Текст книги "Лестница в небо (СИ)"

Автор книги: Серый Шут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Донни посидел еще минуту, потом подошел и обнял его со спины, заставляя оторвать голову от ладоней.

Помочь он не мог ничем.

В кошмаре нельзя представить, что чувствует сейчас его клон, потерявший старшего брата.

«Если бы Лео… если бы мы его потеряли, что бы творилось внутри меня?..»

Дон дернул плечами, с ужасом отогнав даже секундное прикосновение этой мысли.

«Вот это он и чувствует сейчас…»

– Почему ты гонишь младшего? – все же спросил он. – У тебя никого больше не осталось теперь. За что? Тебе больно, но ему-то каково? Он видел его смерть…

Винсент резко откинул голову назад, упершись затылком Донни в пластрон.

– У меня есть вы, – тихо процедил он сквозь зубы, до боли сжав пальцы, лежавшие у него на плече. – Если позволите звать вас семьей. А больше у меня никого нет теперь.

– Дядя Лео? – Кодама приподнял голову с подушки, едва услышав скрип двери. – Что случилось? Где вы были? Как дядя Раф?

Леонардо сел рядом с ним на кровать и погладил по голове, притягивая ближе к себе.

– Хорошо все, малыш, – прошептал он. – Поспи сегодня у меня, ладно? Дяде Рафу немного нездоровится.

Кодама обхватил его руками и уткнулся головой в колени.

– Он заболел? Давай я ему чай с малиной сделаю, а? Не хочу, чтобы ему плохо было.

«Я тоже не хочу, малыш…»

Лео лег, прижав его к себе, и прикрыл глаза, осторожно поцеловав в висок.

– Спи, все хорошо будет.

Кодама прижался к нему и вскоре тихо засопел, убаюканный мерным стуком сердца рядом.

А Лео смотрел и смотрел в темноту, вслушиваясь в свой дом, готовый сорваться с места по первому тревожному шороху в душе.

Мастер медитирует у себя, горько принимая утрату того, кого так хотел назвать учеником и спасти, Донни и Винсент в лаборатории, и брат точно найдет слова утешения для своего клона, в гостиной рыдает брат Кадзэ, с которым сейчас Майки.

– Это враг! Это тот самый ублюдок, что мне видеозапись принес! – Раф прижимает к себе неподвижное тело Кадзэ, полыхая глазами, как двумя языками зеленого огня. – А ты…

– Это его брат! – Лео одним рывком затягивает узел маски на глазах Миднайта и дергает его за собой. – Подумай, чего бы Кадзэ хотел для него?! Бросил бы тут?! Бросил бы?!

Раф рычит и отворачивается, прыгая прочь, а Лео скрипит зубами.

Он тоже не хочет тащить еще кого-то домой, ему тоже больно, но пройдет день или два, и Рафу надо будет выплывать, хоть за что-то цепляясь.

Знающий о последних минутах Кадзэ клон может стать тем, кого он захочет выслушать.

Да и сердце сжимается глядеть в эти голубые глаза Майки, залитые до краев страхом, болью и мольбой…

В комнате Рафа полная тишина – даже треск пламени свечей слышен.

– Оставь меня, – Раф высвобождается из рук брата и снова утыкается лбом в холодные пальцы Кадзэ. – Дай мне побыть с ним, ладно?

Лео встает и выходит.

Страшно.

Страшно сейчас оставлять.

Надо сейчас оставить… надо дать возможность принять…

====== Совсем один ======

У муки множество форм.

Можно болеть физически, терпя и принимая боль, бороться с ней, глушить и отгораживаться. Можно пробовать выбраться из нее, вылечивая раны.

Можно болеть в душе, разрывая себя на части и пытаясь смириться с тем, что безвозвратно утрачено...

Но мука бессилия, когда не можешь сделать того, что должен, хуже всего.

В ее безысходности проще утонуть, чем бороться.

Особенно, когда не знаешь, зачем…

Караи вздохнула, прикрывая глаза, и упрямо придвинула плошку с рисом к неподвижной черепахе напротив себя.

– Не вынуждай кормить тебя насильно, – попросила она. – Ты знаешь, что если не станешь есть сам, то это все равно сделают. Й’оку, пойми, искупление не в том, чтобы умереть, оно в том, чтобы оправдать прощение, дарованное тебе Мастером, и его доверие.

Безразличный взгляд мазнул по ее лицу и снова уперся в стену.

