Текст книги "Darkest Dungeon: Вечные узники (СИ)"

Автор книги: Titan Elder

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Но ему уже так наплевать.

Глаза слипаются, и хочется погрузиться ещё глубже в этот нескончаемый сон… глубже, пока разум совсем не затеряется в нём, пока остатки сознания не будут поглощены прожорливым мраком, пока не забудутся все пережитые травмы и унижения, которые он так тщательно скрывает всю свою жизнь, строя бесконечные крепости нахальства вокруг себя.

Сознание покидает его снова. В глубине души он надеется, так сильно надеется, что этот раз будет последним. Что глаза больше не узрят ужасов человеческого, бренного мира.

– Вот это его потрепало, конечно, – усмехается Мерек, поднимая и покручивая в руках, собственно, руку и оценивая свою работу. Думается, что для первого раза он справился довольно неплохо.

Но, раз с ним покончено, теперь придётся браться за Прислужника… А этого так не хочется делать. Трепать бессознательное существо, что толком и не понимает, что происходит вокруг, немного сложнее.

– Болмет, подойди-ка сюда, – мурлычет Мерек, дабы не напугать Прислужника ещё сильнее. Ему кажется, что приглушённые крики флагеллянта как минимум заставили нелюдя затревожиться, а как максимум… Мерек знать не знал, насколько глубокие чувства он еще способен испытывать.

Чудак хлопает по колену рукой, подзывая Прислужника к себе так мягко и безобидно, словно и не было всего этого кошмара.

Прислужник, до этого сидящий в уголке тише воды и ниже травы, так же бесшумно ступает к господину, хотя босые стопы издают едва слышимое шлепанье по камню (Прислужник почти не поднимает израненных ног при ходьбе). Однако не кажется, что оставшиеся крупицы его рассудка имеют что-то против подобного обращения с собою.

Прислужник действительно выглядит встревоженным. Мерек проводит ладонью по подпалённым прядкам на его макушке, позволяет Болмету прижаться к себе, и от трупного холода мертвого тела по спине мужчины бегут мурашки.

– Мне нужно будет сделать кое-что очень неприятное. Не обижайся, пожалуйста, обязательно накормлю тебя чем-нибудь сладким, когда это закончится. Мы с тобой договорились? – спрашивает наёмник тихим голосом, на что Прислужник издаёт невнятное мычание, которое звучит достаточно утвердительно, чтобы так его воспринять.

Как же он церемонится с этим созданием… А живого человека резать ему было никак не жалко. Удивительно.

– Может, лучше я? – уточняет Аммия, наконец забирая отпиленную руку у него и нервно оглядываясь на бессознательного, но, вроде как, до сих пор живого флагеллянта (если бы он умер, то и действие его ауры наверняка бы уже закончилось). Даже в таком беспомощном и жалком состоянии он умудряется вселять тревогу где-то на подкорках сознания девушки. – Тебя же совесть потом выест и не пожалеет.

Мерек задумчиво кивает, продолжая смотреть на Прислужника, к которому уж слишком сильно привязался. Рука, всё ещё сочащаяся свежей кровью, опускается в выемке слева от уже заполненной.

– Давай сюда пилу, горе-отец, – фыркает добродушно, хлопая того по плечу и отстраняя от него Болмета.

Она опускается на пол, подзывая нелюдя к себе, и усаживает его поудобнее для процесса; даже если Болмет и понимает, что с ним собираются делать, противиться этому он пока не планирует. На лице его мертвецкая безмятежность, а протянутая левая рука уже ложится на колени девушки.

– …боль…но? – будто выталкивает из раненого горла звуки нелюдь. Аммия кивает, а глубоко внутри совесть начинает выедать и ее.

Она тяжело вздыхает, глядя на то, как сводит брови Прислужник, и гладит его по голове. Такое заторможенное и несоображающее, хоть и погибшее существо не заслуживает подобного. Это как пытать младенца… Однако делать нечего, не себе же руки рубить, в самом деле.

– Но всё обязательно пройдёт, – обещает она, подставляя пилу к внутренней стороне локтя. – Надеюсь, что ты готов.

