Текст книги "Лестница в небо (СИ)"

Автор книги: Серый Шут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

– Я тоже, – Майки вскочил следом, торопливо вытирая глаза. – Надо найти их.

– Я тоже, – Донателло поднял голову. – Юки, смотри за мониторами, пожалуйста. Если вдруг… вдруг где-то они объявятся, дай знать – твоя гарнитура включена.

Тот едва кивнул в ответ и перевел взгляд на большой экран.

Караи успела поймать этот взгляд, и он ей очень не понравился, но она не решилась ничего сказать об этом.

– Я покажу, как выбралась, – она неуверенно переступила с ноги на ногу. – Можете опять завязать мне глаза, чтобы я не увидела дорогу сюда.

Лео бросил на нее короткий испытующий взгляд и промолчал, а Сплинтер только как-то странно дернул кончиками ушей и отрицательно качнул головой.

– Если твое сердце принадлежит Шредеру, никакие повязки не заставят тебя хранить тайну. Если же ты решишь остаться с нами, то должна знать дорогу домой… Мива.

====== Лестница в бездну. ======

Так холодно, так страшно и так безумно больно, как в этот день, Миднайту не было никогда.

– Й’оку… Й’оку, где ты?

Выкапываясь из груды битых бетонных осколков и крошева кирпича, Мид хотел только одного – чтобы вокруг стало светло, и его отыскал его старший брат. Помог подняться и притушил боль в разорванной и разбитой ноге, успокоил, хоть как-то унял бы дрожь в руках и голосе.

– Й’оку! – Миднайт выполз из-под придавившей его балки и с трудом сел, оглядываясь по сторонам. – Помоги мне!

Он был в своей комнате, когда здание Цитадели вдруг содрогнулось, оглушив надсадным стоном треснувших перекрытий и опасно нараставшим гулом рушащихся стен.

Потом его настиг грохот взрыва.

А может быть, грохот он услышал раньше, или пропустил его, потому что был в наушниках?

«Третий этаж… окно…»

Мид кубарем кидается прочь, даже не думая о том, что его может ждать внизу.

Там внизу, оно еще только будет, а тут уже есть рушащийся ад.

Пусть там что угодно, но оно БУДЕТ.

А здесь уже нет ничего.

– Й’оку… – Мид сморщился, вытирая кулаком глаза, и сполз с обломка стены.

Над ним царила глухая ночь, вокруг не было ни души, и темный мир огромного города и черного неба над головой был в сотню раз страшнее темной закрытой комнаты. Потому что он был огромен и насквозь прошит жуткими синими звездами, смотревшими сверху, как монстры.

Всхлипнув, Мид начал бездумно ковырять завал, отбрасывая в стороны куски битого кирпича.

Ему было страшно.

Одиноко.

Невыносимо.

И память давила и терзала хуже монстров и темноты…

«Это ты виноват, Й’оку. Ты один во всем виноват! Если бы ты не был упрямым и злым… если бы… ты бы не оказался в подвале этого здания, а был бы в моей комнате… мы бы могли спастись вместе…»

– Ты бы лучше обо мне подумал, а не о неблагодарной мелкой скотине! – Миднайт встряхивает старшего брата за плечи. – Я-то вот он тут, с тобой, а он скачет где-то по городу и плевал на тебя. На тебя всем плевать, кроме меня одного! Всем, понял!!

Ему очень хочется ударить Й’оку по его совершенно равнодушному лицу, заставить хоть что-то показать взглядом, хоть тень радости от встречи с младшим братом, дернуть за руки, чтобы обнял, уткнуться носом ему в грудь и дышать-дышать-дышать не-одиночеством. Дышать братом, который у него теперь есть.

– Я только у тебя остался! Винсент сдох, предпочтя спасти шкуру Донателло! Рафаэлю твоему только до Кодамы дело и есть, раз даже братца родного грохнул! А ты… никому ты не нужен, кроме меня.

Й’оку, наконец, поворачивает голову в его сторону.

Его слепой взгляд все вымораживает внутри Миднайта, пронзая, как ножом, насквозь.

Слепые не должны так смотреть.

Они же не могут видеть, а значит, и с обратной стороны их взгляда ничего не может прийти из сердца.

– Юки правильно сделал. Ведь эта жизнь принадлежит Донателло, а не ему. Жаль, я не увидел, чтобы Леонардо спасти…

Мид наотмашь дает ему пощечину, обрывая эти слова.