Странно так мазнул, словно удивленно и жалеючи ее.

Караи устало опустила голову на руку и дала знак двум ниндзя, стоявшим у двери.

– Как вчера, – коротко приказала она.

Боги! Ну, когда же это закончится?!

Черепаха не хотела жить.

Ни в какую.

Ни просьбы, ни разговоры, ни прямые приказы не действовали.

Караи, не лукавя перед собой, могла сказать, что сделал все, что от нее зависело.

Й’оку можно было уговаривать, пинать, орать и даже тарелки об голову бить – он не возражал. Но при попытке заставить есть до хруста сжимал челюсти и продолжал свое упрямое взирание на белые стены.

Конечно, и на это нашлась управа.

Но Караи видела в нем Леонардо – так сильно Й’оку был похож – и содрогалась от отвращения, представляя себе, что это ему ножом размыкают зубы и заставляют есть, выворачивая руки и удерживая голову.

Ей было противно.

Девушка поднялась и вышла из комнаты, бросив короткий взгляд на стену.

«Теперь и они уже не белые, правда…»

Может, в диком выплеске, произошедшем вчера, крылось что-то, что могло бы помочь ей разобраться?

Мука… мука смотреть на это желание умереть, когда отец приказал привести в себя.

Бессмысленные мучения в попытке заставить жить. Бесполезные мучения, утомившие до бессонных ночей.

Все, чего Караи хотела, чтобы это закончилось уже хоть как-то.

«Его отпустить надо, раз так ему претит жизнь. Один удар катаны и все. Казни не достоин – предатель все-таки, но вот такой вот пытки в виде жизни тоже, мне кажется, не заслужил.

Может, отец все же поможет мне разобраться в происходящем? В этом паззле многих деталей не хватает, как мне кажется”.

– Й’оку, что это?!

Караи смотрит на стены комнаты, где уже который день подряд заперта черепаха, и просто не верит своим глазам.

Как он это сделал?

Кто за ним не уследил?!

Как вывернулся из надежных наручников, которыми его сковывали на ночь, после попытки вскрыть дверь.

«Перевешаю охрану к чертям собачьим! Куда они смотрели?! Неужели не слышали ничего?»

А взгляд уже летит от одного иероглифа к другому.

Весь белый папирус, которым затянуты стены, исписан красивыми красными символами.

«Эхо»

«Зверь»

«Зверь», «Зверь», «Зверь»…

«люблю» и «Ветер».

Снова «Эхо», и снова «люблю», и снова «Зверь» и «Эхо»…

А черепаха лежит в центре комнаты и слепо смотрит прямо перед собой.

– Й’оку!

В тот момент Караи хотелось убить его или себя.

Только начавшая заживать левая рука была изуродована, из этого поганого панциря выдраны скобы, державшие на месте расколотые пластины, с лица сорваны все бинты и вскрыты швы.

Стоило ли так долго все зашивать и залечивать?! Стоило ли тратить усилия и время, чтобы в итоге он расписал кровью стены, даже не выпав из своей апатии.

И теперь с заново зашитыми ранами и скованными руками, продолжавший упрямо молчать, он вызывал у девушки уже безотчетное желание понять и отпустить.

«Мастер и отец, к письму прилагаю фотографии случившегося. Найти объяснения мне не удалось. Воин, за которого ты так беспокоишься, безнадежен. Выполняя твою волю, я не даю ему оружия и держу под постоянным надзором, следя, чтобы он не умер от истощения, но большего добиться не удалось. Вчера он разорвал швы на своих ранах и разгрыз руку, чтобы нарисовать на стенах иероглифы. Мне думается, лучшее, что можно сделать, это отпустить его желанным путем – в смерть. Могу ли спросить, чем он так важен, что непременно надо удерживать насильно того, кто не хочет жить? Даже твое прощение не заставило его шевелиться, хотя о каком еще благе может помышлять несчастный предатель…»

Шредер смял бумагу и швырнул в сторону.

Картинки.

Иероглифы-имена.

Й’оку явно хотел вернуться к крысе и ее выродкам. И никакие доказательства благосклонности Шредера и полной ненужности в той семейке его, похоже, не трясли.

– Нет, Йоши! Этого ты у меня не отнимешь!! Это мой Ученик, моя черепаха!

Он поднял измятое письмо и еще раз рассмотрел иероглифы.

Зверь.

«Ясно о ком. О Рафаэле своем убивается!»

Люблю.