Мерек отворачивается и закрывает лицо руками, когда Аммия делает первое резкое движение полотном. Болмет взвывает словно больной, раненный зверь и дёргается инстинктивно, но девушка держит его крепко, не позволяя нарушить процесс. Она делает ещё один рывок, но на этот раз дерганья не следует.

Оно и к лучшему.

– Прости меня, Богов ради, – бормочет «ампутаторша», а Мерек думает, что сейчас свихнется, свихнется, если услышит еще хоть один подобный вой от бедного воскрешенного создания, что в его душе заняло место нерождённого сына.

Была бы у них хоть капля такого же сострадания, какое они проявляют к полоумному существу, по отношению к узнику… Есть в этом какая-то своя ирония. Жестокая ирония.

С каждым движением Болмет всё утихал и утихал. Его темные глаза были открыты, иногда медленно моргая. В его голове не было место таким вещам, как «боль» или «страдания», ровно также, как и его телу. Никто, даже его воскреситель, не знал, мог ли он вообще чувствовать боль, или же это остатки человеческих реакций просыпались в давно охладевшем теле, побуждая выть и стонать, когда удар приходился по нему. Оттого и становилось больнее Мереку, нечасто импонирующему людям или животным. Жизнь научила его не браться серьёзно за чью-либо судьбу, заботясь только о своей. Убежать с поля боя и подставить товарищей? Легко! Подло толкнуть человека, пусть и не враждебного, в пропасть неизвестной глубины? Проще простого! А вот смотреть на якобы «страдающего» Прислужника – так сразу сердце кровью обливается…

… И, спустя пару пару изматывающих рывков по упругой коже и твердому мясу, Аммия добирается до мягкой косточки. Пилить её не составляет труда, однако смрад просто невыносимый. Этот запах… представьте, что стоматолог избавляется от скопившегося гноя в больном зубе, но умножьте мерзость на «два»… почему этот «аромат» не исходил от ходячего трупа до этого?.. Изотл, пилить руку становиться просто невыносимым. Учитывая то, что вторая рука девушка крепко держит туловище, дабы тот ненароком не сбежал, ей даже нос закрыть не получится.

Но резать как-то надо, потому она просто старается как можно сильней налегать на руку, дабы эта чёртова пила наконец отрезала конечность от всего остального. Только в порыве такого всплеска сил она не заметила, что Болмет, что до этого мирно лежал и покорно ждал своей участи, резко начал ёрзать и тихонько взвыл.

– Хей, Аммия, полегче! – сразу вмешивается Мерек, видя, как его, по его же мнению, дитя, страдает. Он бросается к ней и нелюдью, убирая пилу от руки второго. – Кажись, ты немного разошлась, крошка, – нервно выдает, пытаясь за шуткой скрыть тревогу за подопечного.

– Прости, просто… – начинает Аммия, убирая руку с туловища и прикладывая ее к носу. – От него такая вонь, Господи… Не проще было отпилить и вторую руку того бича?

– Нет, этот тип нужен будет для одного ритуала.

Однако Болмет не успокоился. Он, будучи не в самом хорошем положении из-за висящей на мышцах и связках руки, какого-то чёрта рванул в сторону лежащего и связанного флагеллянта.

– Прислужник, ты куда? – Сразу же кидается за живым мертвецом Мерек, успев схватить его за руку и… оставив её в своей ладони.

Мерек смотрит на оторвавшуюся конечность в полнейшем шоке. Болмет резко останавливается и поворачивается к нему, мутным, но явно удивленным взглядом смотрит на обрубок, с которого свисают волокна мышц, переводит внимание на остатки в руке своего господина. Он, немного потупив на месте, делает шаг в сторону и касается собственных пальцев уцелевшей рукой. Кажется, он не до конца понимает, что сейчас произошло, но когда попытка пошевелить пальцами не увенчивается успехом, монстр печально сводит брови.

Потеря руки – потерей руки, но инстинкты, видимо, берут верх, возвращая мысли(?) нелюдя к изначальной задаче, смысл которой Мерек и Аммия пока ещё не поняли.

