Текст книги "Darkest Dungeon: Вечные узники (СИ)"

Автор книги: Titan Elder

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

К разлому практически бежал, стараясь не пропустить самый эпичный замес в своей жизни со стороны наблюдателя. Правда каждые пятнадцать метров мне приходилось останавливаться, чтобы передохнуть, но любопытство было сильнее. Вот и пролом. Посмотрел вниз, а там уже все поменялось – часовой номер раз, который свалился на голову часовому за номером два, получил по полной – одна лапа была практически отрезана, сам же часовой был изрядно изрезан и помят, но до сих пор сопротивлялся. Второй же часовой был почти копией первого, только лапы были целыми и отсутствовал хвост. А вот усиленные… с усиленными было все плохо. Один уже погиб и изображал из себя мясную лепешку с железом, второй же выглядел чуть лучше – изрядно помят, но было видно что сражается из последних сил. Вот второй часовой в очередной раз выпускает взрывную волну, от которой первый часовой наконец-то отправляется в иной мир, а усиленный терзатель-страж отлетает к стене. Второй часовой нарочито-медленно подходит к усиленному, замахивается дубиной и… усиленный терзатель-страж совершает рывок вперед и пронзает грудь часовому, который все-таки завершает удар и убивает усиленного. Сам же часовой после такого еле стоит, опираясь на дубину. Блин. Буду дураком если упущу свой шанс.

Перехватываю меч клинком вниз и прыгаю на голову монстра, который не ожидал повторного визита сверху. После удара скатываюсь по спине часового с рукояткой от меча. Вот как знал же что надо второй взять. Экипирую меч и начинаю нарезать практически не сопротивляющегося часового, приговаривая: «Это за то, что испугал своим видом, сука», «Это за то, что долбил по этой ебучей решетке», «Это за то, что ты, сука, не сдыхаешь!» Хотя монстр и не орудовал своей дубиной, это не помешало ему защищать свою жизнь – он, сволочь, бомбанул. Вяленько, не смачно, правда, но бомбанул с подливой. Притомился, видать. Но мне этого до жопы хватило, чтобы меня кубарем отнесло к стене, у которой раскинулся мясным блинчиком усиленный терзатель-страж. Повезло, что монстряк был вялый, иначе бы пополнил ряды мясных блинчиков в этой комнате. Неподалеку от усиленного лежал его меч-тесак, целый, что удивительно. Размером он был с цвайхендеренышем или же с цваем, но покойный владелец вполне уверенно орудовал этим мечом одной рукой. Для вида поплевав на ладошки, схватил меч-тесак… двумя руками. Тяжёлый, сука, но драться против вялого противника можно. Надо что-то делать с телом, а то мне не светит ни новая броня, ни нормальное оружие. Да и в драках быстрое выдыхание станет причиной моей смерти.

– Ну что, работяга. Пиздец тебе. Let's go dance, – громко сказал противнику, в глазах которого мелькала обреченность. Подняв меч над головой, от чего меня повело назад, наношу удар по ступне, половинка которой весело покидает своего хозяина. Из-за нарушения опорного аппарата, часовой заваливается вбок и падает с громким звуком. Ну да… такая туша. Чуть не сдох после этого удара – выносливости как не бывало. Стою, отдыхаю, опираясь на меч.

Отдышавшись, повторяю процедуру, но на сей раз уже с шеей. Удар, отдыхаю. Удар, отдыхаю. Монстр-часовой уже не сопротивляется – ему хочется просто, чтобы это закончилось. Ну и злость на поражение и неумелость палача. Пять ударов и монстр, наконец-то, отправляется к Рыцарю Клинков. Повезло, что часовой был измучен боем. Повезло, что остальные противники мертвы. Повезло, что пол провалился. Много всяких повезло, на самом деле. Ходячий рояль в кустах, хотя на самом деле нагло воспользовался негласными возможностями.