«Тоже все ясно. По уши втрескался и плевать хочет, что тот о нем и думать забыл уже».

Ветер.

«Отрекся от данного мной имени, тварь. Я же простил! Чего ему еще не хватает?! Я-простил-его!!»

Эхо…

Шредер задумчиво прикрыл глаза, вертя в руках бумагу.

Что он хотел сказать этим?

Медитирует и слышит их? Нет. Караи писала, что он не впадает в транс.

Эхо? Что значит эхо? И почему он ни единым словом не упомянул столь драгоценного малявочного черепашонка?

Взяв со стола небольшую рацию, Шредер сухо усмехнулся, прежде чем нажать на вызов.

«Пора кому-то начать пользоваться подаренным мной телефоном».

– Сынок, – Сплинтер опустился рядом с Рафаэлем, погладив его по плечу. – Выслушай меня.

Тот кивнул, продолжая смотреть в стену, на которой влажно поблескивали красные иероглифы.

– Боль со временем утихнет, только дай ей это сделать. Не смотри во вчера, где исправить ничего невозможно, обернись на сегодня и завтра…

– Нет этого «завтра», Мастер, – глухо перебил Раф, даже глаз не скосив. – Теперь-то уж чего?..

Сплинтер качнул головой.

Он понимал своего сына, как никогда хорошо, наверное, потому что сам так же когда-то переживал смерть Тенг Шен, свернувшись клубком и не желая ни дышать, ни шевелиться, мечтая только уйти следом за ней, бросив этот опостылевший несправедливый мир.

Его удержали пальчики, цеплявшиеся за слипшуюся ненавистную шерсть и заползшие к груди крошечные существа, что нуждались в тепле его тела.

Да, он хотел, чтобы эта никчемная оболочка остыла и отболела, отпустив его следом за любимой женщиной… Хотел, но они не могли выжить без него, эти странные малыши… они удержали…

– Ты очень нужен Кодаме, – Сплинтер погладил Рафаэля по голове и осторожно взял располосованную руку, начав ее бинтовать. – И каждому из нас. Я понимаю твою боль, но жизнь продолжается.

Раф прикрыл глаза.

Он ожидал этих слов – да, жизнь продолжается, да, нужен Кодаме, нужен отцу, нужен Лео… всем он тут нужен, и знает это, только вот себе самому не сдался ни на кой уже.

Не удержал, не смог уберечь самое дорогое, не защитил.

Чего обещал, того и не сделал, и не надо рассказывать, что не в его это было власти… были же сны, значит, Кадзэ был еще жив, и сегодня вот ночью после возвращения с похорон накатило…

– Ты решил как?.. – Лео словно спотыкается об продолжение вопроса и замолкает.

Раф кивает, бережно оборачивая пропитанными маслом бинтами голову Кадзэ.

– Винсент… то есть Юки, просил осмотреть тело. Они с Донни хотели понять…

Раф мотает головой. Резко и зло.

– Лео, – сиплым выдохом летит из сорванной в вое глотки. – Я все понимаю и всех, но дайте мне… дайте пока еще время есть побыть с ним, ладно? Я сам похороню…

Брат кладет руки поверх его ладоней и на миг сжимает до хруста.

– Хорошо. Только знай, что это для всех невосполнимая потеря. И знай, что мы рядом с тобой. Ты не один, Рафаэль.

Сплинтер затянул узел на бинте и всмотрелся в рисунки. Его Рафаэль никогда не увлекался японской культурой, принимал ее как часть их жизни, в чем-то просто терпел, в чем-то пробовал оспаривать и раздвигать границы дозволенного сэнсэем. Отчего же теперь он вдруг пишет иероглифы на стенах своей комнаты, безжалостно раздирая раны на руках?

– Я их видел сегодня, – Раф провел пальцами по картинкам. – Глаза закрываю и вижу стены… и свет… Никто не понимает, что он не любит свет. Там, в этом Раю, о котором Вы рассказывали, там же везде светло… как он там будет, без меня?

Сплинтер опустил голову, продолжая удерживать кисть Рафаэля в своих руках.

Он не знал, что сказать сейчас.

О том, что со временем все отболит – бесполезно.

О том, что есть ради чего и ради кого жить – сказано.

О чем? Как сейчас поддержать сына, который и в юные годы не очень-то нуждался в этом?

– Спасибо, Мастер, – кивнул Раф, словно услышав его мысли. – Вы не волнуйтесь за меня, отдыхайте. Я в петлю не полезу, понимаю же, что этого только всем тут и не хватало. Как его младший брат?