Болмет снова разворачивается, на этот раз более неспешно направляясь в сторону своей цели.

И теперь-то Мерек видит, почему Болмет так резко спохватился. Спящий проснулся.

Аммия старательно игнорирует это, невозмутимо забирая и третью руку у мужчины, дабы покончить наконец со всем этим и узнать наконец, скрывалось ли что-то за постаментом или эти жертвы были напрасны.

Она собирается был опустить руку в выемку, но замирает на полпути, задумчиво глядя на каменную плиту. Её лицо становится бледнее с каждой секундой.

– Мерек… – протягивает она, заканчивая свое действие и поворачиваясь к остальной группе, улавливая вопросительный взгляд на своём лице. – Сколько, ты говорил, здесь было выемок?..

– Три?.. – отвечает Мерек, и интонация девки заставляет его усомниться в этом утверждении. – К чему ты клонишь?

Все еще слушая, мужчина опускается на корточки перед флагеллянтом и смотрит в его полуприкрытые глаза. Выглядит так… спокойно, хочется схватить его за шею и то ли придушить, то ли свернуть её к чёртовой матери, а глубоко внутри колышется что-то доселе неопознанное. Но точно не позитивное.

Сломанный, но не сломленный принимает попытку повернуться на бок целиком, чтобы не терпеть подобный взгляд прямо перед лицом. Он не может сказать ни слова, так как рот его до сих пор заткнут, и челюсть так невыносимо затекла.

– Ладно уж, передохни, – фыркает Мерек снисходительно, будто дворняжке-псу, и рывком вытаскивает тряпку. На удивление, он не получает волну проклятий в свою сторону в ту же секунду, и флагеллянт лишь делает несколько глубоких судорожных вдохов, улыбаясь в кровавом оскале и снова выстанывая от проснувшейся ноющей боли (к которой теперь присоединилась боль в челюсти), а про невыносимую боль в голове и податно.

– Подойди-ка, – наконец подала голос рыцарья.

Мерек послушно подходит к девушке и заглядывает на постамент.

Рука скелета, рука флагеллянта, рука бедного Болмета…

И пустая выемка.

Мерек смотрит на нее молча, в смятении. Он же считал! Он точно был уверен, что выемок всего три. В том, чтобы считать, у него проблем никогда не было, иным образом он не прожил бы и месяца в юношестве.

– Магия какая-то… – бормочет Мерек.

– А я полагаю, что кое-кто просто не умеет считать, – констатировала Аммия.

– Знаешь, я уж точно смогу пересчитать количество твоих ребрышек под моим кулаком и количество твоих мольб в стенаниях, когда ты и будешь просить меня перестать бить тебя, принцесска.

Девушка съеживается и замолкает. Кто знает, воплотит ли Мерек это в жизнь или он просто блефует?

– О, флагеллянт, кстати, интереснее мне будет считать количество твоих вскриков, когда мы примемся за правую твою руку, раз уж ошибся на этот раз.

Тот взмахивает обрубком, по привычке пытаясь закрыться от угрозы, и неуклюже отползает дальше во мрак угла. Зная, на что способны эти бесы… не хочется провоцировать их на еще большие изощрения. Тем более не хочется испытывать больше боли, иначе не обойдется простой потерей сознания. Болмет садится чуть поодаль, раз уж никаких приказов ему не отдают, а делать больше и нечего.

– Ну что же ты сразу забоялся? Мне кажется, второй раз будет полегче, – обещает безумец, словно мурлыча, и натягивает на лицо шибко спокойную улыбку. – Ведь ты уже привыкший, знаешь, как всё будет проходить. Аммия, крошка, окажешь мне честь? Соизволишь ли отпилить вторую руку сего благороднейшего господина? – он говорит нарочито вежливо, используя слова, что из их группы были присущи только знати, этим лишь распаляя его оскал, рискующий вспыхнуть ярче прежнего, перекрыть собою тревогу и агонию.

– Не надо втягивать меня в свои извращения, – хмыкает Аммия, поднимая оставленную на камне пилу и вертя ее в руках. Наверное, стоило бы протереть её перед тем, как использовать снова… и без того тупое лезвие сейчас покрыто ошмётками мяса, из-за чего казалось, что полотно совсем ровное. При всём этом, мясо ещё и ужасно смердило.