Отправляю меч-тесак усиленного терзателя-стража в инвентарь, следом отправляется и ржавый меч трупика. Сам же иду к лестнице, что находится в одном из углов этого зала. После лестницы прохожусь по карнизу и оказываюсь в коридоре, который пересек при выходе из камеры. Там оживший труп узника все так же втыкал в стену. В следующей комнате другой мертвец все так же сидел в воде. Ладно, хватит отвлекаться, надо валить отсюда.

Глава двенадцатая. Испытание флагеллянта.

Образ самобичевателя.

«Ты родился в Гильденстерне. В еще юном возрасте семья переживала не лучшее бремя. Постоянная нехватка пропитания, нечеловеческие жилищные условия, крайне низкая заработная плата за тяжкий труд отца и постоянные ссоры последнего с женой вынудили его продать тебя за гроши. Невинный ребенок стал объектом интереса для радикальной сектантской церкви, практикующая флагеллантство. Поначалу было тяжко и невыносимо, но с возрастом тело становилось выносливым и крепким, а разум просвещался новыми знаниями. Ты был рожден с темной душой, которая уже с ранних лет проявляла себя: тянулся к разнообразным знаниям и учениям. Ты и твой товарищ с рождения были избраны, для того, чтобы стать главенствующим лицами церкви. Следуя правилам оккультного ритуала, вас обоих бросили в яму и заставили сражаться друг с другом насмерть. К несчастью для твоего товарища, он был физически слаб и истощен из-за истязаний и ты одолел его, однако в последний момент решил пощадить и убрал кинжал от горла, чтобы попозже провести ритуал пожестче с жертвоприношением твоих родителей. После посвящения ты отправился в паломничество на поиски новых оккультных знаний, а после был признан одним из лучших умов церкви. Стремление возвыситься над остальными людьми тебя серьезно заинтересовало. Ты плохо помнишь по какой причине тебя бросили в кристальную подземную темницу».

«Пять процентов. Понятие жизни и смерти перемешивается в кашу»…

Все звуки вокруг заглушает громкий писк в собственной голове, хватаюсь за раненую ногу одной рукой, второй зарываюсь в спутанные водоросли. Так больно, так режуще больно, ощущение такое, будто кость торчит наружу. Лучший ученик сектантской церкви понимает, насколько мал шанс такого исхода событий, но сердце колотится быстрее чем когда-либо, и не решаюсь взглянуть на рану. А если бы и решился, то всё равно не смог бы – возникшее помутнение в глазах, кажется, и не собирается проходить. Так хочется посмотреть Терзателю в глаза и покрыть его проклятиями, чтобы тому и в голову больше не приходило так поступать.

Приложив немало усилий и потратив на сие действо половину оставшихся сил, поднимался на ногу, опираясь о каменную стену.

Нет, так не пойдет.

Заглушено простонал, щурясь и сползая, прижавшись к стене, обратно на землю, ибо стоять на одной ноге было слишком опасно, слишком тяжело. Представитель церкви смаргивает кровавые слезки и решается взглянуть на рану.

Кость не торчит… пока что. Но она точно пробила всё что можно было пробить. Иначе было не объяснить эту багровую лужу, струйка которой уже начала стекать к краю отступа, дабы устремиться вниз, в бездну неизвестности.

«Вы слышите человеческую речь»…

Сверху намного более удачно сваливается… некто, подняв вокруг клубы пыли и заставив меня раскашляться. Парень ловко приземляется на выступ, прыгнув таким образом, чтобы распределить весь удар о землю по всему телу и нанести себе как можно меньший ущерб. Он, не ощутив никакого дискомфорта от падения, сразу бодро вскакивает на ноги, задирая голову вверх, дабы посмотреть на стоявших сверху людей.

– Подтолкни его, Аммия! – раздаётся со стороны человека в облачении для экспедиций в подобных местах, но будто далеко-далеко, из-за пределов этого города, этого мира выпал шанс встретиться с человеческими отбросами.

Когда глаза снова способны сфокусироваться, поднимаю полный взгляд на незнакомца.

Неизвестный опускает когтистое существо с отвратительной внешностью и ослиными копытами на землю и ласково подталкивает его в проём в грунте. Там темно, и пока не видно, насколько он глубокий, и есть ли там вообще пол, но нелюдь подчиняется и с тихим подвыванием ковыляет во мрак.