– Я! Я у тебя есть! Ты о ком угодно твердишь, забыв, что твой младший брат – я! Я могу сказать Мастеру, что ты раскаялся и согласен убить мерзкую старую крысу! И он простит тебя, обещаю!

Руки сами собой обхватывают голову брата и заставляют «смотреть» себе в глаза.

– Й’оку, Й’оку, слушай, я сам убью крысу, я все-все сделаю сам, только останься со мной. Все как прежде будет, вот увидишь… все-все-все… давай, а? Брат… давай сначала начнем? Ты и я.

Синий глаз с ненормально расширенным зрачком долго-долго остается неподвижным. Так долго, что Мид уже чувствует затылком, как сомнение проламывает упрямство брата, и как с его губ срывается «да»…

– Все-все сделаю, слышишь?

Й’оку перехватывает его пальцы на своих щеках и едва уловимо сжимает.

– Тогда помоги Рафаэлю выбраться из этого места. Он же здесь, я точно это чувствую.

– Й’оку! – Миднайт с трудом отвалил в сторону здоровенный кусок стены и уставился на гору мелкого кирпичного крошева.

Здание Цитадели при взрыве сложилось чуть в сторону от своего центра, превратив в груду руин главный зал, уничтожив арсенал и лабораторию и засыпав то место, где находились камеры.

Миднайт подполз под балку, шатко державшую сложившиеся стены, и осторожно пробрался чуть дальше, поминутно замирая и вздрагивая от ужаса.

Страх стальными когтями держал за горло, почти не давая дышать, но мысль о том, что он наконец-то найдет старшего брата и заберет его себе, гнала вперед.

Мастер мертв.

Рафаэль мертв.

Никого нет. Теперь-то остались только они двое…

Он отыскал их внезапно, натолкнувшись дрожащей рукой на что-то не бетонное и тихо вскрикнув.

Над головой опасно скрипнуло, и посыпалась мелкая белая пыль. Светлая, даже в этой кромешной темени.

Миднайт включил фонарик, который обычно таскал в подсумке, и направил узкий луч света перед собой…

«Нет!!! Нет! Нет! Нет! Только не это!»

Они лежали у стены обнявшись, придавленные широкой потолочной балкой, засыпанные мелким крошевом колотого кирпича, укрытые, как покрывалом, выкрученными решетками камерных стен.

Одна рука Рафаэля закрывала голову Й’оку, вторая обнимала его ладонь, зажатую между их пластронами у груди. Разбитое лицо красной черепахи покоилось на плече Мидова брата так спокойно и уверенно, словно это было его право… и на нем застыла едва различимая светлая, как солнечный день, улыбка.

Мид дернулся в сторону, неосторожно задел шатко стоявший обломок и уронил его себе на плечо.

На лице его старшего брата, всегда таком спокойном и малоподвижном, тоже была улыбка…

Они были счастливы.

Даже теперь.

«Он же не умел улыбаться. Не дано! Не мог! Как… как это случилось?.. Нет!»

Заливаясь холодным потом от прошившего его ужаса, Миднайт на четвереньках подполз к ним и разомкнул Рафаэлевы руки.

«Нет. Это со мной он счастливым будет. Это не могло случиться вот так… счастье так не случается…»

Голова Й’оку качнулась в пыли, мазнув красным в луче света, когда Мид столкнул с нее чужую ладонь.

«Это не вы – одно целое. Это… это я с ним вдвоем в живых остался… это мой… мой старший брат…»

Не помня себя от страха, который вызвала эта счастливая улыбка Й’оку, Мид захрипел от натуги и потянул брата на себя, стараясь выволочь из-под тела Рафаэля и бетонного блока сразу.

Колко хрустнул роговой слой панциря, когда балка опасно просела, еще сильнее придавив красную черепаху. Мощный карапакс Рафаэля, сейчас расколотый и выбитый, очевидно, не дал размазать их обоих по полу в момент взрыва, удержав бетон, но уберечь жизнь не смог – только тела.

– Мой… мой брат… – Мид уперся ногой в плечо Рафаэля, стараясь спихнуть его, и потащил Й’оку за руку, содрогаясь от мерзкого скрипа балки по разбитому панцирю. – Теперь только мой…

Холодный пот окатил его внезапной волной ужаса так, что он выронил фонарик, еще не сообразив, что же так его испугало.

Короткий звяк погасил свет, окунув Мида в душную глухую темень. Тесную, жуткую, кромешную, абсолютную.

