Текст книги "Бывшие. Ночь изменившая все (СИ)"

Автор книги: Валерия Брайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 17

Макс

Двери больницы захлопываются за моей спиной, как будто отрезая меня от прошлого и от Алисы. Но теперь это уж кажется невозможным. Эта мысль, как заноза в мозгу. Прошлое не отрезать, оно впилось в меня когтями, и теперь дергает за ниточки. Полдень встречает меня удушающей летней жарой. Солнце жжет кожу, но внутри – ледяной осколок. В груди та самая, знакомая до тошноты пустота. Как будто что-то не докрутил, не доделал, пропустил важный момент. Это чувство жрет изнутри, гложет, как голодный зверь.

Сажусь в машину, тяжело захлопываю дверь. Салон раскален, воздух густой и спертый. Врубаю кондиционер на полную, направляю холодные потоки прямо на лицо. В этот же момент вибрирует телефон в держателе. Лис. Наконец-то. Включаю громкую связь, выезжаю со стоянки, вжимаясь в поток.

– Ну, что? – бросаю, не тратя времени на приветствия. Мне нужны факты, а не любезности.

– Новости есть, но не те, которых ты ждал, – голос Лиса хриплый, будто он курил без перерыва. Слышно, как снова затягивается. – Я говорил со следователем, который ведёт дело о похищении пацана. Дохлый номер, Макс. Этот тип еле дышит.

– В смысле дохлый? – я морщусь, резко перестраиваюсь, подрезая какого-то торопыгу на иномарке. – Он вообще в курсе, что ребёнка искать надо?

– В курсе, но делает вид, что нет, – бурчит Лис. – Тормозит всё. Вялый, будто боится лишний раз ртом шевельнуть. Такое ощущение, что или ему сверху кран перекрыли, или купили за мелочь.

– Или просто трус, – хмуро бросаю я, щурясь от слепящего солнца. – В этом городе таких полно. Боязно свою жопу с кресла оторвать.

– Не, Макс, тут что-то другое, – отвечает Лис, и в его голосе проскальзывает уверенность. Он редко ошибается в таких вещах. – Он говорил осторожно, выбирал слова. Сказал, мол, проверяют все версии, но ничего конкретного. Я его поджал, а он вдруг резко свернул разговор.

– Значит, не просто тормоз, – тихо говорю я, и ледяной осколок внутри начинает обрастать новой грязью. – Значит, кто-то ему реально закрыл рот. И поставил на паузу.

Поворачиваю на трассу, резко набираю скорость. Пульс стучит в висках. Ровно, методично. Как метроном перед взрывом.

– Слушай, – добавляю после паузы, крепче сжимая руль. – Помнишь Орлова? Тот ушлепок, который на Алису с ножом кидался. Надо и его проверить. Мог на нее злобу выместить, за что что отобрала у него сына. Решил, что через ребенка больнее ударит.

– Я тоже сразу на него подумал, – тут же отзывается Лис. – И вполне возможно, что это он. Он, оказывается, сбежал. Я уже занялся его поиском. А Скиф тем временем нашел одного из его корешей, Крота. Я скину тебе сейчас адрес. Он тебя с ним ждет.

– Добро, – бросаю коротко и отключаюсь.

Сразу приходит сообщение с адресом. Какой-то заброшенный гаражный массив на окраине. Идеальное место для неформальных бесед. Разворачиваюсь на ближайшем перекрестке, глотая сплошную.

Приезжаю на адрес, который скинул Лис. Ржавые ворота, разбитый асфальт, запах бензина и гнили – классическая помойка на окраине. Место, где можно кричать сколько угодно. Тебя услышат только бродячие собаки да, может, парочка бомжей, которым плевать.

Подъезжаю к одному из гаражей в глубине. Дверь приоткрыта. Вхожу внутрь. Воздух спёртый, пахнет пылью, старым железом. Крот сидит посередине, привязанный к стулу толстым скотчем. Судя по самодовольной, наглой ухмылке, Скиф к нему еще не прикасался, только обозначил присутствие. Ждал меня.

