Текст книги "Александр. Том 3 (СИ)"

Автор книги: shellina

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Это, неправильно…

– Это правда жизни. Нам и так придется столкнуться с недовольством аристократии. Как бы бунты теперь уже дворянские не начались. Они же до сих пор богатство в душах измеряют. И ты в том числе, Витя. Перестраиваться всегда сложно. Именно поэтому мы сначала будем заставлять всех таблички к домам приколачивать. Потом что-нибудь посложнее сделаем. Например, я обязую Горголи начать массовую проверку противопожарной безопасности. И одновременно начнут в большем объёме функционировать начальные школы и медицинские избы. А вот потом, очень постепенно мы подойдём к отмене крепостного права.

Я не стал ему говорить, что для более безболезненной отмены нам нужна будет война. Я не смогу предотвратить нападение Наполеона. Не тот он человек, чтобы устоять перед богатствами Российской империи. Но постараюсь сделать это максимально на своих условиях, чтобы свести жертвы и разрушения к минимуму. Я не благородный аристократ, и честь в том понимании, в котором она сейчас культивируется, мне чужда. Собственно, как и Наполеону. Это будет даже в какой-то мере интересно. Наверное.

И Париж я в итоге возьму. Только вот память оставлю не в «бистро», вот это я могу себе гарантировать. А на фоне всеобщей эйфории мы и запустим нашу грандиозную реформу.

Декабристам больше десяти лет после окончания войны понадобилось, чтобы «дозреть» до бессмысленного бунта. Вот и направим их энергию в мирное русло. Они же вроде как раз за отмену крепостного права топили. Вот, пускай на своём примере героическом и покажут, как справляться с внезапным обломом нужно. Потому что для помещиков – это будет грандиозный облом. И нужно приучать их к потере большей части привилегий постепенно. Например, окончательно утвердив проект Павла Петровича по трёхдневной барщине.

– Но почему такое категорическое «нет», ваше величество? – Кочубей нахмурился. – Ведь крестьяне с землёй…

– Витя, что в моих словах тебе непонятно? – я почувствовал, что начинаю злиться. – Это исключено! Максимум, что мы можем предложить, это наделы, хорошие наделы, для желающих на новых территориях: в Сибири и в Америке. Потому что Луизиану я у Наполеона куплю, и это не обсуждается. А там ещё Аляска не до конца исследована. Про освоена – я промолчу.

– Но, ваше величество, мы же обсуждали…

– Витя, пошёл вон, – спокойно произнёс я, поднимаюсь. – Иди и подумай о том, что я тебе только что сказал, а потом мы поговорим. Ты сейчас не в состоянии воспринимать аргументацию, потому что тебя заклинило на одной идее. У нас война, мать твою, на носу, и хорошо, если не на три фронта! Вот прямо сейчас мы ничего делать не будем, чтобы не начались брожения! И даже не заикайся про союз с Англией. Не сейчас.

– Ваше величество, вы ломаете на ходу всё то, о чём мы мечтали, – в сердцах воскликнул Кочубей, вскакивая с кресла. – Если вам так претят мои измышления, то я прошу отставку, чтобы не смущать вас своим присутствием.

– Витя, если ты сейчас не уйдёшь, то не в отставку пойдёшь, а с Павлом Кутузовым Аляску поднимать. Вот там любые эксперименты можешь проводить, я тебе своё высочайшее позволение на это дам, – ну что за упрямый баран!

Быстро же он очухался после первоначальной порки. Похоже, судьба Палена сотоварищи уже начала забываться. Вот же не было печали. Только бесконечных заговоров мне не хватает. Гадство-то какое.

А ведь как хорошо попаданцам было в тех историях, которые я когда-то читал. Пришёл, сказал, все тебя слушают, в рот заглядывают, и паровозы сами собой строятся, и войны с полпинка и башенкой на танках выигрываются, и дамы падают к ногам… Ну с одной весьма привлекательной дамой мне, конечно, повезло, а вот всё остальное… Неправильный ты какой-то попаданец, Сашка. Всё тебе зубами выгрызать приходится, каждую, сука, мелочь, даже эти трижды проклятые таблички на домах!