Навалившуюся пониманием того, что он один под землей, в руинах здания, готовых рухнуть в любую долю секунды сотнями тонн железобетона ему на голову и убить.

И этого мало!

В этой чудовищной темноте, полной пыльной взвеси, забившей глотку до осипшего хрипа вместо крика, вцепившейся в загривок острыми когтями кусков арматуры, так что не шарахнешься прочь, вдруг зажглись глаза…

====== Ступень до неба. ======

О, сколько же он не знал о боли!

Зачем ее столько в мире и зачем у нее столько форм?

И ладно – в общем, он согласен на часть этих форм.

Согласен, честно! Если их будет часть.

Пусть бы болели пробитые Шредером ноги и сломанная рука, пусть бы болели все до самой мелкой ссадины, и даже трещавший хребет. Но только бы не горело внутри жутким ощущением потери и страхом, который он так ненавидел и презирал.

«Черт! Ведь Лео – Бесстрашный. Как он может не бояться потерять. Какого хера я-то боюсь, если вот он не боится?..»

Взвесь разумной Рафовой части, поднятая с самой глубины и задворок сознания, как взбаламученный ил, завихрилась в голове, накреняя черные контуры подвала в боль, как в студеную жижу болота.

Оказывается, он еще жив…

Половина Рафа барахталась на поверхности, вынырнув и не желая обратно на это страшное, холодное, совершенно пустое дно, от которого он никак не мог оттолкнуться все предыдущее время, а вторая – отчаянно тянула его назад, чтобы на той пустой глубине снова прилечь в ничто и не чувствовать… особенно того, как хрустко проседает расколотый карапакс, вминая бетон и хребет в легкие, сердце и кишки, и – самое главное – не ощущать, как в одеревеневших пальцах движется рука Кадзэ, покидая их…

«Боги, я не хочу назад!»

Еще один рывок отчетливее пнул сознание тем, что зажатое под ним тело пытается выбраться.

«Живой…»

Раф отпихнулся от ледяного и не-больного ничего, скручивая муть своего сознание во что-то более тугое и мыслящее.

«Кадзэ живой. Значит, не зря я…»

Грохот взрыва нарастающей волной глушит все звуки и закладывает уши, а тело дрожит сладкими отголосками сумасшедшего, красочного, как карнавал, оргазма.

«Бля, с ним каждый раз как впервые! Интересно, хоть когда-то это перестанет так быть?..»

Раф выдохом-стоном согревает скулу Кадзэ и шепчет ему в ухо:

– Люблю тебя.

Тот отвечает совершенно крышесносной мурлыкающей улыбкой, щуря слепой, но такой пронзительный глаз, и до боли сжимает Рафову шею в объятиях.

– Люблю, Рафаэль… наш билет в Рай…

– В Рай… – эхом повторяет Раф и смаргивает пелену с глаз.

До него как-то до странного медленно и ясно доходит мысль, что взрыв уже грохнул, что стены дрожат и крошатся, одеваясь в кружево трещин, а они еще живы.

Они живы в этом аду.

Их не размазало сразу…

«Пусть Рай обождет чуть-чуть».

Раф не хотел умирать. Он этого не планировал с самого начала, забрав из Доновой лаборатории дистанционную бомбу и направившись сюда.

Он любил жизнь и хотел жить, планируя уничтожение того, кто совершенно точно покоя им никогда не даст.

Он собирался уйти и лишь после этого взорвать к чертям этот оплот идиотской мести и бездумного уродования чужого счастья.

Судьба распорядилась иначе – уже по традиции сунув ему самый поганый билет.

И Раф понял, что лучше уж тогда все это взорвать… все, и себя тоже, потому что позволить Кадзэ умереть без него он просто не мог.

Зачем оставаться тут, если самое дорогое и родное снова утечет сквозь пальцы?

Но раз они все еще живы – может, стоит попробовать выжить и дожить до помощи, а?

«Лео же точно-точно придет, он не сможет не удостовериться, что все вот так вот закончилось. А оно не закончилось, братишка, ты откопаешь этот подвал, вытирая сопли и глаза, а я живой сижу с ухмылкой и жду твою лидерскую скорбную рожу. Я скажу тебе «Чего так долго?», а ты улыбнешься в ответ и вытащишь нас, как котят из проруби».

Раф прижимает к себе Кадзэ и откатывается под стену, судорожно вспоминая, что рассказывал отец о том, как поступать, если тебя накрыло обвалом в канализации.

– Рафаэль, – Кадзэ приподнимается на локтях, мотая головой. – Что ты делаешь?..