– Твоя очередь, крошка! – кричит, задрав голову и глядя на стоящую у самого края девушку в аналогичном сооружении. Разумеется, она напугана.

– Перестань так меня называть, Мерек! Иначе… буду называть тебя гороховым шутом! – она нервно хихикает, пытаясь скрыть свой искренний страх перед падением. Она может разглядеть стоящего у лужи крови меня, потому она ещё больше страшится перед пропастью, явно не желая повторить мою судьбу. Она стучит носком по краю пропасти, настраивая себя на то, что союзник там, внизу, потому она просто не может остаться наверху в одиночестве. Тем более, не хочется показаться хрупкой «принцессой в беде», потому она делает глубокий вдох и целится так, чтобы в противном случае упасть на напарника.

Аммия ступает ногой в яму, проваливается в объятья затхлого воздуха, ощущает сквозь защитную одежду ветерок, омывающей ее со всех сторон. Дыхание теряется между слоями грязного воздуха. Кажется, она сейчас упадет в обморок… Однако она приземляется – удивительно – не на камень и даже не на мою тушу, она приземляется на руки мужчины, что удачно её поймал. Открыв глаза, воительница видит зеленые, порванные перчатки её союзника на своих бёдрах.

Резко она вскакивает с его рук, ощущая ногами твердый пол, что сразу приводит её в чувства. Хотела она уже вскрикнуть «нахал!» из-за таких прикосновений, однако… Она поднимает одну ступню, понимая, что ступила прямо на лужу моей крови.

– Господи! – вскрикивает она с нотками отвращения, сразу же отскакивая в противоположную сторону, куда-то за спину Мерека, настороженно глядя в отблескивающие из-за еще не выплеснувшихся красных слёз. Ей противно даже смотреть на меня. Даже противнее осознания того, что она ступила на мою кровь.

Мерек опускает взгляд на ранение и скорчивает гримасу отвращения. Он выглядит так, будто его сейчас вырвет, но Аммия знала – он видал вещи и похуже, простым переломом его совершенно не напугать.

– Упс… как-то сильно тебя толкнул, извиняй.

Улавливал этот самонадеянный взгляд и угрожающе тыкнул пальцем в сторону мужчины перед (над?) собой.

– Поднимайся на ноги, бич, и продолжай свой священный путь, ну или перестань играть в молчанку и прикончи меня, раз тебе этого так хочется. Аммия, крошка, пойдём, – фыркает Мерек, корчась в нескрываемой злобе и враждебности, непривычной для самого себя. Человек передо мной – представление намного большей грязи, чем накопилось в этом Мереке за все годы нечестивой жизни.

Девушка кидает на меня еще один гневный взгляд перед тем, как двинуться вглубь вслед за мужчиной и «Полым прислужником». Не отвлекая Мерека, она достаёт из его просторной сумки сухой, незажженный факел и спешно поливает его верхушку чёрной, вязкой, масляной жижей, после чего Мерек любезно поворачивается и чиркает огнивом.

Коридор омывается жёлтым светом, который открывает вид на свернувшегося в клубочек под неким широким постаментом Прислужника и два прохода по обе стороны от этой милейшей – по мнению Мерека – картины.

– Уютненько, – шутливо усмехается тот и подходит ближе к Прислужнику. – Болмет, время вставать, у нас ещё куча-куча дел! – он хлопает ладонью по колену, подзывая мертвеца, словно собаку.

Прислужник послушно поднимается на ноги, а одновременно с этим в помещение наконец доползаю и сам. Где-то внутри меня загорается любопытство; не видел подобной резьбы нигде ранее, потому к постаменту ползу быстрее и с большим энтузиазмом. С усилием поднимаюсь на ногу, дабы рассмотреть верхнюю часть изваяния, и издаю задумчивый звук.

– Это выглядит, как отверстия для… рук… – отмечает Аммия, освещая крышку факелом.

Ей становится неуютно от того факта, что кто-то смог додуматься до… такого. Кто станет отрубать две пары рук, а главное для чего? «Возможно, здесь нужны руки манекенов, или что-то вроде того» – проносится в ее голове, пока она подносит пламя поближе к странному механизму.