Высказав напоследок Кочубею, что устрою ему индивидуальную Эстляндию в его собственных поместьях, если он не заткнётся и не начнёт уже голову включать, я сел, обхватив руками голову. Ведь есть в его башке мозги, есть. Так почему же… А, ладно. Поди, переломается. Ну а если нет, то заменю на кого-нибудь. Вопрос только, на кого?

– Ваше величество, – я поднял голову и посмотрел на вошедшего в кабинет Скворцова. – Михельсон прибыл. Сопровождает находящихся под арестом Аракчеева и Барклая де Толли.

– Твою мать, – я выругался и с ненавистью посмотрел на отчёт будущего первого министра финансов, в котором говорилось, насколько у нас всё плохо. – Через минуту пригласишь. – Илья не уходил, и тогда я добавил. – Что-то ещё?

– Я намекнул Виктору Павловичу, что вы подписали приказ об освобождении двадцати пяти придворных должностей, – сказал Илья, глядя на меня вопросительно.

– Если будет спрашивать, кого выгоняем, скажи, – я кивнул собственным мыслям.

Приказ был пока подписан на непонятную прорву камер-юнкеров. К тому же это скоро и так будет известно, поэтому скрывать имена я не видел смысла. Из молодых людей был оставлен небольшой костяк, вроде Киселёва, из которых я намеревался начать делать истинную элиту империи. Но это в качестве этакого социального эксперимента. Куда он нас в итоге заведёт, будем посмотреть, как говорится.

Илья вышел из кабинета, а через минуту в него вошли господа офицеры. Барклай и Аракчеев так демонстративно не смотрели друг на друга, что я плюнул и даже не стал интересоваться, что же между ними произошло.

– Вот что, мне плевать, кто из вас кому в кашу плюнул, и кто у кого любовницу увёл, – сказал я, хмуро глядя на обоих. – Мне надоело, что мои офицеры, как пауки в банке постоянно грызутся друг с другом. Тем более что никаких заметных результатов этой грызни я так до сих пор и не увидел.

– Ваше величество, – начал говорить сопровождающий этих уродов Михельсон, но я прервал его, подняв руку.

С каким бы удовольствием я обоих отослал в деревни коровам хвосты крутить… Но они оба были мне нужны. Оба нужны со своими тараканами и придурью, но своего рода гении, ворвавшиеся в историю. Не хотелось бы, чтобы моя история их похоронила.

– Полагаю, ваши разногласия происходят из-за различных взглядов на необходимые преобразования в войсках? – я задал весьма риторический вопрос. – Думаю, мы проведём эксперимент. Есть два полка, с которыми очень сложно что-то сделать в плане преобразований. Это Семёновский и Преображенский. Каждый из вас возьмёт по одному и проведёт те преобразования, которые считает правильными. Я даю вам именно эти элитные подразделения, потому что в них очень легко всё откатить назад. Они слишком консервативны, если можно так сказать.

– Ваше величество… – сейчас пасть попытался открыть Аракчеев, но я его заткнул одним взглядом.

– У вас есть полгода. Если за эти полгода вы не предоставите мне нормальных результатов: то есть, если в полках не будет никаких изменений повлияющих в итоге на их боеспособность в положительную сторону, разумеется, не обижайтесь. Один из вас поедет укреплять наши восточные границы, а второй – самые западные. Последнего на место службы, так уж и быть, доставит Ушаков. Кто куда поедет, разрешу решить самим. Можете даже дуэль по этому поводу устроить, мне всё равно. Приказ ясен? Выполнять. Оружие вам вернут на выходе. Иван Иванович, останьтесь. Расскажите мне, что решили всё-таки с артиллерией, пока это безобразное происшествие не произошло, – высказавшись, я отвернулся к окну, показывая, что разговор закончен.

Они потоптались с минуту, а затем молча вышли из кабинета. Когда дверь закрылась, я повернулся к Михельсону, но не успел я указать ему на стул возле стола, как в кабинет вошёл Илья.