– Выживаю. Лежи. Мой карапакс мощнее…

А дальше – оглушающая, как звездопад, боль, ударившая в спину и заставившая рухнуть на локти и придавить всем этим весом Кадзэ тоже.

Раф прикрывает одной рукой его голову, а второй сжимает ладонь, слепо шарящую по груди.

«Сука-судьба! Ну, нельзя же так-то обламывать второй раз за день! То с этой дырой в стене поманила и жопой развернулась, теперь вот выжить дала, чтобы так размазать…»

Он прокусывает губу, чтобы не орать от боли, и приподнимается на трясущихся руках, понимая, что правая, покалеченная, мгновенно подломится снова. В эту минуту Раф больше всего рад тому, что Кадзэ слепой и не видит его лица и происходящего вокруг.

Ври – не хочу, что все у них круто и их непременно спасут.

И верь в этой вранье вместе с ним.

– Рафаэль…

– Лежи. Нас найдут. Воздуха тут на двоих точно хватит, а я придержу плиту, чтоб тебя не придавило.

– А ты? – Кадзэ пробует приподняться, но тело Рафа, впечатавшее его в пол, не дает даже шевельнуться.

– А чего я? – тот хмыкает, пряча за этим звуком надсадный стон. – Я подожду с тобой вместе. Торопиться-то нам… некуда… жизнь… вся жизнь у нас впереди…

Плита, что расколола его панцирь, давит еще сильнее, смещаясь все вниз и вниз, и Раф отчетливо понимает, что продержит ее совсем недолго.

И она размажет их, смешав в клубок из черепашьего фарша и костей.

«В одно целое, как мы того оба хотели. Выкуси, Фортуна, и обломись! Все равно все по-моему вышло…»

Что-то уперлось ему в плечо, очень больно выворачивая сустав, и Кадзэ сдвинулся еще на немного.

И на такое же «немного» сдвинулась плита на спине…

– Мой… мой брат…Теперь только мой…

Раф вынырнул в сознание весь, буквально вылетев из не-больного ничто в больное-темное-косо-наклонившееся и искрящее вспышками боли, как стробоскоп. Потому что понял, что это не Кадзэ жив и пытается выбраться из-под придавившей его тяжести. Это Миднайт хочет украсть у него, у Рафа, его Кадзэ!

Эта тварь еще смеет думать о том, чтобы прикасаться к Кадзэ своими погаными, почему-то до сих пор не вырванными Рафом, ручонками.

И смеет раскрывать рот, чтобы пищать «мой»!

«Твой тут только хер! И тот сейчас оторву!»

Раф мысленно рыкнул на себя, запрещая даже думать о чем-то еще, кроме этого, потому что плита придавила его еще на полмиллиметра.

«Еще один такой рывок, и мне сломает хребет. Но пока еще есть миллиметр или два… пока они у меня есть…»

Раф открыл глаза и уставился на Миднайта.

– Это здесь, – Караи подняла голову, указывая взглядом на дыру, из которой вывалилась тогда в канализацию.

Лео прищурился, всматриваясь в обвалившиеся края, и раскрутил кошку.

– Донни, что у вас? – спросил он, швыряя крюк.

Рация коротко трескнула, возвращая сигнал.

– Я нашел спуск под развалины, – прозвучал голос брата. – Лео, тут кто-то был совсем недавно. Он спускался вниз, судя по всему.

– Тогда нам надо торопиться, – Лео нахмурился. – Надеюсь, это не уцелевшие футы. Будьте осторожны с Майки, мы поднимаемся к подвалу.

Кодама подозрительно покосился на Караи и стал быстро карабкаться вверх по веревке.

– Тут есть лаз, – сообщил он, сунув голову в дыру в стене. – Но, кажется, я тут не пролезу.

Лео сердито скрипнул зубами.

– Значит, завалило так сильно.

Кодама соскочил обратно, недовольно буркнув Караи:

– Там только ты и проползешь.

Девушка дернула головой и виновато ссутулилась.

«Дура! А раньше ты не подумала, что им тут не пролезть, если ты едва протиснулась? Влюбленными глазами хлопать горазда, а оценить их габариты…»

Мысли осеклись, пролившись ушатом ледяной воды.

«Значит, Рафаэль тоже не мог выбраться… и понял это сразу. Боги, как же я в нем ошибалась-то все время. И отец… Шредер(!) всегда говорил, что он тупой…»

– Я проберусь туда и посмотрю…

– Шевели жопой, детка! – Кодама пихнул ее в сторону веревки, едва не уронив.

