Текст книги "Духолов (СИ)"

Автор книги: Виктор Ступников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Девятнадцать секунд. В общем-то, это не так мало, если не паниковать.

Я приземлился на корточки у двери, в три движения указал на Брана, на себя, и изобразил застёжку на рту. Второй рукой ткнул резко вниз, к полу. Жесты, понятные без слов любому дуболому.

Бран моргнул круглыми глазами, но опустился рядом со мной и замер так, что даже дышать перестал, надувая щёки.

Молодец. Хоть с этим не надо объяснять дважды.

Багровая дыня под потолком раздулась уже до размера тыквы и выла, выгибая воздух вокруг себя в дрожащее марево. Стёкла в окнах звенели мелким бесперебойным звоном. На полке прямо надо мной начала медленно сползать с края крайняя колба с зелёной настойкой.

«Семейство: Резонансные. Питается звуком. Усиливается от резких частот. Успокаивается от темноты и тишины».

Услужливо проступило сбоку, мелким научным почерком. Хоть в чём-то Система не подводила.

Понятно. Этот дух сейчас как бьющаяся птица в клетке. Значит, нужно лишить его раздражителей, а не пугать ещё больше.

Нужно чем-то его накрыть… Войлок!

Велесов выходной плащ висел на гвозде у двери, как старая туша медведя. Толстый, серый, валянный в две зимы, тяжёлый, с ворсом в палец. В прошлой жизни я видел такие плащи в коллекции этнографического музея, и куратор с гордостью говорил, что в них пастухи спали на снегу. Сейчас этот плащ был лучшим звукопоглотителем в радиусе километра.

Я снял его с гвоздя одним плавным движением. Ткань легла мне на руку тяжёлой грудой, пахнущей дымом и старым мастером. Прости, Велес, лучше плащ, чем вся лавка.

Пятнадцать секунд.

Из левого кармана я достал дубовую дощечку, которую держал как раз на случай, если на чём-то нужно будет срочно вырезать руну. Из-за пояса вытащил нож.

Я закрыл глаза на секунду, переключаясь в то состояние, которое Велес называл «духовным зрением», а я по привычке – «тёмной комнатой». Внутри век проступила тонкая золотистая решётка волокон маны, и я повёл ножом, не глядя, на ощупь, тремя точными движениями.

Якорь. Равносторонний треугольник, каждая грань ровно по три ногтя для дуба нужна была глубже посадка, чем для осины. Нож шёл по дереву мягко, как по сливочному маслу из погреба.

– Лука, – просипел Велес с верстака сдавленным шёпотом, не разжимая объятий с кувшином. – У меня там пробирки с маной двухлетней выдержки. Если они…

– Тише, мастер, – я даже головы не поднял.

Десять секунд.

Дух раздулся до размера приличного арбуза и теперь висел под потолком неподвижно, наливаясь багровым изнутри, как угольный шлак в горне. Гул из тонкого стал низким. Я почувствовал его уже не ушами, а грудной клеткой – будто кто-то поставил мне на рёбра ладонь и нажал.

Я прижал дубовую дощечку с руной к изнанке плаща, между двумя слоями войлока, у самой середины. Дуб влип, словно его всю жизнь там не хватало. Якорь у меня в руке потеплел, и я ощутил знакомое чувство – руна проснулась и хотела работать.

Семь.

Я поднялся. Лишнее движение сейчас могло спугнуть и без того нервного духа. Затем медленно сделал три шага к центру мастерской. Плащ лёг у меня на плечах горбом.

Под потолком висела моя цель, но прямо подо мной не было ничего удобного, только пол. А вот сбоку, в полутора шагах, сидел Бран. Очень удобный, очень устойчивый Бран.

Пять.

– Бран, – шёпотом, почти губами, сказал я. – Спина.

Он кивнул на инстинкте, расправил плечи и напряг широченную спину. У него на лице было такое благоговейное недоумение, какое бывает у телёнка, которого впервые гладят между ушей.

Четыре.

Я отступил на полшага, разбежался в два коротких приставных, поставил левую ногу на согнутое колено Брана, правую – ему на лопатку. Бран только крякнул сквозь сжатые зубы. Я оттолкнулся.

Тело пошло вверх легко, почти бесшумно, как ныряет в воду крачка. В короткой невесомости я успел развернуть плащ обеими руками широким колоколом, увидел перед собой багровую пульсирующую тушу и накинул войлок сверху, прижимая края к воздуху, словно надевал колпак на клетку с попугаем.