– Ваше величество, – он закусил губу, едва сдерживаясь, чтобы не заржать. – Фёдор Васильевич Ростопчин прислал нарочного… Ту табличку, которую вы собственноручно приколотили, спёрли. Унесли среди белого дня вместе с гвоздями. И даже молоток утащили.

– Твою мать, – я медленно провёл ладонью по лицу, а потом махнул на стол. – Присаживайтесь, Иван Иванович. Илья, принеси нам кофе. Нам тут долгая работа предстоит. И да, я сегодня больше никого не принимаю, если только что-то слишком важное произойдёт, – и я первым направился к столу, чтобы уже начать разбираться с артиллерией, а самое главное, сколько все преобразования будут стоить.

Глава 15

Ермолов прошёлся по длинным коридорам Метехского замка в Тифлисе и остановился возле двери, ведущей в покои Кнорринга Карла Фёдоровича, назначенного ещё Павлом Петровичем инспектором на Кавказ. Алексей Петрович постучался, но в этот момент где-то в глубине дворца раздался сильный грохот, заставивший его поморщиться. Было крайне сомнительно, что хозяин покоев расслышал стук в царящем вокруг шуме.

– Входите, – глухой голос за дверью показал Ермолову, что Кнорринг всё-таки расслышал, что к нему пришёл посетитель. Не колеблясь больше ни секунды, Ермолов вошёл в небольшую гостиную.

Стоявший возле окна Карл Федорович, даже не посмотрел на вошедшего, продолжая надиктовывать письмо сидевшему за столом секретарю.

Ермолов остановился у двери, явно не зная, куда ему пройти. Он не перебивал Кнорринга, давая тому закончить говорить. Прислушавшись, Ермолов сумел понять, что письмо было адресовано кому-то из грузинской знати и в нём Кнорринг интересовался мнением князя о вхождении Картли-Кахетинского царства в подданство России.

– Всё на этом, Павел, – Кнорринг, наконец, отвернулся от окна, подошёл к столу, быстро пробежался взглядом по письму и поставил размашистую подпись. После чего жестом отпустил секретаря и повернулся к Ермолову. – Доброе утро, Алексей Петрович, что вас привело сегодня сюда ко мне?

Ермолов хотел уже ответить, но тут раздался очередной грохот, и он промолчал, ожидая, когда станет потише.

– Что у вас здесь творится, Карл Фёдорович? – поморщившись, спросил Ермолов, когда убедился, что Кнорринг его услышит.

– Перестройка этого дворца, – ответил императорский инспектор и глубоко вздохнул. – Так что вас привело сюда? – повторил он вопрос.

– Вы, случайно, не знаете, где сейчас может находиться его высочество Константин Павлович? – спросил Ермолов. – Я уже неделю как прибыл и никак не могу добиться аудиенции.

– Его высочество гостит у князя Гарсевана Ревазовича Чавчавадзе, – ответив, Кнорринг неодобрительно поморщился. – Князь – очень хлебосольный и гостеприимный хозяин, так что его высочество часто остаётся ночевать в его доме… из-за усталости и переутомления.

– Понятно. И ведь не сказать, что Константин Павлович не пытается сблизиться с местной знатью, – Ермолов задумчиво посмотрел в сторону окна. Ему было не совсем понятно, с какой стороны браться за поручение его величества. Даже здесь, в Грузии, он постоянно встречал недовольство присутствием русской армии на территории царства. А что будет, когда и царство-то прекратит своё существование, и станет всего лишь одной из губерний. – Вы что-нибудь сообщали его величеству? – спросил он, снова посмотрев на Кнорринга.

– Я сообщил, что большинство аристократов и даже простых людей прекрасно понимают, что присоединение к Российской империи – это их единственный шанс уцелеть. Потому что в противном случае их присоединит к себе Порта, или Персия. Россия в этом плане предпочтительней, хотя бы из-за того, что большинство её жителей не проповедует ислам, – Кнорринг развёл руками. – С другой стороны, несколько царевичей, сыновей царя Ираклия, не разделяют чаяний своего старшего брата Георгия и скрылись, чтобы организовать восстание несогласных.