Лео бросил на него короткий предупреждающий взгляд, но осаживать не стал.

Ясно, что парень на взводе, как и любой из них сейчас.

Просто держать себя в руках не умеет совершенно.

Что они найдут там, в этом подвале?

«Кого! – одернул себя Лео. – Кого вы найдете! Рафа и Кадзэ. Они наверняка… они просто должны быть живы! Пусть они живы, пожалуйста!»

– Караи, будь осторожна, – он снял с плеча рацию и протянул ей. – Мы пойдем к Донни и будем разбирать завал сверху. Как только найдешь их… сообщи мне, пожалуйста.

Караи кивнула и ловко взобралась по веревке вверх, нырнув в узкий лаз.

– Мой… – Мид захрипел от ужаса, ощущая коловшие в затылок куски арматуры. – Мой брат… отдай…

Раф медленно выдохнул, ощущая стотонный вес ненависти к этому существу, как плиту на своем хребте.

– Ты сделал все, чтобы он не хотел тебя видеть и не мог тоже. Ты ублюдок, Мид, даже хуже Шредера… – Рафу пришлось перевести дыхание, и вместе с этим плита, давившая на него и Кадзэ, просела еще. – Тот хоть просто издевался, а ты… мразь… подставлял… плевал в душу… калечил…они же твои… братья…были …Кадзэ любил тебя…

– Он меня любит! – взвизгнул Мид. – Это ты влез в нашу жизнь! Это из-за тебя и маленького урода все пошло наперекосяк! Вы у меня отобрали брата…

– А второго кто ножом пырнул? – Раф усмехнулся ему, слизнув с верхней губы кровь вперемешку с пылью.

– Винсент сам виноват! – Мид зажал уши руками и уперся лбом в колени. – Он сам под нож… я не хотел этого…

Чуть прищурившись, Раф осторожно вдохнул немного воздуха. Ног он уже не чувствовал, но упрямо старался удержать вес хотя бы на руке.

«Лео… поторопись брат… я долго не продержусь тут».

– Ну да, ты не хотел, – Раф поднял взгляд на Миднайта, возя пальцами сломанной руки в пыли, словно что-то отыскивая. – Ты просто сделал. Просто на свой телефончик поганый снимал, а потом Мастеру докладывался, просто брата с дерьмом мешал и другим позволял это делать, просто нож Юки в загривок воткнул… чего уж, Мид, не тушуйся. Я же вижу, что ты по карманам ищешь. Это тот самый нож, которым ты Юки пырнул?..

Миднайт вскрикнул, коротко и как-то совсем безумно.

«Как в этой кромешной темноте можно увидеть? Я вот кроме его горящих точек-глаз ничего не вижу. Я… я сейчас убью его и заберу Й’оку себе навсегда. Только вытащить его надо… Я смогу».

Пальцы нащупали рукоять раскладного ножа и выползли из кармана.

– А даже если и так? – Мид приподнялся. – Ты уже ничего сделать мне не можешь. Ты даже двинуться не способен теперь, придавленный этой плитой. И теперь ты беззащитен. Я заберу Й’оку…

Раф хрипло рассмеялся, стараясь, чтобы не дрожали плечи.

– О да! Теперь-то меня убить просто.

Он выдержал достаточно долгую паузу, тяжело переводя дыхание и следя светящимся взглядом за подбиравшимся все ближе Миднайтом.

– Только что бы ты ни сделал, кого бы ни убил и не предал, Мид, брат твой любить тебя от этого не начнет заново. Видишь ли, в чем дело, мразь, родительская, как и братская, любовь… она безвозмездно нам дается… но один раз. И просрав ее, поверь мне, обратно вернуть почти невозможно. Кадзэ… Кадзэ, а не Й’оку, любил тебя в прошлом, а ты это потерял, теперь у него есть семья, где не будут бить в спину, срать в душу и издеваться… и он любит нас. Нас, а не тебя... а мы его… не потому что может нас от темноты избавить, а просто потому что он есть…

Яростный вопль оборвал Рафаэля.

Мид бросился вперед, выставив перед собой нож, нацеленный ему в глаз.

– Сдохни-и!

С потолка полетели камни, потревоженные этим криком, и гулкое эхо рванулось прочь по руинам Цитадели.