Черные глаза Учителя чуть прищурились, а губы досадливо дернулись.

– Дурной мальчик, – негромко сказал Мастер. – Много в нем от человека. Зависть, и гнев, и гордыня…

– Как у меня все, – Рафаэль невесело усмехнулся, но Сплинтер отрицательно качнул головой на это замечание.

– У тебя всегда была глубокая и сильная душа, – возразил он. – Часто споря и вспыхивая, ты никогда не забывал любить. А Миднайт любит лишь себя одного. Леонардо уверен, что ему можно помочь в память о Кадзэ, но в мальчике нет тепла к другим.

Раф ничего не ответил, устало упершись виском в борт кровати.

Кадзэ любил своего дурного брата вопреки всем гадостям, которые тот делал.

Кадзэ в него верил.

Неужто им не хватит сил и веры вывернуть Миднайта на хороший путь?

Он закрыл глаза и сморщился, втягивая ноздрями въевшийся в кожу запах огня пополам с запахом леса.

– Прощай.

Раф бережно целует висок под бинтами и дергает из земли заранее приготовленный факел.

– Люблю тебя, помни это.

Он еще минуту медлит, все всматриваясь в самое дорогое лицо под тонкими полосками ткани в безумной надежде, что все же… вот сейчас… вдруг хоть едва уловимо дрогнут веки…

А потом кладет факел на грубо сколоченный плот и идет прочь от берега, ведя его за собой.

Пропитанные маслом и керосином бревна вспыхивают жарко и дружно, обняв огнем покоящееся в центре плота тело.

«Ты просто в моих ладонях».

Раф закрывает глаза.

«Ты называл меня зверем, а еще любимым огнем. Это я, Кадзэ, это я обнимаю тебя сейчас. Пламя же не живет без ветра и воздуха…»

Он толкает плот по течению и еще долго стоит по грудь в воде, глядя ему вслед, пока высокий костер, ярко горящий в ночи, не исчезает за поворотом реки, и Раф не остается совершенно один в темной чужой воде и пустой звездной вселенной.

Да, на берегу ждет Лео, вопреки всему приехавший с ним и молчаливой тенью бродивший неподалеку. Да, Раф ему в этот момент безумно за это благодарен – иначе поплыл бы следом, наверное, все же проверить – вдруг задышал в огне…

Но он совершенно один.

– Мы постараемся, отец, – тихо произнес Рафаэль. – Мы сможем сберечь то, что было ему так дорого.

Кодама минуту стоял в дверях гостиной, а потом попятился, брезгливо сощурив глаза.

У дивана на полу сидел Майки, обнимавший за плечи Миднайта и что-то шептавший ему в ухо под кино на экране.

«Откуда он здесь?»

Горе, раскрасившее лицо бывшего приятеля в землисто-серый цвет, парнишку не тронуло совершенно, но в сердце заползла тревога.

Какие черти принесли Мида, и где все же дядя Раф? Что происходит в доме?..

– Кодама, – на плечи легли когтистые теплые руки Мастера, вынудив обернуться и отложить в сторону свое желание высказать Миду все в глаза.

Сплинтер улыбнулся, устало, но очень и очень тепло, как только у него получалось и еще у дяди Лео, словно обняв большим меховым пледом.

– Пойдем, малыш, помедитируем вместе сегодня. Я обещал рассказать тебе о легендарных самураях прошлых веков.

Кодама кивнул и последовал за ним.

В конце концов, Мид никуда не денется до ночи, а услышать от сэнсэя интересную историю очень хотелось.

– А где дядя Раф? – спросил он, уже закрывая дверь в комнату Мастера.

Сплинтер посмотрел на него очень внимательно и ласково.

– Спит.

– Я хочу к нему, – Кодама уселся на циновку и поднял взгляд, готовясь слушать историю. – У дяди Лео тоже хорошо, но в гамаке теплее.

– Ты им не нужен, – Караи щелкнула по экрану планшета, заставив запись остановиться. – Мастер прислал эти видеофайлы, чтобы ты, наконец, понял, что нет смысла ждать хоть чего-то хорошего от наших врагов. Ты был им удобен, не зная всей их подлости, но теперь – смотри. Никто не тоскует, никто не плачет о тебе. Тебя для них словно и не было – видишь, кино смотрят? Твое место здесь, и судьба в служении клану Фут.