Провожу кончиками пальцев по выемкам. Не покидает ощущение беспокойства, которое усиливается, когда больше рассматриваю выемки и орнамент. Не встречал такого. Не знаю, какому Богу может предназначаться такое подношение… Но выглядит как что-то, подобное идеалам Мёртвых Богов.

Кажется, на пару секунд всё замерло. Тишина, давящая тишина – вот что было неизменно. Даже Прислужник в набедренной повязке подозрительно затих, видимо учуяв напряженность всей ситуации. Продолжал молча разглядывать странный механизм, Мерек нервно оглядывал ветхое помещение, что, к слову, выходило плохо, учитывая ограниченный свет от факела, а Аммия продолжала беспокойно размышлять о выемках, иногда поворачиваясь, дабы взглянуть на компаньона и убедиться, что ей не одной сейчас до смерти жутко. Тишина давит всё сильней.

Они надеются, что кто-то из них произнесет хоть слово, однако этого всё не происходит. В какой-то момент, наконец, слышится шуршание ткани, из-за чего они поворачиваются на звук, уже держа наготове оружие… Но оказалось, что это лишь Прислужник полез в общую сумку достать ещё немного еды.

– Болмет, фу! – восклицает Мерек, подходя к ожившему по воле магии мертвецу и грозно смотря на него.

Услышав такой тон, Прислужник сразу же перестал рыться и мутным взглядом посмотрел куда-то в сторону хозяина, в то время как он сам опустился на колени перед сумкой, чтобы проверить, много ли еды своровало глупое создание и стоит ли беспокоиться. Ему в спину смотрит только Аммия, я же не обременил столь глупую ситуацию своим вниманием, предпочитая водить кончиками пальцев по витиеватым символам, кропотливо вырезанным в камне. Из всех них смог распознать лишь знак поклонения Изотлу. Что и следовало ожидать.

– Опа, чё нашёл! – торжественно оглашает мерзавец, доставая из сумки… костяную руку. Кто, когда и при каких обстоятельствах решил, что взять её с собой будет хорошей идеей? – Давай попробуем засунуть её в эту дырку, а, Амми? – интересуется он у нее, специально обделив меня вниманием. Не то чтобы мне было до этого дело.

– Хм… – задумчиво протягивает, посмотрев сначала на механизм, а после на кости в руке. – А впрочем, хорошая идея, – соглашается она, на что Мерек уже более бодро подходит к выемкам, при этом грубо толкая меня плечом, из-за чего пошатываюсь, в последний момент ухватываясь за край конструкции, дабы не свалиться и – не дай Изотл – не сломать ещё и вторую ногу.

Мерек опускает останки в выемку, и лицо у него такое, будто он ожидает чуда или хоть какой-то ответной реакции от постамента, но… ничего. Он не меняется, не светится, и даже не издаёт никаких звуков. Гений выглядит немного разочарованным, из-за чего Прислужник подходит ближе и бездумно (а бездумно ли?) утыкается лицом в его плечо. Не знай владелец тварины том, что разума у нелюдя почти не осталось, подумал бы, что его утешают. Мерек треплет Прислужника по подпалённым волосам и улыбается, скрывая своё разочарование.

– Может, нужно вставить все три руки, чтобы постамент отреагировал? – сказавший отходит от постамента и оттаскивает Прислужника с собой, напоследок умудряясь пнуть меня в целую ногу и вновь вынуждая цепляться за самый край каменной плиты, дабы не рухнуть снова.

Сдерживаю гневный рык, снова подтягиваю себя наверх, поднимаясь, и несколько секунд пытаюсь отдышаться. Насколько бы ни был приспособлен, поднимать вес в таких условиях всё равно проблематично.

– У меня больше нет рук, – шепчет Мерек. Конечно, в условиях пустого помещения шепот кажется громче, чем обычно, но не обращал на него внимания, что целью Мерека, возможно, и являлось. – Свои отрезать не буду, а твои – ты не позволишь. Можно было бы попробовать оттяпать их у Болмета, но мне его… жаль, что ли.