– Это почти нормально, – Ермолов пожал плечами. – Никогда не бывает, что абсолютно все довольны сложившимся положением дел. Тем более что династия так или иначе прервётся.

– Это ещё что, – Кнорринг махнул рукой. – Царица Мариам Георгиевна настроена против, да ещё своих детей пытается направить по неверному пути. Но, я всё равно рекомендовал его величеству не тянуть с объявлением манифеста. Чем дольше он колеблется, тем больше нехороших мыслей начнёт появляться в головах местных жителей.

– Полагаю, наведение порядка необходимо начать с сыновей Ираклия, – в который раз вздохнул Ермолов и потёр переносицу. – А ведь нам предстоит и с лезгинами воевать, и с персами, да и с турками, как ни крути.

– Вы этого опасаетесь? – осторожно спросил Кнорринг молодого военачальника, гадая, когда тот успел столько нагрешить, что на него свалилось все это.

– Я боюсь надорваться, – Ермолов покачал головой. – К тому же я пока не понимаю, как нужно действовать правильно. Всё равно Платова и его казаков нужно дождаться, тогда и будем решать. А пока я, пожалуй, по заветам Петра Великого, заявлюсь без приглашения к князю Чавчавадзе. И его высочество, наконец-то увижу, и дай бог побеседую, да и сам посмотрю, чем местные князья живут.

– Не загоститесь только, Алексей Петрович, – скептически хмыкнул Кнорринг. – Здешние князья столь гостеприимны, что можно легко потерять счет времени.

– Уж будьте уверены, Карл Фёдорович, не загощусь, – Ермолов невольно нахмурился. Возвращаться снова в Кострому ему не хотелось, так что он будет стараться выполнить повеление государя наилучшим образом.

Коротко поклонившись, Алексей Петрович вышел из гостиной и направился к отведенным ему покоям, где его ожидал Давыдов. Вскочивший при появлении Ермолова парень, поморщился, услышав грохот идущий, казалось, отовсюду.

– Уж лучше в лагере ночевать, чем в таком шуме постоянно находиться, – проворчал Давыдов, а Ермолов чуть заметно усмехнулся.

– Денис, собирайся. Мы сейчас по гостям пойдём, да город более внимательно осмотрим. А потом я составлю подробнейший отчёт его величеству, и ты его увезёшь. Тебе в сопровождение выделю роту солдат. Места здесь неспокойные, – ответил Алексей на невысказанный вопрос своего юного адъютанта.

– Я? – Денис так уставился на него, что глаза заняли пол-лица.

– Да, ты. А со мной пойдёшь, чтобы на вопросы его величества ответить, коли такие возникнут, – и Ермолов подошёл к зеркалу. Посмотрев на себя и решив, что выглядит вполне прилично для нанесения визитов, повернулся к Давыдову. – В одном Кнорринг прав: нельзя дольше тянуть, чтобы не оказаться в братоубийственную войну втянутыми. Так что, пойдём, Денис. Заодно вырвем его высочество из лап местного гостеприимства.

И Ермолов первым вышел из комнаты, лишь ненамного опередив чуть замешкавшегося Давыдова.

* * *

Князь Голицын зашёл в холл элегантного дома и с улыбкой поклонился вышедшему навстречу хозяину.

– Ваше высочество, позвольте представить вам гостей Бадена, приехавших поправить слегка пошатнувшееся здоровье, – объявил он, делая шаг назад, чтобы дать дорогу Краснову и Крюкову. – Полковник Александр Краснов, адъютант его величества Александра, и его друг Леонид Крюков.

Краснов и Крюков поклонились. При этом элегантный молодой человек, представленный как Крюков, сделал это очень изысканно, в то время как Краснов ограничился тем, что склонил голову и сразу же прямо посмотрел в глаза герцогу Энгиенскому.

– Рад видеть вас в моём скромном жилище, господа, – поприветствовал их герцог. – Надеюсь, ваш недуг, из-за которого вы приехали на воды, не столь серьёзен, чтобы помешать вам веселиться.