Й’оку вдруг шевельнулся и перевел на нее взгляд.

Впервые за все время.

– Покажи еще раз, – неожиданно попросил он. – Я плохо вижу, но хочу рассмотреть.

Караи не смогла сдержать едва различимой улыбки.

Наконец-то! Заговорил!

– Я покажу, если ты обещаешь мне съесть весь ужин сам.

Й’оку кивнул, возвращаясь взглядом к экрану.

«Рафаэль… хочу увидеть твои глаза и убедиться, что ты и в самом деле забыл уже… и что позаботился о Ёдзи…»

====== По лунной дорожке ======

Ночная вода взорвалась фонтаном брызг, выпустив на поверхность залива голову в красной бандане.

Лунная дорожка лежала перед Рафом по-прежнему манко и ровно, уводя за горизонт.

И полностью утратив свой смысл.

«Куда мне по ней? И зачем?»

– Догоняй! – мимо проплыл Кодама. – Надо еще дальше!

«Надо, малыш… кому оно надо теперь-то?..»

Раф шумно выдохнул и нырнул на глубину, чтобы чернота ночной воды утопила в себе бессмысленную луну.

Он так и не нашел в себе силы сказать Кодаме, что по лунной дорожке они никуда не доплывут уже, потому что Кадзэ слишком далеко от них.

– На сегодня хватит, думаю, – вынырнув, Раф поймал Кодаму за руку и остановил.

Тот обернулся и сперва упрямо мотнул головой, но потом вздохнул и повернул к берегу.

– А когда пора будет? Когда мы за Бофу отправимся?

– Мы еще не готовы.

Раф набрал воздух в легкие и снова ушел под воду, размыв в соленом заливе соль ответных брызг.

Миднайту было страшно в маленькой комнатенке, которую ему выделили в этом ужасном логове.

Здесь всюду был полумрак, и не было Й’оку, а Винсент вообще о нем забыл, на каждом шагу можно было натолкнуться на крысу с такими пристальными глазами, что хотелось спрятаться, или на старшего этой семейки…

Леонардо пожалел его и забрал сюда, облегчив задачу, поставленную Мастером, но от его испытующего взгляда всегда возникало желание удавиться и вывалить, как есть, все, что творилось в голове.

А Рафаэль… Мид даже пожалел его, когда увидел выносящим тело Й’оку. Если был ад, о котором написано в книгах, то вот именно там он и горел в эти минуты…

«Да и в те, что до были, и теперь тоже горит».

Отчаянно завидуя старшему брату за эту вот безотчетную огромную любовь, которая взвесью висела вокруг Рафаэля, Мид все больше хотел уничтожить ее, доказать Й’оку и себе самому, что это – неправда.

Он сполз с дивана на пол и вытащил из кармана телефон, который у него не отобрали.

– П-фф, игрушка, – Донателло вертит в пальцах мобильник и безразлично кладет его на стол. – Юки, это просто безделица. Ну, позвонит кому-то и что? Где он – сказать не сможет, навигатора тут нет, следящих жучков – тоже. Забей, пусть играется.

Винсент сердито щурится и косится на телефон, который так хотел отобрать у своего младшего брата.

– Ты не знаешь, сколько гадостей он может сделать с этой безделицей, – все же возражает он. – Тот еще умелец!

– Юки, оставь, – ему на плечи мягко ложатся руки Леонардо, который ждал, видимо, вердикта своего брата. – Пусть у него эта игрушка будет. Отболеет, как Майки когда-то. Пусть его. Кадзэ бы не хотел этого…

– Кадзэ! – Винс вскакивает и сжимает кулаки. – Кадзэ жизнью за это заплатил! Разве этого мало?!

– Он любил Миднайта, – Леонардо поднимается за ним следом и примирительно берет за руку. – Давай дадим ему шанс.

– Ми-Мэй, – Миднайт торопливо забирает со стола телефон. – Й’оку… то есть Кадзэ так меня называл всегда. Он говорил, что я его рассветное тепло. Спасибо, Леонардо, за твое доверие.

Тот кивает, холодно и сдержанно, и улыбается через силу.

– Ради твоего брата, Ми-Мэй.

И выходит, увлекая за собой Донателло.

Винсент провожает их почти светящимся взглядом и резко разворачивается к младшему брату.