Аммия многозначительно смотрит за спину мужчины, и тот едва ли понимает к чему клонит девушка, пока она не пародирует моё обычное выражение лица, практически скрываемая капюшоном, кроме нижней челюсти и части носа.

– Амми, ты гениесса.

– А по-хорошему, одну ему тоже надо оставить. Может, она ему ещё понадобится. Надо же ему как-то меч держать, да?

– Да он только чепухой своей и пользуется, на кой чёрт ему клинок? – фыркает Мерек. – Но ты права. Давай сначала с ним разберёмся, чтобы рыпался меньше, а потом…

Он печально смотрит на Прислужника, который снова глядит на него этими глупыми щенячьими глазками. Какой же у них аппетит… невероятно.

– Попробуешь его заболтать? Чтобы могла подготовиться. Никогда еще не вырубала людей.

– Я могу сделать это са-… – Мерек не договаривает, так как особь женского пола качает головой. Ладно, раз она хочет быть смелой, кто он такой, чтобы помешать? Мужская особь подходит ко мне, стараясь вести себя более дружелюбно, чем раньше.

– Знаешь, приятель. А я ведь никогда не спрашивал, есть ли у тебя дружок или подружка, – тянет наигранно-сладким голосом. Это была самая банальная и невинная тема, пришедшая ему в голову, которая точно застала бы врасплох и вынудила бы его хоть как-то отреагировать, пусть даже и тирадой на тему чувства такта и того, что подобные вещи нельзя спрашивать в приличном обществе. Тем более у членов радикальной сектантской церкви. Но ведь цель его не поболтать о такте, а дать партнеру время на хороший такой удар по затылку. К сожалению, не смогу что-то противопоставить. Трое на одного, а на мне ещё висят негативные эффекты.

Не успел отреагировать, ведь сзади с размаха ударяют рукоятью тяжелого клинка. Секунду или две еще удерживался на ногах, после чего тело бессознательно валится на каменный пол, едва не задевая отскочившего Мерека.

– Ну ты даёшь, крошка!

[От третьего лица, некоторое время спустя].

Тьма, тьма, тьма… Она повсюду. Глаза уже давно привыкли к ней. И всё тело привыкло… Только разум не может успокоиться, не желает подаваться в объятия тьмы.

Она создает ужасные вещи. Во тьме порождаются чудовища, что после выходят в свет людской, если совсем не растеряли свою человечность.

Тьма пугает. Пугает своей неестественной природой… Хотя неестественна она для одних только людей.

Когда ныне Мёртвые Боги возносили белесое солнце над своими созданиями, они знали, что за светом грядет мрак и холод. В них люди отдаются Темным Богам, после чего те возвращает их к своему животному началу… Почему же она еще не поглотила флагеллянта полностью? Почему же он еще мыслит, почему рассудок сопротивляется? Может потому что…

Это не тьма подземелий.

Это тьма самого разума.

И флагеллянт просыпается.

Рефлекторно ему хочется подняться, однако он чувствует что-то тяжёлое на себе. Глаза разлипаются, но им нужно время привыкнуть к противному жёлтому свету факела.

Паника медленно, но стремительно нарастает.

Он видит макушку Аммии где-то над собой. На флагеллянта накатывает гнев. Как посмели эти два ублюдка вырубить его? Что за самовольничество!

– О, вовремя же ты проснулся, – задорно и с усмешкой тянет Мерек, что находится справа от мужчины, – не пропустишь всего концерта.

Флагеллянт слышит, как девка хихикнула, словно маленький ребёнок, который устроил шалость и наблюдает за реакцией узревших это взрослых.

Она так беспечна, глупа и инфантильна, почему же никто вокруг не видит этого?

У него нет ни единого слова, которое могло бы в полной мере описать все его возмущение, гнев, ненависть, и все остальные чувства, испытываемые к этим людям, однако они ему не понадобятся. Его рот всё равно закрыт какой-то грязной тряпкой, а следовательно, он может только гневно молчать.