– Лео! Лео! – Донни вынырнул из-под плиты, что закрывала спуск вниз. – Я только что услышал…

– Дон, не начинай, – Лео устало вытер пот со лба и продолжил оттаскивать в сторону большой камень. – Давайте разбирать дальше.

Донни недовольно сморщился и нырнул обратно, что-то ворча себе под нос.

– Юки, – позвал он, осторожно пробираясь по обнаруженному им лазу. – Попробуй просканировать этот участок. Мне кажется, я голоса слышал.

– Лео!!!!

Рация на поясе Караи взорвалась таким воплем, что девушка чуть не выронила камень, который оттаскивала в сторону.

– Лео! Я нашел!!

Караи все же уронила камень, тихо чертыхнулась и не смогла не засмеяться с долей безуминки в голосе.

«Нашел! Значит, надо копать быстрее».

Она отпихнула в сторону кусок стены, перекрывавший ее старый лаз, подлезла под низкий свод и ужом проползла до своей старой камеры.

«Нашел…»

Караи выбралась под низко лежавшую плиту, где метался свет сразу двух небольших фонарей, закрепленных на плечах Донателло.

Спустя миг отыскался и он сам, стоящий на коленях у рухнувшей стены в большой луже крови.

– Я их нашел, Караи, – он обернулся на звук. – Нашел. Вот они.

Девушка охнула, сев прямо в пыль, и зажала рот рукой.

Под самой стеной лежали Рафаэль и Кадзэ, раздавленные огромной плитой.

А рядом валялся Миднайт с пробитым арматурой горлом.

И конец этой арматуры был намертво зажат в руке Рафаэля…

====== Ступень до неба/2 ======

«Рафаэль мертв… мертв… мертв… Жив ли мой брат, или Леонардо еще не знал о случившемся? Кадзэ любил Рафаэля… он бы не остался, не захотел бы… а если бы заставили…»

Юки ядовито усмехнулся и закрыл глаза, чтобы не раздражал двоившийся контур экрана.

«Заставить его не смогли бы… ну, может, на какое-то время… И не надо ему оставаться здесь, как и любому из нас… вот оно как сложилось. Нет, Леонардо все же не прав – нет для нас тут места, как бы они ни искали его и ни хотели найти. Не в их это власти…»

Мотнув головой, Юки стряхнул очки и повернул голову, чтобы придержать золотистую дужку зубами.

«Я же сказал им, что если останусь, то займу его место. Сказал же. И тогда было еще не поздно. Вдруг не поздно еще и сейчас?»

До боли сжав челюсти, он почувствовал, как с металлического каркаса скрошился пластик, обнажив острый концевик.

«Пусть только он жив, пожалуйста! Боги, про которых Леонардо так много рассказывал, Боги, пусть он жив. Я не буду занимать чужого куска жизни, я не хочу вырывать клок из семьи. Ди поймет меня, уверен, он бы точно не хотел потерять брата…»

По губе стекла неприятно-пресная кровинка, потому что оправа порезала уголок рта.

«Ди, ты же понимаешь меня сейчас… Я ни о чем не жалею, я с вами такую жизнь прожил, ни у кого такой счастливой не было».

Выплюнув оправу, Юки крутнул головой, чтобы сдвинуть ее чуть в сторону, и оценил положение торчавшей вверх дужки.

«Смогу. Язык откусить не смогу – слишком хочется мне еще пожить с ними, а вот столкнуть голову с подушки… Давай, Юки, ради Рафаэля, Ди и этой потрясающей семьи. Все равно, как они, любить ты никогда не сможешь! Таким, как ты, это не дано».

Все внутри скорчилось в скулящий и дрожащий клубок, цепляющийся ногтями и зубами за жизнь и лишний раз подтверждающий правоту Юки.

Да! За такую вот, убогую, обездвиженную, ничтожную и жалкую, но жизнь! С любящими, родными, принявшими его целиком и полностью.

«Сдохни уже, убожество! Пусть живет Рафаэль. А Ди… Ди точно будет тебе за это благодарен…»

Все, что он мог – это мотнуть головой, чтобы спихнуть себя с подушки, прицелившись виском на остро торчавшую вверх дужку очков.

«Это будет быстро, Юки, ты даже не поймешь, что перестал быть…»

Когда открываешь глаза – это больно.

Это значит, что ты жив.

Это значит, что тебе еще надо драться за право дышать … собственно – дышать – это и есть твоя драка, бой за жизнь…

– Бля-я-я… – а выдох это месть тела тебе, за то, что не сдался и все еще мучаешь его своим «подождет этот сраный Рай». – Бля…

Черная муть перед глазами, в принципе, даже неплохо лечившая адскую резь в висках, вскрылась острыми лучами света.