Ублюдок молодой, лет двадцати пяти, с пустыми глазами, в которых засела дешёвая бравада уличной шушеры. Думает, что он крутой.

– Где Орлов? – спрашиваю я без предисловий.

– На свиданке, с твоей мамочкой, – ржет Крот, выпячивая грудь. Дешёвые понты. Слышал фразу где-то в подворотне и решил, что она остроумная.

Скиф, стоящий в тени у стены, тут же реагирует. Не резко, а почти лениво. Короткий, точный удар кулаком в челюсть. Голова Крота резко откидывается назад. Слышен глухой щелчок. Но ухмылка не сходит с его лица, он просто проводит языком по расколотой губе, пробует собственную кровь.

– Ай, щекотно, – сипит он, делая вид, что его это только заводит.

Я смотрю на него, как на насекомое. Никакой злости. Только легкое раздражение, как от назойливой мухи. Эта гнида тратит моё время.

– Я повторю вопрос, ты, наверное, не расслышал. Где Орлов?

Он преувеличенно закатывает глаза, изображая размышление.

– Хм, дай-ка подумать. Сейчас проверю в записях. Он как раз мне утром доложил… А, да, точно… – он наклоняется вперед, насколько позволяет скотч, и его лицо искажается новой, убогой ухмылкой. – Повторю, ты, наверное, не расслышал. На свиданке, шпилит твою мамку.

Придурок снова ржет, довольный собой. В его тупых глазах читается торжество, ему кажется, что он хоть как-то задел меня этими детсадовскими оскорблениями. Но подобное уже давно не цепляет. Моя мать умерла давно, и последнее, что она хотела бы видеть, это чтобы её сын опускался до уровня подобного отребья.

– Освежи-ка его память, – киваю Скифу.

Тот злобно ухмыляется, потирая костяшки. Он давно ждал команды, чтобы перестать щекотать ублюдка и перейти к делу.

– Так, только без фанатизма! – останавливаю его. – Мне нужно, чтоб он говорить мог.

Подхожу ближе к Кроту и немного склоняюсь к нему. Наши взгляды находятся на одном уровне. В его глазах я теперь вижу не только наглость. Вижу крошечную, зарождающуюся тревогу. Он ждал крика, ответной грубости, но не этого – ледяного, безразличного спокойствия.

– Слушай внимательно, червяк, – говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в его промозглое сознание. – Ты для меня – говорящая куча мяса. Больше ничего. Ты можешь блеять, как баран, свои тупые шуточки. Каждая шутка будет стоить тебе зуба. Потом пальца. Потом глаза. У Скифа с собой целый арсенал, и ему скучно. Так что давай закончим с клоунадой.

Я не отвожу от него взгляда. Вижу, как глотает, как по его виску начинает бегать нервный тик. Бравада трескается, как его губа. Сейчас из-под неё полезет правда. Или сопли.

– Мне нужно знать, где Орлов и имеет ли он отношение к похищению ребенка Корниловой. И очень…очень советую тебе знать эту информацию и начать говорить.

– Да пошел ты…

Еще пару секунд смотрю на этого урода и затем выхожу на улицу, оставляя Скифа наедине с новой игрушкой. После «общения» со Скифом и его особым даром убеждения, Крот наконец-то выдает то, что от него требовалось. Сквозь всхлипы он выдохнул, что на самом деле ничего не знает о похищении ребенка Алисы. С Орловым, по его словам, он давно не общался, но пробубнил одно из мест, где тот может отсиживаться, если сбежал – заброшенный цех на старой текстильной фабрике. Информация туманная, но это хоть что-то.

Скиф выходит из гаража, тяжело дыша, вытирая окровавленные костяшки платком. Я стою, прислонившись к машине, и курю.

– Точно не врет? – спрашиваю, наблюдая за клубом дыма, который тут же развеивает ветер.