Флагеллянт даже не осознает, насколько это большая проблема. На самом деле, он и не понимает, что эти отбросы собираются делать – кто же знает, что может взбрести в голову двум ненормальным?.. Поворачивает голову и пытается разглядеть во тьме хоть что-то, что даст намек на намерения его губителей. Мужчина может разглядеть только ухмыляющееся лицо Мерека, что лишь добавляет масла в огонь его гнева и тревожного непонимания. Однако, как только он видит тусклый блеск предмета в руках, его эмоции как рукой снимает…

И через мгновение они заменяются животным страхом.

Пила. У него в руках чёртова пила.

И хотел было флагеллянт начать вырываться, как его прервал слабый, но оттого не менее оскорбительный и неприятный толчок по ребрам.

– Уже не такой важный смельчак как раньше, хм? Куда пропала твоя радость к мазохизму, грязный самобичеватель? – ехидничает Аммия, наслаждаясь полным недоумением в скрытых глазах пленника. Она строит задумчивый вид, поднося руку к подбородку и подражая флагеллянту. – Надо же было раньше догадаться, где мы возьмём руки!

Девка не может и не пытается скрывать злорадного хихиканья. А тот хмурит брови и предпринимает попытки выбраться. Его левая рука была привязана к массивному туловищу, правую мёртвой хваткой держал Мерек, а ноги мало того, что были связаны, из-за чего поврежденная при падении начала кровоточить снова, так ещё и Аммия насела сверху, прижимая бедра и колени к твердому полу. Кости таза ноют. Приходится терпеть вес не только свиноматки, но и ее доспехов.

Это просто отвратительно, у флагеллянта нет шанса даже на попытку побега. У него просто нет сил, он никогда не чувствовал себя так беспомощно…

Сейчас флагеллянт перед ним и Аммией – маленький, беспомощный мальчик, который может лишь покорно ждать своего конца, ждать, пока над ним сжалятся, пока его пощадят… Но будут ли предатели столь же милостивы, как и Светлые Боги?..

Флагеллянт чувствует, как открываются давно заросшие и забытые душевные раны, как они сочатся кровью, как болезненные воспоминания овладевают сознанием и заставляют столь незаметные слёзки выступить на глазах. Он снова чувствует себя таким крохотным по сравнению со всем остальным миром, снова чувствует, что любое дуновение ветра или неверное движение может разломить его, как засохшую травинку, пополам, и грудь сдавливает, как в детстве, и…

Узник уже не может держать себя в руках, он дергается из стороны в сторону, он пытается сделать хоть что-нибудь, что-нибудь! В мыслях взывает ко всем Богам, и Светлым, и Тёмным, и ушедшим на покой столетиями назад Мёртвым.

Ему плевать на все прошлые предустановки, ему плевать на все свои принципы, плевать на всё! Выжить, выжить, лишь бы, черт побери, выжить! Нет, нет, нет! Всё не может закончиться здесь, всё не может закончиться так! Он не зря терпел все мытарства в церкви, он не позволит себе сгинуть подобным образом! Где же все силы, где же они? Где! Он же не может просто так… Он же не… Изотл, где же ты?..

– Ха-ха-ха-ха, флагеллянт, что-то мне подсказывает, что тебе та-ак не терпится ощутить эту крутую, современную и даже не проржавевшую пилу на своей прелестной ручке, – смеётся Мерек, хватаясь за подбородок флагеллянт пальцами и насильно поворачивая его голову к себе, – но я тут, вообще-то, стараюсь подставить её так, чтобы не отхерачить тебе вообще всё ниже плеча, – его голос звучит слишком непринужденно для слов, что со смехом вырываются из его уст.

– Да ладно тебе, Мерек, – начинает Аммия, поднимая взгляд на названного, – не то, чтобы он был особо против. Я ведь права, да, флагеллянт?

Она издевается, она точно издевается. Девушка, видя, как жертва прожигает её самым полным ненависти взглядом из возможных, лишь сильнее налегает на его тело. Хочет услышать заветный хруст, хочет вывести флагеллянта на любую другую эмоцию помимо гнева.