– Ва-шу… мать, а…

Пальцы сжались на колкой сухой крошке, противно скрипнувшей под сломанными ногтями, и сорвались, расползаясь в стороны.

«Кисель гребаный, соберись! Раздавишь же тушей своей неподъемной. Кадзэ раздавишь, козлина. Поднимайся. Подумай, каково ему, если ты сам свой вес так ощущаешь…»

Пальцы сжались еще раз, на этот раз на чем-то теплом, поднырнувшем под ладонь.

Раф еще раз попробовал приоткрыть глаза и понял.

Вспомнил, что это не он так неподъемно-тяжел, а плита. Бетонная, сука, плита, которую он хотел удержать.

– Дядя Раф… дядя…

Спину резанула адская боль, чуть не отправившая обратно в черное жидко-липкое, где не было боли, но и понимания происходящего тоже не было.

«Ты на часть боли, кажется, соглашался?.. Крепко подумал, когда делал это? Точно, подумал? Так вот мудак ты, Рафи, как всегда, переоценивший себя. Ты на что согласился-то?!»

– Кодама, поднимай осторожнее, нельзя резко… – это голос Донни.

А умный очкарик уверен, что надо растягивать приятный процесс стаскивания с Рафова несчастного панциря этой гребучей Цитадели сраного Консервного Ножа?! Уверен?! Так вот Раф в этом ни хрена не уверен! О чем с радостью сказал бы, вот только дышать очень уж больно, а на такую тираду воздуха пока что, пожалуй, точно не хватит.

– Бля, дядя Ди, я тебе че, подъемный кран с регулировкой?! Я не могу ее «мееедленно» поднимать, она, сука, тяжелая!!!

– Не смей меня Ди называть!

– Кодама, не выражайся!

Раф прижмурился от внезапно окатившего его покоя, который подарил один только звук этого голоса, и расплылся в совершенно идиотской улыбке.

Лео здесь.

Лео пришел.

Лео сейчас со всем разберется.

И с болью, и с тем, что надо медленно, а что быстро, и – главное – с Рафом разберется.

Все, можно просто полежать спокойно и подышать… подышать – плохая идея…

Лео здесь… Лео теперь уж точно спасет их обоих…

– Лео… – а вот сказать – это совсем дерьмовая мысль.

Это так же больно, как получать по морде или пропускать удар в бок чем-то тяжелым…

Раф сморгнул слезы от резкого света, опять метнувшегося перед взглядом, и противной рези в легких.

– Все хорошо, Раф. Все хорошо, – тяжесть на спине стала чуть меньше, а тепло в груди растеклось еще на немного. – Я здесь. Мы все… все здесь, с тобой.

– Сни-ми… ее… – Раф трепыхнулся и тут же тихо зарычал, потому что плита еще приподнялась, и вместе с тем, как ушел вес, в ноги впились цепные бешеные псы агонизирующих мышц и костей. – Сними…

– Жгуты! – это снова Донни. – Лео! Кодама! Медленнее! Майки – живее!!

Опять командует.

«Да чтоб тебя! – Раф чуть не заорал от взрезавшей ноги какой-то холодной сухой совсем незнакомой боли. – Почему нельзя СРАЗУ это сделать?!! Зачем медленнее?! Чтоб я тут охуел от приятных чувств?! Дон, я больше не буду над тобой стебаться! Никогда в жизни, только давай живее все это делать, а?»

– Раф, держи, – прямо перед глазами возникла рука Лео, сунувшая в зубы пропотевший пыльный напульсник. – Дон, вколи ему хоть что-нибудь!

Голос брата дрожал.

«Ага, это чтоб я заткнулся, да? Чего дрожишь, старший, тяжелая плита? А я ее тут уже две вечности держу, пока вы еле топали, так теперь еще и «медленнее»! Может, пикник устроите?! Перекус, пока Рафи еще часок ее подержит?..»

– Лео… ты… слабак… знаешь это?..

– Знаю, Раф, конечно же, знаю, – родной сильный голос опять дрогнул. – Конечно, слабак, и еле плелся сюда, и долго ковыряюсь, и поднять ее не могу один… подержи еще немного, пока я отдохну…

– Поднимайте, я затянул жгуты.

– А вот теперь прости, бро, – голос Лео перестал дрожать и звякнул таким знакомым металлом, что Рафа замутило.