Дырка с мясом садится перед изувеченным, развязывает его руку слегка и приподнимает подол изношенного и окровавленного шароварподобного элемента одежды, вытирая об него пилу. Она делает это намеренно медленно, специально выводя на эмоции.

Пострадавшая конечность тянется к целой руке, уже поднятой и согнутой в локте. Он явно хотел потереть затекшее запястье… но совсем забыл об этом маленьком нюансе.

Больно. Но боль немного притуплена, абсолютно забывает об этом из-за страха, что таился на подкорке; страха, который заставлял пальцы на его уцелевшей руке дрожать пуще прежнего, страха, который в любую секунду мог свести с ума, просто сломать его полностью, сломать его сильнее людей вокруг. Девушка собирается вновь нагло усесться на его бёдра, но Мерек опережает её, самостоятельно приподнимая подопытного (что было задачей трудной, учитывая насколько флагеллянт здоровый) и заставляя его встать на колени. Раненую ногу из-за этого прорезает болью: разбитая вдребезги кость упирается и рвет мясо вместе с мышцами изнутри. Мерек одним махом стягивает тугую веревку, удерживающую его ноги вместе. Флагеллянт жмурится и шипит, стараясь не думать, что происходит с раненой конечностью, не понимая, почему его сажают в подобное положение.

– Поверь, отпиливанием рук ты сегодня не обойдёшься. У меня в голове возникла такая прелестная идея… – не сдержавшись, он усмехается, зарыв свою левую руку в спутанные, тонкие волосы. Что же творится в его голове…

Болмет, чувствуя себя неуютно в этой ситуации, сильнее забивается в угол, снова сворачивается в клубочек и без особого интереса изучает остатки своей руки, касается косточки, что слегка торчит наружу, тыкает пальцами в разорванное мясо и дышит с еле-слышным присвистом.

– Мне даже интересно, что ты удумал, Мерек, – смеётся Аммия негромко и неуверенно, и с нажимом проводит пальцами по толстой, будто пергаментной загорелой коже пленного. От таких действий флагеллянт только и может, что съежиться в отвращении и попытаться отдернуть руку, что ему не даёт сделать девушка, схватившись за локоть. Она пока не приставляет пилу к нему, лишь наблюдает за Мереком, который, видимо, нуждается в некоторых приготовлениях.

Мужчина, не обращая никакого внимания на действия Аммии, тянет руку к подолу, заводит ладонь под неё, всё также смотря прямо в лицо флагеллянта, которое постепенно начинает выражать тихий ужас. Изотл, он что, правда собирается сделать это?..

Ладонь в изношенной перчатке касается бедра пальцами, резко и грубо сжимая его, заставляя богослужителя охнуть, а Аммия, находящуюся рядом скривиться в отвращении.

– Бог милостивый, ты что, серьезно хочешь… – она не заканчивает предложение, надеясь, что тот сам поймет, что должно было прозвучать дальше.

– Ха, именно, – пожимает плечами Мерек, отрывая взгляд от пребывающего в ужасе флагеллянта и поворачиваясь к девушке, – что-то не так? – интересуется он исключительно для того, чтобы лучше разглядеть её реакцию.

Но ответа от не следует.

Не то, чтобы он сильно нужен Мереку. Единственное, что сейчас его волнует, так это до смерти настороженный и напуганный флагеллянт, что совершенно не в силах сейчас даже нашептать что-нибудь, дабы уберечь себя от таких похотливых действий, дабы не дать очернить своё тело его грязными руками, не дать… полностью унизить себя…

Мерек убирает руку с крепкого и холодного бедра, заводит ее за спину, надавливая на позвоночник, чтобы приблизить тело к своему. Они слишком близко, это противно, это мерзко. Изотл, прости же за такие грязные действа раба своего.