Гул оборвался, как обрезанная ножом нить. В мастерской вдруг стало так тихо, что я услышал собственное дыхание, скрип рассохшегося верстака под Велесом и далёкий лай собаки через два двора.

Я приземлился на ноги мягко, согнул колени, и тут же скрутил плащ в тугой узел снизу двумя оборотами, локтем прижимая ткань к боку. Изнутри в войлок ткнулось что-то тяжёлое и упругое, как шмель в спичечный коробок, и затихло, придавленное Якорем.

Бран медленно повернулся, отлепил мою воображаемую подошву от своей лопатки и уставился на меня снизу вверх. Рот у него был полуоткрыт.

Я подмигнул ему и поправил узел на плаще. Изнутри донеслось обиженное «вжжжж», и снова тишина.

«Задание „Тишина в библиотеке“ выполнено. Награда: +2 к Восприятию. Получен дух „Резонирующий Полтергейст“ (Редкость: Тень)! Текущий статус духа: запечатан в несчастном плаще мастера Велеса. Совет натуралиста: не разворачивайте до помещения в стационарный Якорь».

И снова каллиграфический почерк. Я еле заметно выдохнул.

Велес слез с верстака осторожно, как кот с горячей печи, и поставил кувшин на стол с такой нежностью, будто это был его первенец. По дороге ко мне он подобрал с пола осколок своей старой кружки, посмотрел на него, вздохнул и сунул в карман на память. Подошёл вплотную. Постоял. Понюхал плащ.

– Лука, – сказал он наконец. – Ты без спроса взял и использовал мой выходной плащ!

– Я знаю, мастер.

– Я в нём тёщу хоронил, между прочим! – пытаясь нагнать важности, пробубнил Велес.

– Соболезную, – с некоторым сомнением ответил я, не понимая, жалеет он или нет.

– Но спасибо, – добавил мастер. – И за лавку тоже. Молодец!

Велес ещё раз посмотрел на узел, прищурился, повёл носом, как старая гончая, и я увидел, как в глазах у него проступает взгляд опытного резчика. Велес-пьяница исчез, остался Велес-мастер, и этот Велес уже считал в уме.

– Это Тень, настоящая, – сказал он медленно. – Хотя и совсем молодая, без своего Якоря, но кто ж об этом узнает. Тень, есть Тень! У ювелиров с Торгового Кольца за такую дают золотой, а если правильно поставить в серебро – то и полтора!

– Именно! И Якорь у этой Тени будет. Наш. Какая собственно разница, залез Дух в понравившийся ему предмет сам, или ему помогли советом? Главное что у нас сегодня хороший улов, мастер.

– Очень хороший, Лука, – поднял на меня палец Велес. – Моя доля тридцать процентов. За аренду помещения, инвентарь и моральный ущерб от потери кружки.

– Двадцать, – сказал я ровно. – И кружку надо спрашивать не с меня.

– Двадцать пять, и ты сегодня не моешь пол. Бран это сделает за тебя, за себя. И за кружку.

– По рукам.

Бран всё это время стоял и смотрел на нас с открытым ртом, переводя взгляд с меня на узел, с узла на Велеса и обратно. Наконец он шумно втянул воздух носом, как человек, который ненадолго забыл, что нужно дышать.

– Лука, – голос у него сел до хриплого шёпота. – Лука, как ты это сделал? Я думал, мы сейчас все оглохнем. Я думал, у меня уши потекут. Научи, а?

Я хлопнул его по широченному плечу. Плечо было как тёплая каменная стена, и от хлопка Бран даже не шелохнулся.

– Правило первое, здоровяк. Сачок – это для бабочек. Для духов нужны мозги и тишина.

– И войлок, – встрял Велес из-за моей спины.

– И войлок, – согласился я. – Подними железяку с пола, пока о неё кто-нибудь не запнулся.

Бран кивнул так, словно я ему открыл тайну мироздания, и пошёл поднимать сачок на цыпочках, осторожно, как будто боялся разбудить ещё какого-нибудь духа.

Мы расселись: мастер на своём верстаке, я на табурете, Бран на перевёрнутом ящике у двери, с сачком на коленях, как послушный пёс с палкой. Я достал из сумки утреннюю плошку с Духом Зернового Тепла и поставил на стол. Дерево тихо пульсировало под пальцами, и по столешнице растекалось еле уловимое уютное тепло.