Сейчас будет очень больно.

– Давай, Кодама.

Челюсти Рафаэля сошлись раньше, чем мозг отдал горлу команду хоть как-то приглушить звук. Зубы пробили толстенную кожу Леовского напульсника, а тело накрыло такой болью, какой прежде Раф вообще не знал.

«Я ж только на часть… на часть был согласен… Ну зато Кадзэ цел… Выкуси!..»

И мир в голове разорвался.

Боль не пробила висок, хотя Юки ждал ее и был готов к ней.

Он даже хотел ее, но только быструю, чтобы не растерять свою такую жалкую и такую короткую решимость.

Вместо нее голову обняло что-то теплое.

Невероятное.

– Не надо, сынок.

Юки распахнул глаза и уперся в бездонный черный теплый омут.

– Сэнсэй Сплинтер? Откуда Вы здесь?

– Я не уходил, хотя ты и не заметил этого, – ладони с длинными пальцами осторожно вернули его голову на подушку. – Я видел твои глаза, Юки. Зачем ты это делаешь? Зачем ты хочешь причинить еще больше боли нам всем?

Юки зажмурился. Ну как объяснить, что он не хотел делать больно, что он просто все-все просчитал и вычислил? Все взвесил, понял и решил не от безысходности, а потому что мир слишком тесный…

– Знаешь, как тесно в одиночестве? – Сплинтер отодвинул локтем сломанную оправу. – В нем так душно и так больно, что стены давят на сердце. Я был одинок, я знаю.

– Рафаэль, – Юки судорожно выдохнул. – Я знал, что занял чужое место в вашей семье.

– Разве когда рождается дитя, кто-то из родителей или старших братьев должен умереть? – Сплинтер улыбнулся ему. – Чем больше становится наша семья, тем больше вокруг нас места для света и любви, и тем меньше его темному одиночеству. Я уверен… надеюсь, что Мива ошиблась…

– Там Ваш сын, – Юки отрицательно качнул головой. – Ваш родной сын умирает. А здесь только я. Чужой вам, хотя вы все приняли. Мне кажется, выбор тут однозначен.

Сплинтер дернул бровями, чуть прижав уши.

– Нет этого выбора, Юки. Судьба не спрашивает, кого и когда забрать у нас, а мы можем только пробовать ей противостоять. Разве ты мне не родной? Ты же часть моего Донателло, мой Юки. Почему я должен любить тебя меньше лишь от того, что не вырастил на своих руках, как его? Поверь мне, жизнь и смерть Рафаэля не в твоей власти. И он бы точно не хотел таких подарков.

– Мастер, – Юки сморгнул, попробовав поймать взгляд Сплинтера. – Вы и в самом деле так думаете? А если…

– Я бы предпочел сейчас просто «отец». Да, я думаю именно так. Раздели надежду со мной, не оставляй старика в одиночестве.

«Юки, попробуй просканировать этот участок, – перебила их ожившая гарнитура. – Мне кажется, я голоса слышал…»

«И его тоже не оставляй».

Но этого Сплинтер говорить уже не стал, осторожно отодвинув еще дальше сломанную оправу и погладив Юки по голове. Потом пересел на кресло и взял руку клона своего сына, прикрывая глаза.

«Иногда исцеление лежит не только в медикаментах. Может, я смогу понять причину?»

/неделю спустя/

Медленно описывая взглядом круг за кругом по стене, Раф вздыхал и морщился, пытаясь двинуть поочередно то правой, то левой ногой.

Пока это не получалось.

«Твою маму. Я больше всего похож на тупое бесполезное бревно. Я – бревно. Раф, ты бревно. Ты хлам и обуза. Поднимайся уже! Неделю лежишь пластом!»

– Раф, не надо.

Все, что оставалось – это закатить глаза и сморщиться.

Ну, да, не учел наличия в комнате своего бесценного старшего брата. Ну, да, не обдумал, что вездесущий Лео точно-точно сидит тут и сейчас начнет занудничать…

– Чего «Раф»? Я за него, – Раф даже смог перекрутиться плечами на бок. – Я весь пластрон отлежал себе. У меня на нем пролежни начнутся, и вырастет огромное брюхо…

– У тебя карапакс разбит, – Лео пересел на край его кровати и нахмурился. – И ноги, и сломана рука. Пожалей себя…

– Че меня жалеть-то? – Раф со стоном уткнулся лбом в подушку. – Когда это уже все закончится?! Я встать хочу.