– Меня тебе не провести, Мид, – шипит он. – И они узнают, что ты за мразь на самом деле. Только дернись, только дай мне повод! И знай – сэнсэй Сплинтер видит тебя насквозь, его ты не сможешь обмануть этими щенячьими глазками и слезами! И Кодама никогда не купится на твое «Ми-Мэй». Ты был не его рассветом, а кромешным адом! И это ты виноват в смерти Кадзэ!

Миднайт дергает уголками губ и оглядывается, чтобы убедится, что кроме них двоих тут никого нет.

– Й’оку, Винс. Его именно так звали, чтобы ты тут ни придумывал. И именно с этим именем, вырезанным на пластроне, он и ушел в вечность.

«Я нашел Эхо. Куда?»

Пальцы сами нажали на отправку сообщения, которое тут же исчезло из чата, едва только было прочитано.

Гениальное изобретение доктора Стокмана – программа, позволявшая передать сообщение и тут же уничтожить его безвозвратно.

«Оно должно звучать здесь, если важно в Шторм».

«Как воздух огню важно».

Миднайт убрал телефон и улыбнулся.

Все чего он хотел, это обратно в свой дом, в свое логово, к старшему брату, который обнимет и изгонит страхи прочь, который никогда не потребует ничего за это и не будет упрекать.

Пусть Й’оку вернется к нему, пусть заберет домой и останется с ним навсегда.

Мастер сказал, что так будет.

Да, так и будет.

Без сомнений.

На потолке плясали уже привычные для этого места отголоски свечей.

Лео вошел и сел на стул около стены, устало опустив голову.

Раньше Рафу было плевать на живой огонь.

Раньше ему бы в голову не пришло рисовать на стенах иероглифы…

Лео провел в воздухе пальцами, повторяя штрихи – словно и не Рафов подчерк даже.

– Не спишь? – тихо спросил он, прикрыв глаза. – Я не хотел мешать…

– Ты не мешаешь, – Раф приподнял голову. – Чего сам-то колобродишь?

– Медитировал. Потом вот решил зайти, Кодаму проведать, ну и тебя попутно, – Лео улыбнулся. – Как он растет быстро…

– Да, – Раф выбрался из гамака. – Дон сказал, что процесс замедляется, что он догонит своих братьев, и потом будет уже нормально расти и развиваться. Я надеюсь, что наш гений все правильно посчитал, то есть наши гении.

Он постоял минуту, глядя на растянувшегося на его кровати приемыша, и улыбнулся, коротко и грустно, а потом сел около стены.

– Они так сдружились, – Лео кивнул, тоже глядя на спящего Кодаму. – Донни души не чает в Юки, говорит, что нашел себе близнеца по духу и разуму.

Раф хмыкнул, сложив на коленях руки.

– А Майки в этом отщепенце убогом близнеца себе не откопал?

– Они не очень поладили, – старший вздохнул. – Майки сказал, что помочь готов, но что-то ему не так. Объяснить, как всегда, не может, да еще Юки подливает масла в огонь своим враждебным настроем, и Кодама тоже. Вчера еле успел вмешаться в их с Ми-Мэем ссору.

– Парнишка на язык не сдержан, – Раф покивал, не сдержав ухмылки. – Кого-то напоминает, правда? Ничего, мы же с тобой сможем ради Кадзэ помочь его младшему брату, а, Лео?

Тот вздохнул, отводя глаза.

Он и сам порой начинал сомневаться, что что-то из этой затеи выйдет. Мастер Сплинтер не верил в Ми-Мэя, Кодама презирал, Юки шипел змеей, Майки сторонился, Донни молчал, и только они с Рафом упорно верили непонятно во что, словно цепляясь за несбыточное.

«Это уже ничего не вернет и не изменит. И никому не поможет. Зачем же мы упираемся оба?»

– Ты снова уходил плавать? – Лео посмотрел брату прямо в глаза. – Раф, меня это тревожит.

– Не беспокойся, – тот сморщился и заполз обратно в гамак, отвернувшись к стене. – Не утоплюсь, если ты об этом. Просто я там лучше слышу его.

– Раф…

– Т-шш, – тот уткнулся носом в подушку и закрыл глаза. – Не надо, Лео, я все понимаю… Доброй ночи, бро.

Миднайт осторожно отлепился от двери, недовольно скривившись.

Его бесило то, как Рафаэль носился с Ёдзи, которого все они тут величали Кодамой.