Герцог сделал приглашающий жест, предлагая им пройти дальше. К ним тут же присоединился слуга и пошел впереди, чтобы гости ненароком не заблудились и прошли в салон, а не отправились бродить по дому.

– Я готов поспорить, что наш любезный князь сейчас объяснит герцогу, что причиной твоей болезни, из-за которой ты прибыл сюда, стал твой слишком длинный язык, – Лёня широко улыбнулся, глядя на кислую мину Краснова.

– А я даже спорить с тобой не буду, – ответил Саша. – Надеюсь, что подобная слава нам как-то поможет. Хотя, хоть убей, не понимаю, каким именно образом предупредить герцога. Да так, чтобы он нам поверил.

– Это-то как раз несложно, – Крюков кивнул слуге, отворившему перед ними двери, и они вошли в большой зал. Людей здесь было немного и почти никто не обратил внимания на вновь прибывших. – Сложнее попытаться сделать так, чтобы герцог не реагировал на провокации. Или перед нами такой задачи не стоит?

– Его величество сказал предупредить. И добавил, что тащить герцога в Россию не нужно, – вздохнул Краснов. – Лёня, я не понимаю, зачем нас сюда послали. Предупредить герцога его величество мог и сам, направив письмо… – он на мгновение замер, а потом добавил. – Если только его величество не хочет, чтобы кто-то понял, что это именно его приказ.

– Как ни странно, но это похоже на правду, – задумчиво проговорил Крюков. – Не знаю, зачем ему это нужно, но, полагаю, что я здесь не для того, чтобы учиться.

– И для чего же ещё? – Краснов покосился на Лёню. Он не понимал не только почему находится здесь, но и зачем ему навязали марвихера.

– Для того чтобы проследить, что не сболтнёшь лишнего, а заодно убедить сомневающихся, в том числе и герцога, что в твоей ссылке и различного рода предупреждениях есть много общего, – и он ослепительно улыбнулся двинувшейся им навстречу даме, уже не обращая внимания на яростный взгляд, брошенный на него Красновым. – Ваше высочество, я безумно счастлив вас видеть. А уж как счастлив Александр Дмитриевич, просто словами не передать.

Краснов слушал, как легко Крюков перешёл на французский язык, и только головой покачал. Внезапно он встрепенулся, принцесса де Тарант, здесь в Бадене? Но ведь на той встрече, на почтовой станции, она говорила его величеству, что возвращается в Париж и не собирается заезжать в Баден.

– Ваше высочество, – Краснов поклонился и припал к ручке принцессы. Луиза слабо улыбнулась ему и произнесла.

– Господин Краснов, господин Крюков, встретить здесь вас – так неожиданно. Уж не повлияло ли на ваше изгнание то весёлое настроение на почтовой станции, которое не разделил его величество?

– Эм, – протянул Краснов и бросил взгляд на Лёню, но тот только едва заметно пожал плечами. Ну кто бы мог подумать, что принцесса решит обратить внимание на молодого офицера, а не на дамского угодника и щёголя Крюкова. – Нет, ваше высочество, вовсе нет. Его величество милостиво позволил мне съездить на воды. Что-то меня стал в последнее время немного беспокоить старый перелом… – Саша замолчал, а Луиза посмотрела на него сочувственно.

– Давайте пройдёмся, – сказала она, предложила она и Краснов сразу же предложил ей локоть, который она благосклонно приняла. При этом де Тарант так улыбнулась, что и Крюков, и сам Краснов поняли – она ему не поверила.

– И что же привело вас сюда, ваше высочество? – Саша проследил взглядом за Лёней, уже вовсю раскланивающимся с гостями герцога Энгиенского.

– Ах, его величество был прав, мне действительно нужно было увидеться с моим мужем. Де ла Тремуль бывает таким гадким, когда речь заходит о выделении мне содержания. Это на самом деле ужасно, – и она медленно провела кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони. Саша был без перчаток и сейчас очень сожалел, что не надел их. Такой натиск был для него непривычен, и он растерялся, не зная, как на него реагировать.

– Да, это ужасно, – поддакнул Краснов и снова посмотрел в сторону Крюкова. Лёня в этот момент повернулся к нему, и в его глазах промелькнула насмешка.