– Хороший экземпляр, – оценил Велес, прищурившись. – Только в ясень его, не в сосну. Густав искал оберег от сырости. Если хорошо сделать, даст за такого в ясене не три, а три с половиной. И булку в придачу.

– Я и сам думал про ясень.

– Думал он. Все вы думаете, пока я не подскажу.

Я отхлебнул иван-чай, обжёг язык и подумал, что утро удалось на славу. Минимум три серебряных за Эхо, золотой за Тень, минус четверть мастеру, плюс новый напарник, который выглядит как ходячая катастрофа, но весит, по моим прикидкам, как небольшой шкаф. С таким трамплином далеко можно прыгнуть, проверено.

Бадух!

Дверь лавки от пинка снаружи влетела в стену так, что с притолоки посыпалась мелкая щепа. Кружки на верстаке подпрыгнули, узел с духом обиженно вжикнул.

На пороге, занимая собой почти весь дверной проём, стоял десятник Тарас, местный стражник. Усы топорщились боевым веером, на животе кожаный пояс с тремя пряжками подряд, на плече арбалет, а на лице выражение человека, который пришёл портить людям утро и пришёл не зря.

Маленькие глазки скользнули по разгромленной мастерской, по разбитому окну, по сачку у Брана на коленях и остановились на мне.

– Так-так-так, – пророкотал Тарас, и под его сапогом хрустнул осколок Велесовой кружки. – Бездельники.

Ну вот и очередной тетерев пожаловал.

Велес на верстаке тихо застонал и потянулся к кувшину медовухи, как утопающий к доске.

– Десятник, – сказал я ровно, не вставая. – Доброе утро. Чаю?

– Я тебе не чаю пришёл пить, Лучок, – мою кличку Тарас выговорил с тем особым удовольствием, с каким мясник выкладывает на прилавок самый жирный кусок. – Я пришёл с проверкой. И что же я наблюдаю? Разбитое окно. Сломанный инвентарь. Незарегистрированный магический выброс! У трёх соседей стёкла зазвенели, бабка Ходорыхина прибежала жаловаться, что у неё кошка со страху на стену полезла. – Толстый палец с обкусанным ногтем упёрся в скрученный плащ на верстаке. – А это что у нас за подозрительный свёрток гудит?

Из плаща, словно нарочно, донеслось утробное «вжжж». Бран нервно сглотнул и поторопился заслонить узел собственной спиной, хотя Тарас его уже и видел, и слышал.

В прошлой жизни я однажды три часа разговаривал с инспектором лесхоза, который пришёл штрафовать нашу экспедицию за «несанкционированное гнездовое наблюдение». Через три часа инспектор ел с нами уху, рассказывал про дочку и обещал «прикрыть на местах, если что». Я с тех пор знал главное: с тетеревом нельзя спорить. С тетеревом нужно соглашаться так обволакивающе, чтобы он сам забыл, зачем распушил перья.

Сбоку, мелким научным почерком, проступила одинокая строка:

«Совет натуралиста: особь токует. Прямой отпор усиливает токование».

Спасибо, я заметил.

Я поставил кружку и медленно встал – плавно, как встаёт хозяин дома, когда гостя пора усадить. Тарас на полступни откатился назад: привык, видимо, что юнцы при его виде либо лезут в драку, либо втягивают голову в плечи. Я не сделал ни того, ни другого, и десятника это сбило с темпа.

– Господин десятник, – сказал я мягко. – Вы абсолютно правы.

Усы Тараса замерли на половине движения.

– Чего?

– Абсолютно правы. Окно разбито, инвентарь повреждён, выброс был, не отрицаю. Бабка Ходорыхина, кошка, всё как вы говорите. Грубейшее нарушение «Уложения о хранении одушевлённой маны в жилых кварталах», параграф седьмой, пункт «в», если не путаю.

Я не помнил никакого параграфа седьмого и даже не был уверен, что в этих уложениях есть параграфы. Но Тарас вытянулся и важно кивнул, потому что когда тебе цитируют параграф, нужно кивать, иначе как ты потом будешь сам им угрожать.

– Вот именно, – пророкотал он. – Семь «в». Молодец, что грамотный. Тем более штраф.

– Безусловно, штраф, – кивнул я. – Поэтому, если позволите, оформим всё по правилам. Сядем, заполним бумаги, выслушаем вашу профессиональную консультацию. Бран, налей десятнику чаю.