– Ну, тогда можно приступать! – Немного подумав, он стягивает перчатку, дабы лишняя ткань не мешалась. Рука флагеллянт и без того выглядит печально, хотя не убывает в массе: множественные шрамы вперемешку с кровяными корками, которыми испрещена внутренняя сторона запястья, вероятно оставлены ритуалами в честь Богов. Ожоги, прочие шрамы, только неизвестного происхождения…

Ну, ничего страшного, Мерек избавит его от всего этого ужаса! Вместе с рукой, конечно.

Холодный металл касается грубой, потрескавшейся кожи. «Хирург» пару раз шутливо проводит тыльной частью пилы по руке, дабы растянуть наслаждение от вида испуганных глаз.

Изотл, где же ты?..

Нет, флагеллянт не будет рыдать, не будет показывать им, насколько он жалок и беспомощен… Они не дождутся. Никогда. Ни в этой жизни.

Это должно быть кошмаром.

Возможно, он просто сошёл с ума…

Изотл, лишь бы это было так.

Хотя все надежды на это стираются в прах, когда «оперирующий» касается кожи резьбой пилы, держит её на месте пару секунд… И резко дергает полотно на себя. Тонкая и сухая кожа трещит ещё сильнее, мучительно разрывается, сразу же оголяя слой подкожного жира, а следом и мяса. Кровь просачивается сквозь трещины на коже, она заполняет всё пространство между ними, она собирается в капли и струйки, дабы скатиться вниз по руке, она окрашивает орнамент на полу в бордовый цвет.

Хочется кричать, хочется взвыть от осознания того, что всё это уже не остановить, кровь не впитается обратно, а пилу из руки не достанут, это точно.

В глазах темнеет. Но это только начало. Начало конца.

Мерек переглянувшись с Аммией, хватает пилу поудобней и дёргает рукой ещё раз. В этот раз кожа слетает с мяса, словно ветхий осенний лист, который по дуновению ветра срывается с дерева. Она болезненно рвется, маленькие капилляры под ней лопаются, выпуская всё больше крови. Лезвие пилы слишком тупое, чтобы расправиться с рукой быстро. Оно может лишь раздирать мышцы и мясо в фарш, делать из него кровавую стружку, делать этот процесс таким нарочито болезненным.

Не настрадался ли флагеллянт уже достаточно в своей жизни?.. Иронично звучит.

Видимо, нет.

Жертва до скрипа сжимает зубы, он напрягает руку, но всё становится только хуже, пила впивается в мясо сильнее, она пачкается о кровь, его кровь.

Он обещал себе не плакать перед этими людьми, но кровавые слезки льются сами, не останавливаясь, стекая по вискам на волосы и камень под головой, такие горячие. Флагеллянт взвывает в тряпку, и приглушенный вой звучит так жалко, будто «доктор» прирезал какую-то несчастную зверюгу, а не превращает руку в месиво из крови, мяса и… и, в скором времени, костей.

– Тебе, наверное, кажется, что я сейчас веселюсь как придурень, – тяжело вздыхает Мерек, второй рукой утирая пот со лба. – Но людей, оказывается, так трудно резать… Аммия, не хочешь поменяться?

– Ой, что ты! А если он встанет и прирежет кого-то из нас, пока мы пересаживаемся? – с наигранным ужасом вопрошает «ассистентка», для большей комичности прикладывая ладони ко рту в поддельном испуге.

Сейчас она чувствует себя как никогда взбудораженной. Как же приятно наконец дать отпор кому-либо в этих ужасных подземельях, где все автоматически сильнее и опаснее тебя… Почувствовать себя сильнее, почувствовать власть над кем-либо такую же, какую над тобой имели чудовища из мрака.

Однако… в какой-то момент можно пропустить, как и сама становишься чудовищем.

– Да уж, ты права… хотя как он это сделает, если… – Мерек делает ещё один рывок пилой, и по помещению эхом раздается мерзкий хруст ломающейся кости. А вместе с костью что-то надламывается ещё сильнее и в самом флагеллянте. Мерек облизывает губы, не обращая внимания на действие, которое у мученика же сразу вызвало ассоциации с диким, голодным волком. – Если ему будет не во что брать клинок?