– Особенно когда император Александр пересмотрел содержание всех несчастных изгнанников, – добавила она и остановилась. Краснов вынужден был встать рядом с ней. Они находились возле окна, но принцесса не любовалась видами прекрасного парка, а повернулась и пристально изучала стоящего перед ней молодого человека. – Я видела, что его величество привязан к вам. Полагаю, что его немилость скоро пройдёт, и он вернёт вас к себе.

– Если бы вы, ваше высочество, не направлялись в Париж, я бы решил, что вы хотите попросить меня узнать у его величества, не намеривается ли он вернуть хотя бы часть содержания жертвам террора, – медленно проговорил Краснов, проклиная себя за косноязычие, частенько его посещавшее, стоило ему заговорить с женщиной.

– Это было бы чересчур самонадеянно с моей стороны. Но я не могу исключать, что однажды вернусь в Россию. Слишком уж я привязалась к её просторам, да и буду скучать по моим милым подругам, – она слабо улыбнулась. – Разрешите, господин Краснов, я представлю вас моему мужу. Он давно хотел познакомиться с офицером, близким к императору Александру. Да, и если вам интересно, я предупредила Людовика о тех жутких слухах, которые ходят о намерениях этого корсиканского чудовища избавиться от одного из последних оставшихся в живых Бурбонов.

Краснов ещё раз бросил взгляд на Крюкова и позволил увести себя от окна к герцогу де ля Тремулю. При этом он думал про себя, что раз уж его миссию выполнила принцесса де Тарант, то он вполне может попытаться выяснить, какие слухи гуляют по местным салонам, чтобы было что доложить его величеству.

* * *

– До меня дошли слухи о совершенно безобразном скандале, разразившемся здесь, в Москве, – как бы невзначай заявила Мария Фёдоровна, когда завтрак подходил к концу. – Даже странно, что подобная новость так долго оставалась почти что тайной.

– И что же это за новость, матушка? – я отложил в сторону нож и посмотрел на вдовствующую императрицу с изрядным любопытством. Уж если она со мной решила поделиться, значит, скандал был ещё тот.

– Этот негодный князь Голицын Александр Николаевич проиграл в карты графу Разумовскому Льву Кирилловичу свою жену Марию Григорьевну, – Мария Фёдоровна ханжески поджала губы. – Её поставили на кон, как какую-то дворовую девку. Совершенно возмутительно.

– То-то Голицыну так внезапно заплохело, и он рванул в Баден, – процедил я, бросая салфетку на стол. – Кто из них предложил такую ставку?

– Насколько мне известно, Разумовский, – вздохнул сидящий за столом Строганов. – Хотя не понимаю, зачем ему это было нужно. Его связь с Марией Григорьевной была на тот момент давней, и никакого секрета из неё ни для кого не было.

– Как же мне всё это надоело, – я резко поднялся из-за стола. – У меня только один вопрос, Паша. Почему я только что услышал об этом возмутительном происшествии?

– Мне казалось, что оно не стоит внимания вашего величества, – тут же проговорил Строганов и вскочил вслед за мной. – К тому же вы бы всё равно скоро узнали об этом происшествии, потому что Мария Григорьевна хочет обратиться к вам напрямую, чтобы вы дали согласие на её развод.

– И я его с удовольствием удовлетворю, – процедил я и посмотрел на Марию Фёдоровну. – Матушка, можете передать придворным, что я больше не потерплю этого вертепа, по крайней мере, при дворе. И так как я хочу в любом случае, так или иначе, упразднить множество придворных должностей, то начну, пожалуй, именно с самых отъявленных распутниц и распутников. Пускай свои адюльтеры крутят где-нибудь подальше от двора, а я подобные новости буду получать исключительно в качестве пикантных слухов и анекдотов. У меня нет времени ещё и эти конюшни разгребать. А ведь мне придётся сейчас разбираться, а так ли уж нужен развод Марии Голицыной, чтобы ходатайствовать за неё перед Священным Синодом. Или, может быть, это она всё организовала, чтобы бросить опостылевшего мужа и уйти к любовнику на вполне законных основаниях.