– Сто процентов, – Скиф победно, по-волчьи ухмыляется. Для него это не работа, а призвание. – Сломался, как гнилая ветка. Про ребенка – чистая правда, даже не знал, о чем речь. Про фабрику… Думаю, тоже. Больше ему нечего было дать.

– Ладно, заканчивай тут. Убедись, что ушлепок жив, и отпусти его.

Скиф смотрит на меня с недоумением, его бровь ползет вверх.

– В смысле, отпустить? Он же стукнет Орлову. Поднимет на уши всю шелупонь.

Я делаю последнюю затяжку, тушу огарок о колесо.

– Ну, ты же убедишь его быть послушным, – говорю я уже открывая дверцу машины. Мой тон не оставляет сомнений. – Объясни, что если мы услышим хотя бы шепот о нашей беседе, мы вернемся. И в следующий раз твой «дар убеждения» будет куда менее точечным. Надолго.

Скиф понимающе кивает, в его глазах загорается огонек. Он уже придумывает, как донести эту мыслю до Крота максимально доходчиво.

Сажусь в салон, захлопываю дверь. На секунду закрываю глаза, пытаясь отсечь остатки адреналина и запах крови, который въелся в одежду. Нужно переключиться. Составить план, связаться с Лисом, проверить информацию по фабрике…

Телефон снова вибрирует. Резко, настойчиво. В мозгу сразу всплывает Лис, новая зацепка. Вытаскиваю аппарат, смотрю на экран. Няня

Весь мой напряженный, острый как бритва фокус на мгновение размывается. Поднимаю трубку. Но вместо голоса няни – тихий, робкий шепот, от которого что-то сжимается внутри.

– Папа?

– Да, сынок, я, – откидываюсь на спинку кресла, отгораживаясь от всего этого ада за тонированным стеклом.

– Ты… ты когда приедешь? – слышно, как он немного мямлит, подбирая слова. – Ты же обещал… сегодня поиграть. В машинки. И утром ты не позавтракал со мной!

Я закрываю глаза. Черт. В голове проносится миллион дел: фабрика, Орлов, Алиса. Но этот тихий, доверчивый голос в трубке, перевешивает все. Он единственное, что имеет настоящий, неоспоримый вес в этой жизни.

– Конечно, приеду, – отвечаю я, заставляя себя говорить ровно и спокойно. – Сейчас немного дел доделаю и сразу буду. Жди меня.

– Обещаешь? – он тянет это слово, вкладывая в него всю свою детскую веру.

– Обещаю, вечером поиграем с новой дорогой и машинками.– говорю я, и это, пожалуй, единственное обещание за сегодня, которое я намерен сдержать любой ценой. – Будь умницей, слушайся няню.

– Хорошо. Пока, пап.

– Пока чемпион.

Сбрасываю вызов. Сижу несколько секунд в тишине, глядя в пустоту. Завожу машину. План простой: быстрее разобраться с этим дерьмом и успеть поиграть с сыном перед сном.

Глава 18

Алиса.

Третий день. Три дня эти стены цвета уныния, этот постоянный запах антисептика, вперемешку с едкой тоской. Три дня я не знаю, где мой сын.

Я сжимаю кулаки на шершавой больничной простыне. Ногтями впиваюсь в ладони, чтобы боль отвлекла от того, что творится внутри. Там кромешная пустота, черная дыра, которая засасывает все: мысли, надежду, способность дышать. Темка… мой мальчик. Где он? Ему страшно? Он плачет? Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу его испуганные глаза, слышу его зовущий голос. «Мама!»

От этого сна нету. Только кошмар наяву. Успокоительные, снотворные – все это горох об стену. Мое тело отказывается отключаться. Оно вместе со мной ищет его, напряжено до предела, и от этого давление скачет, а врачи качают головами, тычут в меня новыми капельницами и не выпускают. Тюремщики в белых халатах.