Бран подскочил к ящику с посудой с такой готовностью, что чуть его не перевернул, поймал мой взгляд, замедлился и налил кипятку так бережно, как только мог при его комплекции.

– Я при исполнении, – буркнул Тарас, косясь на кружку, из которой тянулся уютный парок с запахом иван-чая и мёда.

– Так это не выпивка, господин десятник, это лечебный отвар. У вас служба нервная.

Тарас фыркнул в усы, но опустил свою тушу на табурет. Табурет тихо охнул и устоял. Я мысленно поставил ему галочку.

Пока десятник снисходительно нюхал пар, моя левая рука ушла к плошке на верстаке. Лёгкая осиновая плошка с Якорем на дне, внутри мирно дремал утренний Дух Зернового Тепла. Подвид Амбарный, склонный к покою и сонной благости – той самой, что делает зерно лежалым и тёплым. А ещё, как я выяснил два дня назад в разговоре с Велесом, эта благость прекрасно работает на крупных млекопитающих с дефицитом сна. Как успокоительное.

Я насыпал в плошку свежих сухарей из хлебницы и поставил перед Тарасом, будто миску с закуской.

– Угощайтесь, господин десятник.

Тарас потянулся за сухарями и взял плошку в руку. От дерева к его ладони прошла короткая тёплая волна. Дух зевнул в своём домике, потянулся усиками, обнаружил рядом большое нервное тело и удовлетворённо к нему прижался – незаметно для самого десятника.

В прошлой жизни за такой фокус с должностным лицом я лишился бы лицензии, гранта и доброго имени, причём в один день. Совесть моя шевельнулась, приподняла голову, оценила разницу между сонным благодушием и пятью серебряными штрафа, которых у лавки не было, и легла обратно. Но галочку себе я поставил и тут: жульничаю. Пусть мягко, пусть во благо, но жульничаю, и злоупотреблять этим не стоит.

– Ну так, значит, штраф, – продолжил Тарас, уже жуя сухарь. – Пять серебряных. По уложению.

– Пять серебряных, – согласился я. – Справедливо. Хотя окно мы вставим к завтрашнему дню за свой счёт, инвентарь уже чиним, а выброс, строго говоря, был погашен до прибытия стражи силами самой мастерской. Что, насколько я понимаю, по тому же уложению считается добровольным устранением.

– Добровольным устранением, – повторил Тарас медленнее. Сухарь хрустел у него за усами, тёплая плошка грела ладонь, и было видно, как формулировка укладывается в нём поудобнее, словно кот на подушке.

– А парень-то у вас новый, – он повёл подбородком в сторону Брана. – Здоровый! В стражу не звали? Нам нужны крепкие.

Бран открыл рот. Я наступил ему на ногу, мягко, но точно по большому пальцу. Бран закрыл рот.

– Подумаем, господин десятник. Парень способный, но пока учится.

– Учиться – это правильно, – Тарас отхлебнул и вдруг расплылся в усах в широкой тёплой улыбке. – Я вот в его годы пироги с печёнкой у матери с подоконника таскал. А усы три года росли как мышиный хвост, пока не загустели.

Велес смотрел на меня с верстака так, словно я у него на глазах превратил воду в медовуху. Бран жевал собственный кулак, чтобы не заржать.

Через десять минут Тарас допил вторую кружку, тяжело поднялся, поставил плошку на стол и оглядел мастерскую, словно впервые её видел.

– Хорошо у вас тут, – сказал он мечтательно. – Травами пахнет. Стружкой. По-домашнему.

– А штраф?.. – осторожно подал голос Велес.

– Какой штраф, – отмахнулся Тарас уже от двери. – Окно вставите. Я в следующий обход загляну, проверю. И чаю ещё высушите, у вас тут чай лечебный.

Дверь за ним закрылась мягко, без хлопка. Мы трое молчали ещё секунд десять. Потом Велес медленно опустил кувшин на стол, аккуратно, как реликвию, и произнёс с уважением:

– Лука, ну ты молоток. Весь в меня.

Бран выпустил кулак изо рта и гулко расхохотался на всю мастерскую, так что задребезжало уцелевшее окно.

– Лука! А меня так научишь зубы заговаривать?

– Научу, здоровяк. Только сначала уборка, таким видом мы клиентов распугаем. И, Велес, насчёт ясеня для Густава…

– Двадцать пять процентов. За готовую заготовку.

– Двадцать, но заготовку вырежу сам.

– По рукам.