«То, се, двадцать пятое и десятое! И все на блюдечке! Тоже мне, птицу важную выискали! Хуже Й’оку уже стали мамками. Даже не сказали, что его и в живых-то нету. А малявка и рад получать от всех и каждого по ведру заботы, которую и тут не заслужил ничем. Ничего не сделал, только на башку им свалился, а у меня старшего отобрал…»

Он зло усмехнулся и неслышно ушел прочь, поняв, что дорога к заветной цели стала еще чуть более видимой для него, словно свет свечей из-за приоткрытой двери пролился на нее, выхватив из полного мрака неведения.

Кадзэ спокойно и ласково посмотрел Рафаэлю в глаза и чуть склонил голову набок, погладив его по щеке.

– Забыл? – мягко спросил он. – А знаешь, я рад этому очень. Это хорошо. Я верил, что ты сильный и сможешь. Рафаэль, родной, береги себя и Ёдзи, и спасибо за все, что ты сделал для меня. Я словно в твоих ладонях…

Раф резко сел в гамаке, попробовав поймать ускользнувшую от него руку.

Когда Лео ушел, он заснул и увидел этот реальный сон.

Настоящий.

Словно Кадзэ вот тут говорил с ним, в этой комнате.

– Бля… воды выпить надо…

На часах был поздний вечер, и все в логове уже, наверняка, проснулись.

Кровать Кодамы пустовала, традиционно не заправленная, и Раф улыбнулся ей, против воли вспомнив, как люто воевал с ним самим Учитель, пытаясь вколотить привычку к порядку в комнате, и как Лео не раз прокрадывался к нему, чтобы застелить его постель и избавить от наказания.

– Че ты опять? – Раф вваливается в свою комнату и обнаруживает там старшего брата, который торопливо складывает на столе стопку комиксов. – Я сам разберусь.

Лео вскидывает на него глаза и вдруг широко улыбается.

– Мастера расстроишь, – заявляет он. – И вместо игр будешь отбывать наказание в зале. А я хотел позвать тебя Звездный флот устроить.

– Ну, блин… – Раф начинает сопеть.

С одной стороны, на кой ему эта Леовская забота сдалась, а с другой – прав же брат.

– Ну, спасибо, короче. Я тебя тоже, если что, прикрою.

Лео только смеется на это и выскальзывает прочь – уж у него-то все всегда по полкам и идеально.

– Мой подход, – Раф качнул головой. – Только, Кодама, Кадзэ бы расстроился очень, я уверен.

Сон из головы не шел, как и тепло ладони на щеке.

Может… ну бывает же такое, что остаются души умерших в этом мире, потому что без них тут просто никак не выжить? Бывает же, да?

Проснувшись, Кодама вскочил и, обняв ворочавшегося в гамаке Рафа, выскочил за дверь. Дядя даже не проснулся на его прикосновение, видимо, настолько устав.

«Ладно, мы с ним после тренировки снова поплывем. И сегодня точно доберемся до горизонта. Полнолуние же, а иначе еще месяц опять ждать надо будет, а я хочу поскорее Бофу найти».

– Привет, – ему преградил дорогу Миднайт.

– У нас что, трубы засорились, что дерьмо выплыло из унитаза? – Кодама сморщился, отпихнув его, и прошел в гостиную. – Че тебе надо? Проваливал бы. Тут с тобой никто играть не будет. И Бофу не будет тебе рад, когда вернется.

Мид отступил на шаг и окинул его едким взглядом.

Малыш Ёдзи вымахал ростом ему по плечо уже и обещал, совершенно точно, догнать оригинал, а то и перерасти его.

Высокий, сейчас по-подростковому угловатый, но уже нарастивший красивые мышцы под изумрудной кожей, легкий и подвижный, с красивыми зелеными глазами и белой злой улыбкой.

На пластроне ни единой трещинки, так что виден замечательный природный узор, тонкий, как языческая вязь.

Мид ощутил, как внутри холодным ядом растеклась лютая ненависть, помноженная на зависть к парнишке, который рос в любви и заботе, окруженный большой дружной семьей.

Ведь у него тоже было все это – была забота, было тепло, были руки, что обнимали надежно и крепко…

И все это отобрал Кодама, появившись в жизни любимого старшего брата!

Миду хотелось уничтожить его, растоптать, вбить в душу столько боли, сколько туда влезет, и еще столько же, чтобы разорвало от нее на куски, чтобы глаза потухли, ссутулились плечи и горько опустилась голова, чтобы тоже кричал ночами от лютой безысходности и осознавал, что именно он отобрал у Миднайта.