И тишина. Самая ужасная пытка. Макс не звонит. Ненавижу его. Ненавижу всеми фибрами души. Он – причина того, что мой брат в могиле. Он – причина того, что что моя жизнь кошмар. Но сейчас эта ненависть – мой единственный якорь. А он молчит. И эта тишина пугает меня куда больше, чем его гнев. Потому что если даже он, всесильный и беспощадный Ветер, не может найти Тему… Значит, случилось непоправимое.

Не выдерживаю, снова хватаю телефон с тумбочки. Экран светится в полумраке палаты. Ни пропущенных, ни новых. Снова набираю его номер. Палец дрожит. Я ненавижу эту слабость. Ненавижу себя за это.

«Абонент недоступен».

Бросаю телефон на кровать. Он отскакивает и падает на пол с глухим стуком. Мне все равно. Бессилие подкатывает к горлу комом, горячим и колючим. Хочется кричать, рвать и метать, разбить эту дурацкую палату вдребезги. Но я лишь закрываю глаза и глубже вжимаюсь в подушку, глотая слезы. Плакать – значит сдаться. А я не могу. Я должна быть сильной. Для Темы.

Дверь скрипит. Я не открываю глаза. Знаю, кто это. По легким шагам, по запаху дорогого парфюма, который пытается перебить больничную вонь.

– Алиса? Ты не спишь? – Его голос тихий, заботливый, и от этого мне хочется заорать. Он подходит к кровати. Чувствую его взгляд на себе.

– Я принес тебе свежевыжатый сок. И гранатовый, как ты любишь. Нужно поднимать гемоглобин.

Он пытается быть милым. Полезным. До всей этой жути он мне нравился. Нормальный, стабильный, предсказуемый. Адвокат, помогает людям. Не то, что… Я сама думала, что пора дать шанс. Построить новую жизнь. Настоящую, без теней прошлого.

А теперь его забота душит, как удавка. Он дежурит у моей палаты, как пес у двери. Он смотрит на меня с таким состраданием, что мне хочется швырнуть в него этим гранатовым соком. Я не хочу, чтобы меня жалели. Жалость – это для слабых. А я не слабая. Я через все прошла одна. И сейчас справлюсь. Должна справиться.

– Спасибо, – выдавливаю я, не открывая глаз. – Поставь на тумбочку.

– Тебе нужно поесть, Алиса. Ты почти ничего не ешь. Силы нужны.

– Силы нужны, чтобы найти моего сына, Андрей! А не чтобы жевать эту овсянку! – срываюсь я, и тут же ненавижу себя за эту вспышку. Он не виноват. Он просто пытается помочь.

Слышу его вздох. Умный, тактичный Андрей не знает, что делать с дикой кошкой, загнанной в угол. Он привык к цивилизованным людям, к бумагам, к законам. А здесь – первобытный ужас, с которым не справиться никакими законами.

– Извини, – тихо говорю я.

– Все в порядке, – он гладит меня по руке.

Андрей осторожно садится на край кровати. Пружины слабо скрипнут под его весом. Его рука накрывает мою, холодную, сжатую в кулак. Ладонь теплая, мягкая, и от этого контраста мне хочется выдернуть руку еще сильнее.

– Алис, успокойся, пожалуйста. Так нельзя, – его голос тихий, вкрадчивый, как будто он уговаривает испуганного зверька.

– Как я могу успокоиться? – я пытаюсь высвободить кисть, но он держит, не сжимая, но и не отпуская. Пальцы его мягко обвивают мои. – Мой сын Бог знает где, а я тут лежу, как… как беспомощное растение под капельницей!

Он наклоняется ближе, заглядывая мне в глаза. В его взгляде, та самая жалость, которую я не выношу, смешанная с упрямой уверенностью.

– Все будет хорошо, я обещаю. Полиция работает, они его найдут. Обязательно.

Я фыркаю. Короткий, сухой, безрадостный звук.

– Полиция? – усмехаюсь я, и в горле встает ком. – Если сам Ветер не находит, то что сделает какая-то полиция?

Слово вырывается само, прежде чем я успеваю его поймать. Оно повисает в воздухе между нами, тяжелое и опасное.

