила голову набок, как любопытный воробей. – Я опять светилась?

– Светилась, Милка, – я взял её ладошку, развернул кверху и провёл по тёплой коже большим пальцем. – Слушай меня внимательно. Я тебе обещаю одну вещь. Очень серьёзно, без шуток.

– Какую?

– Я тебя вылечу. Найду способ, чтобы ты спокойно ходила, спала, и чтобы ни один дух к тебе больше не цеплялся.

Золотистые буквы мигнули и перестроились.

Принято долгосрочное задание: «Обратное Русло».

Цель: стабилизировать Внутренний Очаг носителя Мила.

Известные шаги: данные отсутствуют. Требуется сбор сведений.

Срок: до появления первой Тени.

Награда: неизвестна.

Неизвестна. Впервые за три месяца Система не назвала ни цифр, ни монет, ни процентов. Видимо, и она понимала, что некоторые награды в графу не вписываются.

Мила тем временем прищурилась.

– А мне нравится летать.

– А мне нравится, когда стулья в этом доме стоят на полу. Целые.

Сестра посмотрела через окно на обломки во дворе, посерьёзнела и кивнула.

– Ладно. Лечи. Только не сразу, а то скучно будет.

Семь месяцев, подумал я. Постараюсь уложиться раньше, сестрёнка.

Бабка Звана уже гремела самоваром. На столе появилась тарелка с горбушками, плошка с мёдом и три щербатых кружки. Чай был крепкий, с листом смородины и щепоткой мяты, и по языку прошло знакомое домашнее тепло.

– И вот скажи мне, Лука, – заговорила Звана, не глядя на меня. – Кто такую девку замуж возьмёт, а? Сваты придут, посмотрят, а у нас приданое по потолку скребётся, кошка по стенам бегает. Слыхала я давеча у колодца, как Прохориха своей куме шептала, что у Званы внучка с придурью.

– Бабушка, – Мила фыркнула в кружку. – Ну какая придурь. Это духи.

– Духи, – передразнила Звана. – Духи пользу приносят, когда они у мастеров да купцов с Торгового Кольца водятся. А у нас придурь и битая мебель.

Я допил чай и поднялся. Стул я пообещал бабке починить к выходным, благо столярному делу в этой лавке учили раньше, чем духоловству. Звана поворчала для порядка, но по глазам было видно: после сегодняшнего она простила бы мне и три стула.

– Я к Прохору, ба. Заказ ждёт.

– Иди. Только вечером домой, у Велеса не ночуй. И не пей с ним медовуху.

– Не пью я, ба.

– Все так говорят.

Я поцеловал сестру в макушку, подхватил с крыльца сумку и вышел за калитку.

До мельницы Прохора было четверть часа ходу, на северную окраину, где над низкими крышами поднимались четыре деревянные лопасти. Я шёл и прикидывал розу ветров, и мысли о Сквозняке для оберега то и дело съезжали на цифру «семь». Семь месяцев. Для задачи, у которой, по словам Системы, неизвестны даже шаги.

На углу у колодца я заметил парня в щегольской кожаной жилетке с вышитой по вороту гончей в круге. Парень стоял, привалившись плечом к срубу, лениво грыз семечки и смотрел на меня. Без угрозы и без интереса, как смотрят на прохожих от скуки. Я кивнул ему, он не ответил, и я пошёл дальше, отметив жилетку в памяти, как отмечают в полевом дневнике незнакомую птицу: вид не определён, поведение странное, понаблюдать.

Гильдия Ищеек. Молодёжная артель ловчих, которая последние полгода подгребала под себя жирные заказы в северной половине Щепок. На моей памяти они ещё ни разу не забредали так глубоко в наши переулки.

Прохор стоял у входа на мельницу, высокий тучный мужик в посеревшей от муки рубахе, и пересчитывал на пальцах мешки у стены. Сбивался, начинал заново, шевелил губами. Меня он заметил, только когда я подошёл вплотную.

– Здорово, Прохор.

– А, Велесов парнишка, – прищурился мельник. – Лука, верно? Чего пришёл?

– По делу, и попутно по второму делу. Первое: заказ твой беру, к завтрашнему вечеру оберег от сквозняков будет готов. Второе: для этого оберега мне нужен сам Сквозняк, а у тебя их на мельнице, что блох на собаке. Пустишь под крышу на полчаса?