– Александр, но вы не можете… – ахнула вдовствующая императрица, я же практически сразу перебил её.

– Даже если мне придётся выгнать всех, – сказал я с милой улыбкой. – Кроме Раевского. Коля совершенно немодный тип. И, пожалуй, всех остальных своих адъютантов, они пока неженаты. Кто ещё… – я задумался, а потом быстро добавил. – Камер-пажи Чернышёв с Киселёвым точно останутся. Но там, по причине молодости, они просто пока неинтересны дамам, да и тоже ещё не женаты. Пока навскидку я больше никого не могу припомнить, но уверяю, что выкрою время и ознакомлюсь с подноготной каждого из придворных.

– Макарова своего мерзкого привлечёшь? – ядовито заметила Мария Фёдоровна. Она, похоже, не думала, что её пересказ пикантной сплетни будет иметь далекоидущие последствия.

– Если придётся, то да, – и я покинул столовую.

Настроение было испорчено. Да ещё и новый мундир, подогнанный по фигуре, сковывал движения. Я-то уже успел привыкнуть к вещам, сидевшим на мне чуть мешковато. Пройдя мимо Скворцова с каменным выражением на лице, зашёл в свой кабинет и принялся расстёгивать тугие пуговицы.

– Кто придумал этот идиотский покрой? – раздражённо спросил я вслух, снимая мундир и бросая его на кресло. – Ни даму как следует потискать, ни развернуться. Всех достоинств – красивый.

Немного подумав, под удивлёнными взглядами Строганова и забежавшего вместе с нами в кабинет Скворцова, я набросил мундир на плечи, но надевать его не стал.

– Ваше величество? – осторожно спросил Илья. – С вами всё в порядке?

– Нет, не в порядке, – ответил я и потёр шею. После чего вытащил из кармана две изрядно помятые бумаги и бросил их на стол.

Это были короткие справки о состоянии обучения нашего дворянства на сегодняшний день. Одна от этого упёртого старого пня Шишкова, известного тем, что ненавидит всё иностранное и топит за чуть ли не драконовскую цензуру. Вторая – от наставника Николая и Миши Новикова Николая Ивановича. И хотя написаны они были по-разному и указывали на разные положения вещей, но в одном сходились вплоть до последней буквы: дворяне в Российской империи не стремились отдавать детей в русские школы. Самыми престижными считались немецкие, французские и парочка английских. Да и потом дитятки уезжали по заграницам, и очень редко поступали хотя бы в Московский университет.

Строганов переглянулся с Ильёй, и они вместе потянулись за бумагами. Я же подошёл к окну, придерживая мундир на плечах, чтобы он не свалился.

– А потом мы удивляемся, что русские аристократы плохо говорят по-русски, а то и вовсе не говорят, и понятия не имеют, что нужно делать со своими вотчинами, – я покачал головой.

– Боюсь, что самодурство уходит корнями как раз вглубь, в провинции… – попытался что-то мне возразить Строганов, но я его перебил.

– Ты неправ, Паша. Почему-то как-то так оказывается, что самые, хм, озверелые помещики выходят как раз из тех господ, которые в этих немецких и французских пансионатах учатся. Разве Салтыкову можно назвать неграмотной боярыней? А Каменский? Вот кто скорбный умом стал, а говорят, что и был, – процедил я, вспоминая недавнее разбирательство.

На Макарова та взбучка у кельи Салтычихи произвела сильное впечатление, и он перестал игнорировать жалобы подобного толка даже на таких прославленных офицеров, как Каменский. В итоге он разобрался, а у меня скулы сводило, когда я читал о художествах этого графа. В отличие от Салтычихи, он допёк даже своих соседей, а офицеры, служившие под его началом, сдали своего бывшего командира с потрохами.

Лично я хотел его удавить втихую и до сих пор хочу, а потом свалить всё на модный в этом времени удар. Ну а что, вон даже Павел Петрович от удара скончался, чем граф хуже? Макаров меня отговорил. Сейчас Каменский жил в своём поместье вместе с людьми, призванными наблюдать за ним и бить по рукам в случае чего. А ещё у них был приказ об устранении, если совсем всё плохо будет и их подопечный станет неуправляемым. И отдал я такой приказ, как раз из-за былых заслуг. В противном случае его бы судили и, скорее всего, казнили бы.