– Знаешь, флагеллянт, – Мерек тянет эти слова, смакует их, старается вложить в них как можно больше немого гнева. Голос его звучит одновременно слащаво и угрожающе, и бедняга не уверен, что из этого волнует его больше. Вторая рука грубо хватает его за подбородок, не давая ему отвернуться. – Ты увянешь в унижениях.

«Изотл помнит ваше достойное подношение в лесной библиотеке, смертный. Тёмный Бог вам признателен, в качестве презента божественная сущность дарует вам… [случайный выбор между «Восстановление утраченной конечности» и «Исцеление ноги»]... и то и то! В довесок ко всему… Изотл намеренно сохраняет искусственную боль в ноге на ближайшее время, усиливает непрерывающуюся боль в голове».

О каком жертвоприношении идёт речь?

«Миллионы идей и концепций заполняли голову, склонившегося меня над книгой. Учения были всеобъемлющими, способными дать ответ на каждый вопрос, который только мог возникнуть. Удивительно. Всецело преклонялся перед божественной силой церкви. Был бы и дальше погружен в чтение, если бы не один-единственный момент. Меня дергали за ткань самодельных шароваров, навязчиво требуя внимания. Маленькая спутница, кажется, была голодна. Уже сто раз успел пожалеть о том, что освободил ее из секс-рабства… Это серьезно мешает моему испытанию. Мысль закралась к нему в голову почти незаметно.

– Вот, – грубо всучил девочке палку салями, – если будешь отвлекать меня от чтения, ты лишишься еще и ног, а не только языка, – пригрозил ей, в какой-то мере наслаждаясь своим положением и правом сильного, девочка испуганно отошла от него на пару шагов, сжимая сухую колбасу в руке, ей не нужно было объяснять дважды.

Продолжил бы читать, сидя на стуле в огромной лесной библиотеке второго этажа. И все же одна мысль не давала теперь покоя. Навязчивая, она совершенно захватила разум.

Изотлу всегда приносили в жертву слабых. Не мог не воспользоваться случаем.

От девчонки не было никакого толка ни в бою, ни где-либо еще. Она просто ходила хвостом за мной и иногда требовала еды. А уж переводить на нее медикаменты, столь редкие в этих смертельных лесах... для меня это каждый раз было в тягость – заматывать ей окровавленные раны тряпками или, чего доброго, скармливать ей средства от паразитов или втирать в порезы зеленую траву.

Повысить свою близость с Изотлом. Прекрасный шанс. Почему не додумался до этого раньше? Почему-то мысль о том, что зарежу на ритуальном кругу это невинное создание, вызывала какие-то странные, неведомые ощущения. Хотелось хорошенько ощутить этот момент мысленно. А еще лучше – скорее бы отправиться... отправиться на ритуальный круг...

Резко встал, окликнув девочку. Тон голоса стал мягче, чтобы не спугнуть ее еще раз.

– Идем со мной. Мы должны вернуться на первый этаж, там безопаснее.

Девочка, заметив изменения в его настроении, покорно засеменила за мной. Стояла полная тишина, которую нарушало только шуршание одежд да монотонное пение паломников, стоявших в центре одной из зал и не обращавших на нас двоих никакого внимания.

Ритуальный круг. Вот он. Лесные создания и кто-либо еще не заметят и не потревожат здесь. Заметил, как растерянно стоит девочка рядом с ним, цепляясь пальцами за одежду. Как же меня раздражало это ее постоянное желание каждый раз да потянуть его за ткань шароваров.

– Закрой глаза. Так надо.

Говорил с ней вкрадчиво и мягко. Ритуал не должен был быть испорчен ее попыткой вырваться.

– Я дам тебе чернику, если сделаешь, как прошу.

Девочка покорно закрыла глаза. Взял ее за руку, отведя в центр ритуального круга.

Волнительный, по-своему сладкий момент. Руки даже слегка подрагивали, когда тихо достал старое доброе лезвие ритуального ножа, всегда пребывавшего со мной.

Резко, быстро полоснул по чужому горлу ножом. Захлебываясь кровью и даже не имея возможности издать нормально хотя бы один звук из-за глубокой раны на шее, девочка упала на колени, сжимая глотку руками. Как будто бы это что-то изменит. Быстро одними губами зашептал литанию Изотлу. У меня осталась пара секунд, чтобы дать жертве нормально истечь кровью, а затем добить ее, если понадобится, ударом в сердце.