Прохор почесал усы. Я видел, как у него в голове скрипят жернова, перемалывая просьбу на «выгода» и «возможный убыток».

– А мне с этого что?

– Тебе с этого небольшая ирония. Я заберу самого сквозняшного духа с твоей мельницы, посажу в оберег, и этот же дух будет сушить твоё зерно. Получается, ты сдаёшь мне собственного работника, а через день получаешь его обратно – натасканного и при должности.

Мельник помолчал, потом хохотнул в усы.

– Складно говоришь. Лезь. Только балки старые, под крышей не топай. Упадёшь – твои проблемы, сломаешь – отработаешь.

Внутри мельницы пахло сухим тёплым деревом и мукой. Я поднялся по двум приставным лестницам на верхний ярус, прошёл по толстой тёмной балке до перекрестья, где сходились два сквозняка из противоположных слуховых окошек, вырезал на медной дощечке Якорь и замер с ней на раскрытой ладони. Режим цапли. Сквозняк вытек из правого окошка через восемь минут – маленький, прозрачный, с воробья, с тонким хвостом-веером, – покружил вокруг моего неподвижного тела, ткнулся носом в медь, и руна сомкнулась.

«Получен: Дух Сквозняка (Редкость: Эхо). Подвид Мельничный. Совет натуралиста: мельничный ценится выше уличного на половину серебряного – привык к работе в помещениях».

Я убрал дощечку во внутренний карман и начал спускаться.

И вот тут моё семнадцатилетнее тело решило, что с него на сегодня хватит.

Я успел пройти по балке шагов пять и опустить вниз правую ногу, нащупывая перекладину. Пальцы левой руки, державшей верхнюю балку, вдруг затряслись мелкой усталой дрожью, которую ничем не успокоишь.

Перед глазами мигнуло красным.

«Внимание: нехватка выносливости. Тело не тренировано к длительной статической нагрузке. Рекомендуется немедленный отдых».

– Поздновато ты, – пробормотал я.

Пальцы разжались сами.

Балка ушла вверх, мельница повернулась вокруг своей оси, и я полетел вниз спиной. Высота была небольшая, метра два с половиной, и в короткой секунде падения я успел подумать только одно: хорошо, что подо мной мешки, а не жернова.

Удар вышел мягким. Штабель мешков принял меня, как принимает усталого пьяницу старый продавленный диван – со вздохом, с просадкой, без обиды. Вверх взметнулось белое облако, мука хлынула в нос, в рот, за ворот рубахи. Рёбра отозвались тупой обиженной болью, но дышали.

– Эй! – донеслось снизу. – Парень, ты живой там?

– Живой, Прохор. И мука твоя цела. Просто слегка сменила место хранения.

– Я тебе сменю. Слезай, чудо в перьях.

Я выкарабкался, отряхнулся как мог и сполз по лестнице. Прохор оглядел меня, бывший аккуратный штабель и качнул головой.

– Ловчие. Все как один. Поймал хоть моего Сквозняка?

– Поймал. Оберег завтра к вечеру.

– Ладно, духи с тобой, за муку спрашивать не буду.

Назад я шёл медленно. Рёбра поднывали на каждом шагу, мука в волосах въелась намертво, и ближайший час мне предстояло выглядеть, как дед Мороз на летней побывке. Вывод из падения был простой и неприятный: голова у меня взрослая, а транспорт под этой головой детский, выросший на хлебе и каше, без всякой работы над собой. С завтрашнего утра – пробежка по периметру Района и подтягивания. Семь месяцев – срок, в который слабое тело может не уложиться, а сильное обязано.

Я свернул в узкий переулок, ведущий к лавке. Дома здесь сходились крышами почти вплотную, солнце заглядывало сюда только в полдень, под ногами хлюпала вечная щепочная грязь.

Поперёк переулка стояли трое.

Крепкие парни лет по двадцать, и на всех троих были те самые щегольские кожаные жилетки с гончей в круге по вороту. От них пахло дешёвым приторным парфюмом с нижних рядов рынка, а сквозь парфюм пробивалась кислинка вчерашней попойки. Тот, что грыз семечки у колодца, стоял слева и больше не скучал.

Рослый детина с тяжёлой дубинкой на поясе стоял по центру. Он смерил меня взглядом, деловито сплюнул в грязь и шагнул навстречу, растягивая губы в ухмылке.

– Эй, умник без лицензии. Говорят, ты на нашей территории много духов ловить стал. Делиться будем?