Вскоре Бран загрёб обломки в мешок и ушёл во двор вырезать новые полки. Со двора донёсся деревянный треск и сосредоточенное сопение, переходящее в негромкий монолог о судьбе сачка и того, кто этот сачок придумал.

Велес слез с верстака, размял спину, охнул и плеснул в надколотую кружку медовухи на два пальца. Подумал, плеснул ещё на палец, сделал глоток и прикрыл глаза. Я смотрел, как с него стекают последние пятнадцать минут напряжения.

– Мастерски ты Тараса спровадил, – сказал он негромко. – Да и духа ловко спеленал. Ни капли паники: деревяху достал, руну вырезал, плащ мой выходной испохабил, в Брана ногой упёрся, в потолок прыгнул. С твоей прытью у нас дела быстро в гору пойдут.

– С вашими наставлениями, мастер, делам только в гору. Если, конечно, гора не закрыта на учёт в трактире у Зои.

Велес фыркнул в кружку, отчего по медовухе пошла рябь. Зоин трактир он считал вторым домом и нередко гудел там до утра.

– Зоя меня в гроб сведёт, – пробормотал он скорее себе, чем мне. – Но это разговор отдельный.

Я понизил голос до того уровня, на котором говорят о деньгах и коллегах.

– Мастер, а если серьёзно. Зачем нам этот ходячий камнепад?

Велес медленно опустил кружку и потёр переносицу, в той точке, где у него зрела утренняя головная боль. На переносице у мастера белел старый шрам, кривая запятая от соскочившего в молодости резца, и сейчас Велес тёр его так, будто хотел стереть совсем.

– Тебе одному в лавке тяжело, – сказал он наконец. – Заказов всё больше, за это тебе же спасибо. Ещё и Хмарь за стеной густеет, ты сам видишь, какие духи в город лезут – раньше таких в Щепках не было. Нужны лишние руки. И плечи. У парня плечи, сам видишь, как у мельничного жернова.

– Лишние руки сегодня чуть не стоили нам мастерской.

– Научится ещё.

– Ну, Велес…

– Лука.

Мастер посмотрел мне прямо в глаза, и я увидел, что мастер чего-то не договаривает. Не врёт – врать он умел красиво и с огоньком, я бы заметил, – а именно не договаривает.

– Привыкнешь, – сказал он мягче и хлопнул меня по плечу с той особой мужской весомостью, которая означает: разговор окончен, остальное потом, не дави.

Велес ушёл к своей каморке в дальнем углу, к низкой двери с занавеской из мешковины, за которой держал кровать, сундук и ещё один кувшин «на чёрный день».

– Я прилягу на полчасика, – донеслось из-за занавески. – Стар я для приключений с утра пораньше. Разберись с добычей, укротитель полтергейстов. Да, и вот ещё. Вчера заходил мельник Прохор, ему нужен оберег с Духом Сквозняка. Покупать у Ловчих я не хочу, когда есть ты. Прохор платит две серебряных, полторы твои. Сквозняки в Щепках на каждом углу, поймаешь в два счёта.

Занавеска опустилась, и через минуту из-за неё послышался храп.

Внутренний дед под рёбрами поправил очки и проворчал, что ему было хорошо одному: тишина, резцы по линеечке, и никто не роняет тяжёлый магический инвентарь в радиусе слышимости. Я цокнул языком, и дед замолчал, потому что был всё-таки умный и понимал: раз Велес чего-то не договаривает, рано или поздно станет ясно, зачем мне этот напарник.

А узел в плаще ждал распаковки.

Я подвинул к себе войлочную тушу и принялся за работу. Сперва нащупал сквозь ткань дубовую дощечку с Якорем и дал руне время. Дух лениво, нехотя начал уменьшаться – с тыквы до дыни, с дыни до кулака, пока не усох до горошины и не втянулся в свой новый домик. Я развернул плащ виток за витком.

Войлок отходил с тихим шорохом, отдавая запах старого мастерского пота и табака. Дощечка лежала во втором слое, потемневшая, как медный пятак, побывавший в кислоте. Якорь на ней набух, и в самом его центре темнела маленькая ямка, которой утром не было.

Я взял дощечку двумя пальцами. Якорь оказался в полтора раза тяжелее, чем выглядел. Я поднёс его к уху, и изнутри донёсся звон тысячи мелких колокольчиков на пределе слуха, нескончаемой россыпью, будто где-то очень далеко по очень длинному столу рассыпали стеклянный бисер. Звон не раздражал, он успокаивал, как шум далёкого дождя по жестяной крыше, и я поймал себя на улыбке.