Мерек сдвигает пилу чуть в сторону, чтобы взглянуть на промежуточный результат своей замечательной работы, и скорчивается. Его отвратило всё – начиная от запаха свежей крови, заканчивая наполовину раздробленной костью.

– Ну и гадость… Никогда раньше не видел человеческие руки в разрезе. Это впечатляло бы… если бы не знал, кого режу, – мужчина усмехается, бросая хитрый взгляд на служителя церкви. – Расслабься, приятель, мы использовали самое лучшее зелье восстановления здоровья из твоих запасов, пока ты сладко спал, а все остальные разбили к чертовой матери! А-ха-ха-ха!

В нём есть что-то большее, чем просто жажда насилия и усмешка. Возможно, капля садизма?.. По-крайней мере, в нём присутствует некое удовольствие от таких сильных и искренних страданий. У мужчины на лице обычно не встретишь каких-либо эмоций, помимо ненависти ко всему миру, а тут вот какая красота!

От этого взгляда кровь стынет в жилах… но с руки течь не перестаёт. И это жжёт. Жжёт болью, будто прожигая всю конечность изнутри, от самой кости и наружу, вовлекая в огонь всё остальное тело. Жжёт и сама кровь, стекающая под одеяние, оставляющая тёмные следы на и без того кровавой ткани. Кажется, если Мерек повернёт флагеллянта под подходящим углом, кровь стекает ему на лицо… опозорит ещё сильнее.

Очередной рывок сопровождается заглушенным вскриком, и флагеллянт полагает, что ещё один такой – и он сорвет голос. Это было ужасной вестью, ведь тогда он не будет способен стать более эффективным в бою, но при этом… при этом он не будет, не сможет физически больше показать свою силу и боль криками и мычанием. Что, в свою очередь, было не так уж и плохо.

Но страдающий не хочет терять еще больше. Если он выберется отсюда живым, если он выберется из хватки, если сможет сбежать… он уже останется необратимо покалечен на всю жизнь, никогда больше не сможет нормально функционировать. Слегка застланные кровавыми слезами глаза жмурятся, не желая видеть перед собой даже мутную картину, предстающую перед ними. Не желая видеть сосредоточенное, но такое мерзотно-удовлетворённое лицо Мерека, озлобленное лицо Аммия, и чёрт возьми, не желая видеть, как собственная рука так стремительно отделяется от него.

Может ли он теперь вообще называть эту руку своей? Не уверен.

Сейчас он может только мычать, выстанывать в тряпку от невыносимой боли, окутавшей не только тело, но и всю духовную составляющую. Такое унижение. Такой ужас. В голове были только эти слова.

Он подвел сам себя и церковь, излишне часто поддаваясь страху и эмоциям рядом с этими нелюдьми, и вот к чему это его привело.

Он чувствует, что задыхается, будто тонет, и это так далеко от правды, но напуганный мозг уже не может отделить реальность от вымысла, учитывая то, насколько же сюрреалистично они смешались вокруг. Действия «врача» кажутся лишь кошмарным сном, просто кошмарным сном, сейчас проснётся в безопасности в своей постели, встанет с неё и как обычно пойдет в церковь, он сейчас проснётся, он проснется, он проснётся…

Он чувствует, как последние лоскуты кожи и мышц отделяются от остального тела.

Сгустки крови шлепают на пол в последний раз… Рука отваливается.

Это конец. Вот он.

Пострадавший бессиленно поворачивает голову в сторону, позволяя горю катиться на седое полотно, распластавшееся под ней. Он безрезультатно пытается пошевелить отрезанной рукой… Однако её просто нет. Больше нет.

Это так страшно, это так больно, это так противно. Такое ощущение, будто он просто забыл, как ей шевелить. Но это неправда. Он пытается, он просто хочет верить, что это неправда. И…

Обрубок пару раз дергается в судорогах.

Изотл, он шевелится…

После увиденной картины флагеллянт как будто частично возвращается в реальность. Помимо выжигающей всё нутро боли он чувствует, как давление от тела Аммия внезапно пропадает.