– Ветер? – Андрей морщит лоб, его взгляд становится изучающим.

Я отворачиваюсь к окну, где за стеклом безразлично темнеет вечер.

– Забудь. Неважно.

Я не готова раскапывать перед ним свое прошлое. Объяснять, кто такой Максим Ветров на самом деле. Говорить о брате, о той ночи, о своем побеге. Андрей живет в другом, чистом мире. И я не уверена, что когда-нибудь захочу впускать его в свой. Хотя, перед всем этим кошмаром, я допускала мысль, что у нас что-то возможно получится. Он заставлял меня улыбаться. И рядом с ним всегда было спокойно и стабильно хорошо.

Андрей улыбается, протягивает руку и гладит меня по щеке.

– Ты такая странная, самая странная девушка в моей жизни.

– Я? Странная? Почему?

– Ты себе не представляешь сколько всего противоречивого сочетается в себе. А этот твой уверенный и решительный взгляд просто сводит меня сума.

Чувствую, как он наклоняется еще ближе. Его дыхание касается моей щеки. Пахнет кофе и мятной жвачкой.

– Алиса… – шепчет он.

И прежде чем я понимаю, что происходит, его губы мягко прикасаются к моим. Это нежно, почти благоговейно. Но во мне все замирает, а потом взрывается белой, яростной вспышкой. Я резко отдергиваю голову и отталкиваю его свободной рукой в грудь.

– Что ты делаешь⁈ – мой голос срывается на высокую, почти истерическую ноту. – У тебя совесть есть? Моего ребенка нет, а ты… ты целуешься! Разве сейчас для этого время⁈

Андрей отшатывается, будто я его ошпарила. Его лицо заливается краской стыда. Он выглядит растерянным, пойманным с поличным школьником.

– Прости… Я… Ты права, – он бормочет, глядя на простыню. – Я не подумал. Просто ты так… Я не могу видеть, как ты страдаешь. Я очень дорожу тобой, понимаешь? Хочу сделать все, чтобы ты снова была счастлива. Что ты хочешь чтобы я сделал, я сделаю все…

Он говорит это так искренне, так по-мальчишески наивно, что моя злость куда-то уходит, сменяясь леденящей усталостью. Он не виноват. Он просто пытается достучаться до меня единственным способом, который знает.

– Тогда уговори врача отпустить меня отсюда. Умоли, заплати, пригрози, не знаю что… но вызволи меня из этой клетки. Я не могу тут больше. Я сойду с ума. Мне нужно искать его.

– Хорошо, – спокойно отвечает он, и в его глазах загорается решимость.

Он уходит, а я остаюсь, сжавшись в комок, и считаю секунды. Каждая, как удар по нервам. Проходит не больше двадцати минут, прежде чем дверь снова открывается. Андрей входит с тем самым победоносным, немного раздувшимся от важности видом мужчины, который справился с проблемой. За ним, неся в руках мою выписку плетется недовольный, как осенняя туча, врач.

– Я предупреждаю, вы действуете на свой страх и риск! – бормочет он, суя мне в руки бумаги. – Давление нестабильное, ослабленность! Вам прописан строгий покой, прием препаратов и…

– Я все исполню, – перебиваю я его, уже свешивая ноги с кровати. Голова кружится, но я стискиваю зубы.

Наконец двери больницы захлопываются за моей спиной. Как только мы оказываемся на улице, влажный вечерний воздух обжигает легкие. Я делаю глубокий вдох, первый за три дня. Я свободна.

– Отвези меня по этому адресу, – говорю я Андрею, диктуя улицу и номер дома.

Он послушно выполняет. Притормаживает перед высокими, глухими воротами.

– Куда мы приехали? – спрашивает он, и в его голосе уже зреет буря.

– К моему другу, – отвечаю я, глядя на огромные ворота.