А вот над Львом Измайловым я, пожалуй проведу показательный суд. Он богатый, влиятельный и знатный полнейший отморозок. Его так же, как и Каменского, заперли в поместье под тотальным контролем, и Макаров приступил к разбирательствам. Дела таких высокопоставленных преступников он вёл лично, чтобы избежать давления на следствие. Наказание этому мерзавцу я еще не определил, оно будет адекватно степени его вины. И боюсь, что это только начало.

– Я понять не могу, почему так происходит, – нарушил я воцарившееся в кабинете напряжённое молчание. – Вот, вроде бы, французских просветителей читает барин, а по вечерам крепостных на конюшне запарывает до смерти, да девок молодых насильничает. А самое главное, стоит мне только заикнуться об отмене крепостного права, не гипотетически, а вполне конкретно, меня наше доблестное и безусловно просвещённое дворянство на вилы поднимет. Вырвут из рук собственных крестьян и поднимут, – я поправил на плечах мундир.

– Я не… я не против крестьянской реформы, – наконец, твёрдо сказал Строганов. – Но я против того, чтобы делать это сразу.

– Ты, Паша, имеешь уникальный опыт, которого мало у кого из нашего дворянства имеется, – я обернулся к нему. – Ты с Робеспьером за ручку здоровался и Бастилию брал. Пусть ненамеренно, а под влиянием обстоятельств, но в штурме участвовал, – когда я сказал последнюю фразу, Строганов покраснел и вскинул на меня возмущённый взгляд.

– Это не объясняет…

– Это объясняет всё! – я немного повысил голос. – Тебе не нужно объяснять, на что способна опьянённая кровью толпа, которой к тому же умело управляют. Но стоит мне хотя бы выбросить на помойку этот проклятый мундир и заставить всех господ офицеров его снять уже к чёртовой матери, вой такой поднимется, что волки в лесах заткнутся. И плевать, что неудобно, что стесняет движения, которые так нужны в бою и на марше. Главное, чтобы ярко, красиво и нравится дамам. Честное слово, не офицеры, а павлины какие-то, – я снова отвернулся к окну.

– Но вы всё равно его поменяете на не такой красивый, но удобный, – Строганов хмурился, обдумывая мои слова.

– Конечно, – я пожал плечами. – Когда война начнётся. Тогда того, кто взвизгнет о красоте, я собственноручно пристрелю, как изменщика и падлу, продавшуюся неприятелю за тридцать сребреников, мечтающего, чтобы русские войска были разбиты наголову. Потому что я не представляю, каким образом в таких мундирах те же артиллеристы могут быстро разворачиваться сами, не говоря уже об орудиях. Мы уже с князем Багратионом думаем над этим вопросом. Он, кстати, меня всячески поддерживает. И у него, конечно, другой опыт, в отличие от твоего, Паша, но тоже довольно болезненный.

– И я даже знаю, какой, – хмуро усмехнулся Павел. – Прекрасная Екатерина Павловна. Глядя на неё, Пётр Иванович, скорее всего, хочет в дерюгу завернуться, чтобы соответствовать тому образу, которым она его всегда перед всеми выставляла.

– Возможно, – я продолжал смотреть в окно. День был ясный и морозный. В Петербурге практически не бывает таких солнечных дней. Может быть, в Москве остаться?

– Как вы хотите запретить учиться в иностранных пансионатах? – немного помолчав, спросил Строганов.

– Никак. Я не собираюсь никому ничего запрещать. Я просто не буду предоставлять службу окончившим эти пансионаты молодым людям. Скоро начнут открываться лицеи для знати, Сперанский достаточно взяток насобирал для первичной подготовки, так что у наших Министерств будет выбор, кого брать на службу. А уж Александр Семёнович проследит, чтобы эти нехитрые требования выполнялись, – я повернулся к нему. – У тебя есть что доложить?