Хрип и булькание раздавались с ритуального круга. Девочка упала на колени, а затем и на бок, тщетно пытаясь остановить кровотечение. Не поможет, подумал про себя, подходя к ней и осматривая уже ослабшее, почти мертвое тело. И вот ее глаза остекленели, а кровь все лилась толчками из раны на горле. Хорошая работа. Уселся на каменный пол поодаль от мертвого тела, под которым разливалась лужа крови.

Был из тех воспитанников радикальной сектантской церкви, которых презирали и ненавидели обычные люди за полное отсутствие у тех каких-либо принципов и морали. Впрочем, наплевать на мнение плебеев. Все флагеллянты по-своему такие. Жестокие, привязанные только к своей церкви, которому служат. Выросший среди кровавых ритуалов и в атмосфере насилия ученик уж точно не был исключением. Просто не мог стать кем-то еще. Разве что в первое время хрупкость тела иногда очень мешала мне, ведь сухие, слабые руки должны были и держать жертв, и точными движениями резать их так, чтобы все было хорошо и божество осталось довольным. Особенно такое, как Изотл.

Задумчиво осмотрел тело девочки. Разрезав все тем же лезвием ткань ее одежды, взглянул на побледневшую, почти прозрачную кожу мертвого тела. Мертвецы... Из нее уже не сделаешь повторный сосуд для ритуала, но почему бы не найти этой тушке применения получше?

Кажется, у меня в арсенале подходящий набор мясника. Создание вкусного блюда было бы весьма кстати – от него явно будет больше пользы в выживании, ч ем от слабого человеческого ребенка».

«НЕМНОГО БОЛИ ЗА СИЛУ ВОЛИ!»

Кажется, мы стали забывать, где находимся. Самодовольная ухмылка Мерека сменилась неподдельным удивлением по причине прихода обычных терзателей. Эти идиоты думали, что звуки возни останутся незамеченным? Фатальная ошибка.

Флагеллянт встал на ноги благодаря расчёту Изотла и его манипуляций с верёвкой.

Это бой выдастся очень сложным, но...

БОЛЬ – ЭТО СИЛА!

Глава тринадцатая. Расплата.

Дорогой читатель, следующий отрывок покажется неприятным для особо впечатлительных лиц.

На западном фронте с переменами. Терзатель ожидаемо одолел однорукого Прислужника, хотят победителя не назовешь целым. Монстр был тяжело изувечен и вымотан, ему не хотелось вступать с ним в дуэль. Разобраться с помехой не составило особого труда, просто взяли и добили без проблем.

А вот то, что видит флагеллянт перед собой…

«Они не обращают на него внимания»…

Сердце в груди Мерека, что до этого беспорядочно билось о ребра, резко пропустило удар. Он не может поверить этим словам, какое нахальство!..

Однако именно они дают понять, что тому от последующих… пыток точно не отвертеться.

– Как понимаешь, с ней у нас не особо вышло, – Первый Терзатель, показывая на зверски убитую девушку, (да, некоторые умеют говорить, обладают интеллектом), усмехается, большим пальцем потирая острую скулу мужчины и заставляя его поморщиться вновь. – Но я ведь нечестивый, обещания выполняю всегда, работа у меня такая. Получаю за это хлеб насущный. Ты, конечно, раскрылся как кошмарно противный человек, и у меня нет никакого желания касаться тебя… но нарушать свои принципы мне это не позволяет. Вторая, дашь мне сумку?

Второй Терзатель тянется за ней, даже не поднимаясь с места, и молча вытаскивает из, как ей кажется сейчас, бездонной сумки флакон масла, тут же протягивая его. Она (верно, женская особь, вместо половых членов – огромное влагалище) не будет задавать вопросов, она не будет смотреть. Как только ей скажут – она просто начнёт резать, не глядя по сторонам. И ещё стараясь не вслушиваться в окружающие звуки. Что-то подсказывает, что они ей не понравятся, даже если Мерек будет кричать от боли во всю глотку.