– К тому самому? – он с силой бьет ладонью по рулю. Резкий звук клаксона режет тишину. – Зачем мы здесь, Алиса, черт возьми⁈ Давай поедем к следователю, поговорим с ним, посмотрим, что он узнал! Потом, может, он уже что-то узнал, где Тема! И тогда мы заберем малыша, и я больше ни на шаг не намерен вас отпускать!

Он поворачивается ко мне. Злится, переживает. Я смотрю на него и понимаю, что он искренен. До боли искренен. И это разбивает мне сердце. Медленно поднимаю руку и касаюсь его щеки.

– Я уверена в твоих намерениях, Андрей, но поверь мне сейчас. Просто доверься. Я найду сына. И тогда… тогда мы вернемся к разговору о «нас». Обещаю.

– Но ты же понимаешь, что я не могу так просто взять и отпустить тебя решать все сама! – его голос срывается.

– Я буду не одна, – тихо говорю я.

– А, ну да! С «другом»! – он фыркает, и в его глазах вспыхивает та самая злоба, которую я раньше в нем не видела.

Я вижу, как он борется с собой. С желанием схватить меня, запереть в машине и увезти подальше от этого места.

– Андрей, пожалуйста, – шепчу я. – Доверься. Еще раз.

Он смотрит на меня, поглаживает пальцами мою руку на его щеке, потом снова смотрит на ворота. В его взгляде – проигрыш, и он это знает.

– Хорошо, – он откидывается на спинку кресла, отворачиваясь. – Хо-ро-шо.

Я открываю дверь и выхожу. Ноги ватные, земля уплывает из-под ног, но я делаю шаг. Потом другой. Подхожу к воротам. Камера слежения поворачивается в мою сторону с тихим жужжанием. Я смотрю прямо в объектив, не отводя глаз. Не зная, ждет ли меня за этой дверью помощь или новый нож в спину.

Проходит несколько секунд. Затем массивные ворота с глухим скрежетом начинают медленно расходиться. Я делаю последний шаг вперед, переступая порог. Ворота смыкаются за моей спиной с окончательным, металлическим стуком.

Глава 19

Алиса

Прохожу вперед, шаг за шагом приближаясь к дому. Охранники, стоящие у ворот, даже не спрашивают, кто я, просто косо смотрят, переглядываются, но молчат. Их взгляды скользят по мне, настороженные, чуть насмешливые, как будто я уже не человек, а призрак прошлого, которого они не ожидали увидеть.

Когда подхожу к двери, один из охранников вдруг делает шаг вперед и… открывает передо мной. Я замираю, на секунду теряясь. Они пропускают меня без единого слова. Это странно. Подозрительно спокойно. В доме тихо. Воздух пахнет дорогим деревом и кофе.

– Здравствуй, Алиса.

От неожиданности я почти вздрагиваю. Голос мягкий, усталый, но с той самой интонацией, от которой холод всегда пробегал по спине. В гостиной меня встречает человек, которого я точно не ожидала здесь увидеть.

– Добрый вечер, Леонид, – выдыхаю.

На вид, добрый старикашка в дорогом кардигане, с мягкими седыми волосами и умными, пронзительными глазами, которые видят тебя насквозь. С первого взгляда и не скажешь, что это глава огромной криминальной империи, держащей в страхе полмира. И он ничуть не изменился за все эти годы. Разве что трость появилась.

Я останавливаюсь на пороге, не решаясь пройти дальше.

– Ну не стой, проходи, раз пришла, – его губы растягиваются в подобие улыбки, но глаза остаются холодными, оценивающими.

– Я пришла не к вам, – говорю, пытаясь вложить в голос твердость, но выходит только усталое упрямство. – Где Ветер?

Леонид медленно покачивает головой, словно журит непослушного ребенка.

– Ветер как раз занимается поручением, которое ты ему дала. Ищет твоего мальчика. Давай пройдем в кабинет, поговорим.

– Мне не о чем с вами разговаривать.

Он вздыхает, и в этом вздохе театральная, наигранная усталость.

– Ну, ты же пришла сюда, Алиса. Значит, тебе точно есть что сказать. Или спросить. Пойдем, не стесняйся. Я не кусаюсь.