'Получен предмет: Якорь Резонанса (Редкость: Тень).

Возможное применение: 1. Амулет Абсолютной Тишины – востребован среди разведчиков, ночных гонцов, а также мужей, возвращающихся из трактира. 2. Оберег Оглушения – боевая защита, бьёт по всем в радиусе пяти шагов. (Не забудьте сами надеть беруши!)'

Я убрал дощечку во внутренний карман, ближе к телу, повесил плащ на гвоздь – таким вещам сносу нет – и стал собираться за Сквозняком. Сумку через плечо, осиновую плошку в боковой карман, две чистых дубовых дощечки про запас, моток бечевы, рабочий нож.

Дверь во двор скрипнула, и в мастерскую завалился Бран, потный, в стружке, довольный, с видом человека, который в одиночку оборонял мастерскую от половецкого набега и выстоял.

– Я там полки сколотил, двор подмёл. Чего дальше?

– Остаёшься за старшего, здоровяк. Велес отдыхает, я ухожу за духом.

– Я⁈

– Ты. Других кандидатов нет.

Я усадил его к верстаку, выдал самый тупой из учебных ножей, с закруглённым концом, об который трудно порезаться даже если очень стараться, и брусок сосны размером с ладонь.

– Сосна. Нож. Тренируешь руну Колодец: треугольник, равные стороны, центр чуть глубже, чем у Якоря – дух в нём живёт, а не гостит. Образцы в верхнем ящике. И, Бран, очень тебя прошу. Постарайся не отрезать себе пальцы, они тебе ещё пригодятся.

– Не отрежу! – Бран принял нож и брусок с торжественностью, с какой принимают королевскую печать.

Я уже взялся за дверную ручку, когда дверь распахнулась сама, мне навстречу.

В мастерскую влетел мальчишка лет восьми, соседский, Стёпкин младший, босой, красный, с разинутым ртом. Он упёрся ладонями в колени, хватая воздух, и выпалил между двумя вдохами:

– Лука!.. Тебя бабка Звана зовёт!.. Бегом велела!..

Под рёбрами у меня сделалось холодно.

– Что случилось?

– У вас… – мальчишка сглотнул и вытаращился на меня так, словно сам не верил тому, что собирался сказать. – У вас стул из окна вылетел! Сам! Со второго этажа! Висит над двором и не падает! Я сам видел, честное слово, вот не сойти мне!..

Бран за моей спиной выронил учебный нож. Деревянный стук, короткое «упс».

Я не стал дослушивать. Подхватил сумку и вышел в дверь раньше, чем мальчишка закончил клясться.

Щепки я пролетел не разбирая дороги. Мимо мужиков, жаривших у ворот бараньи рёбра, мимо лотка зеленщицы Маланьи, орущей про лук «слаще мёда, дешевле слёз», через лужу, под верёвкой с бельём, срезая дворами там, где знал дыры в плетнях. Прохожие шарахались, кто-то ругнулся вслед. В голове стучало одно: стул не летает сам. Стул летает, когда рядом с ним что-то завелось. А заводится оно в нашем доме всегда около одного и того же человека.

Мила.

Я нырнул в свой переулок и увидел дом. Двухэтажный, перекошенный влево, как старый запойный сосед, опирающийся на собутыльника: низ из самана с латками глины, верх из горбыля, крыша из черепицы, ворованной ещё прадедом. Дворик за плетнём, кривая, но крепкая калитка, крыльцо в три ступени.

На крыльце стояла бабка Звана.

В руках у неё была скалка – длинная, отполированная за тридцать лет до бронзовой смуглости, та самая, которой бабка двадцать лет назад загнала на дерево пьяного драгуна, и драгун, по её же рассказам, не слезал до утра. Скалку Звана держала наперевес, как пику.

Только лицо у бабки было не боевое. На её круглых щеках, обычно красных от печи и ворчания, проступила тонкая бледность по краям – та, какая бывает у людей, которые уже всё себе представили и теперь живут с этим представлением.

– Лука, – сказала она, увидев меня, и голос у неё был тише обычного раза в три. – Твоя сестра.

Скалка ткнула вверх, на окно второго этажа.

– Опять искрит. И теперь она тянет к себе не только табуретки. За ней летает всё в доме. Лука, она сама летает.