Небольшой бутыль поблескивает в желтом свете факела, жидкость в ней лениво переливается из стороны в сторону. Бывший пытатель, кажется, начинает сходить с ума, смотря на то, как монстр нарочито вертит бутыльком туда сюда, видимо проверяя, что жидкость в нём именно та, что нужна, после чего временно кладёт немного поодаль. Мерек просто не может поверить во всё, что происходит вокруг, он не может поверить в то, что Второй Терзатель так легко отдала ему бутыль, даже не усомнившись в действиях. Он не может поверить в то, что это произойдет.

Переживать всё это.

Господь, за что? Господь, ради чего такие жестокие муки?..

Сейчас, будучи совершенно раздавленным, униженным и морально убитым, пусть и выросшим, он не сможет даже противиться. Не сможет оказать никакого сопротивления, не сможет… даже позвать на помощь. Теперь, здесь, звать на помощь некого.

Из круга его могли вытащить добрые монахини, вымолить у Господа прощения за тех людей и милость для маленького мученика, могли упрятать его в своих комнатках и позволить проплакать в свою грудь хоть несколько часов подряд, пока сжирающий изнутри страх не отступит, не позволит сыну божьему подняться на ноги и продолжить службу или собственные дела под зорким присмотром.

Однако монахини и сами не всегда поблизости. У монахинь есть свои жизни, свои дела, свои заботы и волнения, и даже искреннее переживание за страдальца не дало бы им права отречься от всего остального ради его защиты.

Самое страшное в этом то, что вокруг есть и другие люди, которые могли бы уберечь его, могли бы помочь…

Но они не помогут.

Как тогда, когда маленький Мерек кричал изо всех сил, пока вокруг него и его на-… старшего была толпа людей.

И никто не помог.

И оставалось лишь замолчать и… лежать, пока твоё тело подвергается жесточайшему насилию, унижению. Молчать, чтобы не заслужить чего-то более жестокого. Молчать, чтобы, как и в детстве, тяжелая ладонь не опустилась на тонкую, нежную, детскую шейку, дабы придавить тело к полу, придушить, преподать урок. Чтобы тело не билось в страшных судорогах, лишь бы вдохнуть капельку воздуха.

Мерек не переживет, он просто не переживет.

Если в детстве у него еще были силы, чтобы извиваться под тяжелым, взрослым телом, то сейчас у него даже спина не согнётся. Единственное, чего он сейчас хочет – потерять сознание. Не видеть своими глазами того, что с ним собирается сделать монстр. Не видеть, как его тонкое тело прогибается под чужим то ли от боли, то ли избегая удушения. Просто… просто закрыть глаза и уснуть…

Но это лишь мечты. Это лишь надежды. Это то, что сводит с ума даже сильней, чем болезненные воспоминания, снившиеся ему в кошмарах. Болезненные воспоминания, идущие за ним всю его жизнь. Всю жизнь он старается смыть с себя ту грязь, которую оставили на его теле те ублюдки, но получается только сдирать с себя кожу лоскутами, разрывать ее собственными ногтями, омываясь своей кровью больше. Мерзкая рука снова заползает под одежду, только теперь на грубых сжатиях тонких ног дело не заканчивается. Ладонь пробирается все выше и выше… Прикасается тазовых костей сквозь пару слоев тонкой ткани, но еще не собирается срывать их.

Это пока что. Дело обязательно дойдет и до такого. Пальцы касаются тощего живота, проводят полоску от пупка к ребрам, после чего перемещаются немного в сторону и обхватывают бока, резко сжимая их, отчего Мерек негромко всхлипывает.

Это невыносимо. Первый Терзатель просто лапает его тело, оскверняет его ещё сильнее, унижает по полной, так, как только может.

Отвратительно.

Мерек, отвернувшись к стене, закрывает глаза, пытаясь просто отрубиться, пропустить все мучения, проспать их.

Но кому какая разница?