От его голоса по спине катится знакомый мороз. Прошло столько лет, а он всё так же действует на меня, как яд, проникающий под кожу. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как будто я снова та девчонка, которой было страшно даже дышать рядом с ним. Но я иду следом. Потому что если за этим есть хоть малейший шанс узнать что-то о сыне, я не остановлюсь.

Леонид идет медленно. Шагает так, будто даже стены должны расступаться перед ним. Он проходит в кабинет Макса. Чужие вещи, чужая энергия, но садится за стол, будто он всегда здесь сидел. Как хозяин, а не гость. Я останавливаюсь у порога. Всё во мне сжимается: злость, усталость, брезгливость. Но потом делаю шаг и сажусь напротив.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он с мягкой улыбкой. Слишком мягкой, чтобы быть настоящей.

– Всё хорошо, держусь. – отвечаю сухо. – Вам известно что-то о Тёме? Почему Макс не берёт трубку?

Он берёт в руки трость, перекатывает её пальцами, смотрит на меня долго, с каким-то отстранённым интересом.

– О твоём сыне мне кое-что известно, – произносит спокойно, будто речь идёт о погоде. – Я знаю, что его похитили. Знаю, что Максим делает всё возможное, чтобы найти его. И мне кажется, что он его уже почти нашёл.

Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание.

– И откуда вы знаете? – голос дрожит, хоть я и стараюсь держать его ровным.

– У меня свои источники, – отвечает он. Улыбается снова. – Но, кстати, мне также известно, что ты утверждаешь: мальчик – сын Максима.

Сжимаю руки на коленях. Пальцы сводит от напряжения.

– Я не намерена обсуждать это с вами. Это касается только меня и Максима.

– Ну что ты, деточка, – произносит он почти ласково. – Мы же семья. А в семье не должно быть никаких тайн. Я хочу знать, говоришь ли ты правду. Артём мой внук?

Я вскакиваю. Стул с грохотом падает назад.

– Да вы ненормальный! – срываюсь. – Вы не отец Макса, и Артём не ваш внук! И никакая вы нам не семья!

В следующее мгновение его голос разрезает воздух:

– Ну-ка, села на место! – он тоже поднимается.

Старик не кричит – рычит. Низко, глухо, так, что у меня по коже бегут мурашки. Замираю. Ноги будто приростают к полу.

– Не семья, видите ли, – говорит он уже тише, но от этого ещё страшнее. – Отец я Максиму или нет – не тебе решать.

Он делает шаг, опираясь на трость, приближается, и я чувствую этот ледяной взгляд как удар.

– А вот если окажется, что Артём действительно его сын, – он делает паузу, – то ещё не ясно, нужна ли ему такая мать.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Это удар ниже пояса, точный и беспощадный. Гнев вспыхивает мгновенно.

– Да как вы смеете! – почти кричу, голос срывается. – Я не отдам вам сына, слышите⁈ Вы ненормальный, если вообще так считаете!

Он улыбается. Не добродушно, не старчески. Хищно.

– Посмотрим, Алиса. Ты же знаешь, я всегда добиваюсь своего.

Я понимаю, что сделала огромную ошибку. Глупую, детскую ошибку, согласившись выслушать этого человека. Никакой информации он мне не даст. Только отраву. Разворачиваюсь и, почти не помня себя, вылетаю из кабинета, хлопнув дверью так, что стеклянная вставка звенит.

Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит. Я почти бегу по коридору, задыхаясь, не видя ничего перед собой.

И тут меня чуть не сбивает с ног мальчуган, который несется навстречу, врываясь в мое личное цунами. Он появляется буквально из ниоткуда, маленький вихрь в футболке с машинками и растрепанными волосами. Я едва успеваю выставить руку, чтобы не дать ему врезаться в меня. Малыш спотыкается, но я ловлю его.

– Осторожно, – выдыхаю я, – упадёшь же.