Чтоб прочувствовал это каждой клеткой своего мерзкого никчемного существа.

– Бофу? – Мид хрипло рассмеялся Кодаме в спину. – Да он уже никому рад не будет и никогда. Твоего драгоценного Урагана давно нет на свете, а ты все мечтаешь, как ребенок.

Парнишка обернулся, зло прищурив глаза.

– Что? – переспросил он, подойдя чуть ближе к бывшему приятелю. – Что ты за херь несешь?

Миднайт на всякий случай отступил, увидев, что у Кодамы сжались кулаки, и еще раз усмехнулся, на этот раз горько и едко, как уксусом брызнул в воздух.

– Я бы все отдал, чтобы это была просто херь, гаденыш, – почти неслышно прошипел он. – Все абсолютно! Но смерть назад ничего не отдает. А ты живешь…

Кодама прыгнул, оказавшись прямо перед ним, и вцепился в плечи, пытаясь встряхнуть.

– Не ври! Бофу вернется! Он за горизонтом! Дядя Лео сказал мне… а… а дядя Раф учит меня плавать, и мы однажды поплывем к нему по лунной дорожке, чтобы найти и вернуть домой. Он сам не найдет дорогу, он плохо видит из-за тебя!

– Из-за меня? Из-за меня, говоришь?! – Миднайт перехватил его руки и оттолкнул от себя. – Может, ты и прав, но, во всяком случае, он не из-за меня умер! Пусть бы видел плохо, пусть бы ослеп, но пусть бы жил только!

– Я доплыву за ним, – Кодама дернулся, выворачиваясь из захвата, и оставил в пальцах Миднайта широкий кожаный браслет. – И верну…

– По лунной дорожке на тот свет плавают, – Мид высокомерно дернул уголком губ. – Тебе этой лапши навешали, чтоб не убивался особо. Й’оку умер из-за тебя! Если бы не ты, убожество мелкое… если бы тебя не было… он бы смог выбраться из ловушки… он бы вообще туда не пошел! И жил бы сейчас!

Кодама коротко, совсем не по-детски, рыкнул и впечатал кулак в нос бывшему приятелю.

– Ты врешь!

И вихрем вылетел из гостиной.

– Конечно, вру, – тихо усмехнулся Миднайт, вытирая разбитый нос. – Кому же охота верить, что это из-за него умер его отец. Беги, детка, тебя там ждут уже.

Лео закончил тренировку и поклонился сэнсэю, тепло улыбнувшись.

Он любил задерживаться в зале с Мастером и учиться чему-то новому, и не уставал восхищаться тем, сколько же знает отец.

– Леонардо, – Сплинтер придержал его за локоть. – У меня дурное предчувствие. Я медитировал сегодня о твоей просьбе допустить Ми-Мэя до наших тренировок, и ответ, пришедший мне, был горьким. Мне кажется, лучшее, что можно для него сделать, это отослать из нашего дома и оставить наедине с собой. Только так он сможет найти путь к собственной заблудшей душе.

– Я понимаю, Мастер, – убирая оружие в стойку, вздохнул Лео. – Он озлоблен и расстроен, но Кадзэ бы так не поступил. Это важно Рафу, и я подумал…

– Рафаэль не смирился, – Сплинтер качнул головой. – В душе твоего брата жива надежда, и я не могу понять на что, но когда он говорит о своих снах – мне тоже хочется верить. Мне знакомо это чувство. Я столько раз искал версии того, как Тенг Шен могла выжить в том пожаре и почему не подавала вестей о себе. Я искал ее… Это иллюзии, пустые надежды, не питающие душу, а отравляющие и разъедающие ее несбыточным. Кадзэ далеко, как бы горько ни было это признавать, но назад по облакам никто не приходит. Мы можем помнить, можем любить, можем в память становиться сильнее и лучше…

– Я понимаю, – Лео кивнул. – Но я надеялся, что Раф отвлечется и как-то… как-то примет… Кодама его так любит, а теперь вот Ми-Мэй, которого тоже по-хорошему, как ребенка, надо наставить на нужный путь…

– Кодама!!! – в зал как ошпаренный влетел только что упомянутый Ми-Мэй. – Леонардо, он ушел!

Раф даже не понял, что произошло, когда мимо него стрелой пронесся его старший брат без оружия и громко хлопнул дверью.

– В чем дело? – спросил он у пустой гостиной. – Что на Лео нашло? Эй, парни, кто знает, какая муха старшего укусила?