Первый Терзатель, явно получая от этого спектакля удовольствие, задирает одежду достаточно высоко, чтобы увидеть и выпирающие рёбра, и тощий живот, и очень худые ноги. Зрелище не из приятных. Грудь и таз Мерека перевязаны какими-то лоскутами, напоминающими бинты. Они крепко обмотаны вокруг хрупкого тельца и выглядят отнюдь не новыми. Монстр бросает вопросительный взгляд на бинты, что закрывают грудь. Зачем закрывать её, если он не женщина?..

Наверняка это какие-то пикантные замашки. Для большего удобства, Первый Терзатель быстро перекидывает широкий шиворот за голову, после чего легко снимая ее с тощего тела, заставляя то вздрогнуть от пробежавшего холода, а также от полной беспомощности. Первый Терзатель проводит указательным пальцем по бледной шее. Он чертит воображаемую линию, начиная от шеи, после переходя на выпирающие ключицы, а в конце зацепившись за краешек повязки, оттягивая ее, явно с намерением заглянуть под нее. Резко, худое тело жутко вздрагивает, оттопыривается назад, подальше от противных рук, еле-еле держа равновесие, чтобы не рухнуть на пол. Такая реакция позабавила монстра, а потому тот так просто не оставит попытки оголить ребра. Вторая рука заново перехватывает прямую спину Мерека, снова дергает на себя, впоследствии не давая и шанса на то, чтобы в следующий раз просто так взять и увернуться.

Грудь Мерека лихорадочно поднимается и опускается, а его тяжелые вздохи слышны даже в конце комнаты, из-за чего тот лишь сильнее нервничает и вжимается в стенку. Даже несмотря на то, как быстро дышит, воздуха ему явно не хватает. Но Первый Терзатель, видимо, не замечает этого, а возможно он просто не хочет этого замечать, предпочитая воспользоваться судорожным состоянием мужчины и резко растянуть ткань на груди, почти полностью её срывая. И дыхание на миг пропало. Многочисленные длинные порезы украшали грудную клетку. Они были глубокими, что можно заметить по тому, насколько рубцы отличались цветом от кожи, и без того бледной. Но, кажется, Первый Терзатель не слишком отвращается, наоборот, охотно тянет ладонь, дабы потрогать такие страшные отметины на коже. Он водит по ним пальцем, рисуя из каждого шрама линии. Мерек не хочет смотреть на это. Он не хочет смотреть на свое никчемное тело, потому, пользуясь шансом, отворачивается в сторону. Пара тонких, испачканных в крови волос спадает ему на лицо, делая ситуацию чуть лучше.

Однако всё не может быть лучше, слышит смешок от монстра, понимая, что за ним обязательно последует что-то неприемлемое. Так и случилось. Мерек ощущает, как пальцы сжимают его соски, стискивают их так больно, что хочется взвыть. И мужчина уже не может сдержать вскрик, давно застрявший в горле. Это ужасно, это мерзко, это… это так грязно.

– Ох… – с отвращением в голосе взывает к напарнику Второй Терзатель, не смея поворачиваться и смотреть на оголенное тело. Противно, по-человечески противно. – Когда ж ты закончишь… надо его просто съесть!

– Я только начал, – с непонятной интонацией в голосе заявляет монстр, убирая руки с груди и перекладывая их на тощие бока, поворачиваясь к ней. Он видит, как она хочет взглянуть ему в лицо, но не горит желанием даже смотреть в сторону.

Второй Терзатель вздыхает, на секунду разжимая запястье Мерека, но в тот же момент опомнившись и снова сдавив, почувствовав его ужасно быстрый пульс. Хотелось уже со всем этим покончить. Первый Терзатель, пожав плечами, снова возвращается к мучительным «ласкам». Он, вспоминая, какая реакция была у Мерека, снова возвращает пальцы на его соски, в этот раз надавливая на них, после чего поворачивая голову на лицо, что, оказывается, всё это время было отвернуто.

– А ну-ка, смотри на меня, – лживо-ласковым тоном тянет Первый Терзатель, убирая правую руку с груди Мерека и кладя её на подбородок, уже не так резко поворачивая бледное, испуганное лицо на себя. Монстр делал это даже не из жалости, просто захотелось посмотреть реакцию на такие действия.