– Руслан! – с виноватым, испуганным лицом подбегает няня. – Простите, он от меня все время убегает! Руслан, нельзя так!

– Все хорошо, – говорю я спокойно, но сердце колотится как сумасшедшее. – Я поймала его.

Мальчик не пытается вырваться. Наоборот, он вцепился мне в руку маленькими, но удивительно сильными пальцами. И не сводит с моего лица своих огромных, серьезных глаз. Таких знакомых, что мне на секунду кажется, что не меня смотрит мой Темка.

– Руслан, пойдём спать, уже пора, – мягко говорит няня, опускаясь рядом с ним на корточки.

– Нет! – малыш хмурится и прижимается ко мне ближе. – Папа ещё не пришёл!

– Он будет чуть позже, – терпеливо отвечает женщина. – А сейчас уже поздно, пора в кроватку.

Но мальчик игнорирует ее. Он поднимает на меня свои глазенки.

– А я тебя помню… Тебя как зовут?

Я не успеваю придумать, что ответить. Всё будто происходит во сне.

– Алиса, – отвечаю я, словно загипнотизированная этим взглядом. В нем такая прямая, детская открытость, что все мои защитные барьеры рушатся в одно мгновение.

– Алиса, – повторяет он с серьёзным видом. Потом его лицо вмиг озаряется улыбкой. – Алиса, идем, я тебе покажу, что подарил мне папа!

И прежде чем я успеваю что-то сообразить, он уже тянет меня за руку. Его ладошка такая маленькая и горячая в моей холодной руке. И я, сама не понимая почему, послушно иду за ним. Няня, беспомощно вздыхая, плетется следом.

Он приводит меня в свою комнату. Это не просто детская, это целый мир. Большая комната, заваленная игрушками, но главное, что бросается в глаза – огромная, сложная гоночная трасса, занимающая половину ковра. И несколько машинок на пульте управления, которые бесшумно ездят по ней.

– Смотри! – он выпускает мою руку и подбегает к трассе. – Эта самая быстрая! А эта светится! Папа подарил. А трассу, папа сам собирал! А вот это – его любимая машинка, только настоящая у него чёрная!

Он смеётся и глаза сияют. Я присаживаюсь рядом, машинально. Смотрю, как он ставит машинку на старт, нажимает кнопку, и она мчится по кругу. Он что-то лепечет, полный восторга, а я не отвожу от него взгляда. И внутри все замирает. Неужели это на самом деле сын Макса?

Вглядываюсь в черты его лица, пытаясь найти сходство. И… Боже. Он реально похож. Эти глаза – точная копия. Та же форма, тот же пронзительный, цепкий взгляд, даже когда он улыбается. И подбородок… тот самый, упрямый подбородок.

– Руслан… – повторяю его имя почти беззвучно.

Он оборачивается, улыбается.

– А ты почему такая грустная? Хочешь, я дам тебе мою машинку? Или может быть тебе папина больше нравится?

Грудь сжимается от какого-то странного, непонятного чувства. Хочется рассмеяться и разрыдаться одновременно.

– Нет, спасибо, малыш, – говорю я, и голос дрожит. – Просто… ты очень похож на моего сынишку.

Может поэтому мне сейчас так сложно встать и уйти.

– И на папу – радостно перебивает он. – Все говорят, что я как папа!

– Руслан, пора спать, – мягко напоминает няня, будто спасая меня от собственных мыслей.

– Можно Алиса меня уложит? – просит он, тянет меня за руку. – Только сегодня.

Я не знаю, что ответить. Не знаю, имею ли я вообще право быть здесь, в этом доме, рядом с этим ребёнком, который так похож на человека, которого я ненавижу, и в то же время как мой родной сын неизвестно где. Но что-то больно ноющее в груди, не позволяет мне сказать «Нет»

– Хорошо, – выдыхаю. – Только сегодня.

Он радостно хлопает в ладоши и бежит к кровати. Я смотрю ему вслед, и внутри всё путается: реальность, боль, память.

Кажется, я просто схожу с ума.