сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Оля и Оксана, напитанные впечатлениями, подхватили Валеру и отправились в трапезную — пробовать местную церковную кухню, а Сербская.. Ей понравился этот сад — в это время года на деревьях не оставалось ни листочка, ветви напоминали скрюченные черные пальцы самой смерти. Как раз именно то, что подходит ее нынешнему настроению. После изображенного концерта на девушку накатила некая удручающая волна. Во-первых, она банально устала и выгорела. А во-вторых… Вторая причина как раз сама окликнула ее. И чего она так пристала к нему? Объяснить Мария не могла. Просто выражала свои неправильные и болезненные чувства так, как могла.
Она обернулась и угрюмо уставилась на Филиппа в ответ. Банданы на голове уже не было, и теперь синеватые локоны подхватывал ноябрьский ветер.
— Я не буду рассказывать о нас, не волнуйся, — упавшим голосом сказала Мария. — Никому. Обещаю.
Я, в отличие от тебя, своих обещаний не нарушаю.
Филипп посмотрел на Марию, нахмурившись.
— Тогда что ты тут забыла? — ему это было не понятно. Неужели эта странная девушка может преследовать какие-то иные цели?
Ветер налетел на них, обдав холодом и подняв с земли опавшие листья. Где-то вне зоны видимости заплакал ребенок, и в этом плаче было что-то гнетущее.
— Я сожалею, что мы так расстались, — осторожно начал Филипп. — Но… Это все было для меня шоком.
Вряд ли стоило ему сейчас лгать ей.
— Ты же… Понимаешь это?
Они стояли довольно далеко друг от друга, но достаточно близко, чтобы слышать. И Сербская не спешила это расстояние сократить — мешала затаенная обида. Девушка обхватила себя за плечи, тупо уставившись на Филиппа.
— Ты просил меня быть рядом, и я обещала, что буду. Ты передумал?
Все это звучало твердо, без каких-либо оттенков. Кроме, разве что, легкой печали. Марию покоробила постановка его вопроса: что она тут забыла? О, дорогой, ты не представляешь. Свою честь. И речь идет совершенно не о невинности физической. Отчего-то у нее рождалось чувство, будто это далеко не она им воспользовалась, а очень даже наоборот.
Мария всегда считала веру в Бога слабостью. Люди не хотят сами отвечать за себя, за свои слова и поступки, хотят быть ведомыми, хотят получать оправдания и видеть некий божественный промысел, будучи слишком немощными для того, чтобы понять и признать — смысла-то никакого и нет. И не было никогда. Единственный, на кого ты можешь положиться — ты сам. И никак иначе. Все остальное — банальная глупость. Вот и Филиппа Сербская сейчас находила глупцом и простым мудаком, раз он грубит ей, девушке, с которой впервые в жизни провел ночь, только потому, что тогда в его член «вселился Дьявол». Правильно было бы, наверное, свалить отсюда ко всем чертям, а он пусть и дальше всем пиздит, пытаясь уйти в монахи. Мария не выдержит, если очередной подонок вытрет о нее ноги. Но она не умеет поступать правильно. Если он не хочет ее любви, он познает ее ненависть.
Панфилов как-то странно, порывисто дернул плечом.
— Я не отказываюсь от своих слов. Я…
Он замер, нахмурился так, что брови сошлись на переносице. Невыносимая тоска ухватила его за самое нутро. Филипп вдруг посмотрел на Марию со слезами на глазах.
— Ты не понимаешь. Не понимаешь, сколько мне стоило тогда расстаться с тобой. Ты ничего не понимаешь.
Ему хотелось дотронуться до ее руки, но делать этого Панфилов не стал. Просто стоял и смотрел ей в глаза. Все во что он верил, все, что знал, разбилось вдребезги, а осколки впились в сердце.
Мария продолжает стоять на месте. А она-то думала, что это она тут эмоционально неуравновешенная. Тем не менее, похоже, только она здесь и знает, чего хочет. Сербская смотрит на парня почти холодно, но это, скорее, неосознанно, ведь ее сердце начинает сильно колотиться от его слов, а в лицо словно дышит жаром огнедышащий дракон. И это поздняя осень на дворе.
— Конечно, я ничего не понимаю. Я глупая и необразованная, да? — и все тот же твердый тон. — Я уверена, ты надеялся, что больше не увидишь меня. Но вот она я. И я остаюсь тут. На какое-то время точно.
Мария почти что зло усмехается.
— Кто знает, может, этот ваш экзорцист, и правда, сделает меня «лучше», — она показывается кавычки пальцами. — Но и тогда тебе было бы все равно, верно?
Сербская понимала, что сейчас явно борщит, но из нее словно сочились все эти пропитанные ядом слова. Эмоциональная и словесная гемофилия. Инфекция в душе, черный бубон, а не сердце. Гниль под языком. Купола на фоне серого неба прямо за спиной Филиппа вызывали гнев. Может, в ней, и правда, поселился бес?
— Мне не будет все равно, — бурчит Филипп. Как ему объяснить ей свои чувства, если она не собирается ничего понимать? От раздражения Панфилов даже побледнел. Он глядел сейчас на Марию совершенно бешеными глазами, являя собой яркую иллюстрацию помешанной личности. Может быть, это не во всех этих несчастных, а в него вселился бес? В этом Филипп уже не сомневался.
Где-то рядом послышались голоса. Без лишних слов Панфилов схватил за руку Марию и потянул за собой — к той беседке, где они недавно столкнулись с Елисеем. От сторонних глаз их скрывал пожелтевший плющ.
— Если ты хочешь… Оставаться, то хотя бы не пались, — бешено прошептал Филипп. От близкого присутствия девушки и вовсе стало тошно. Он наклонился к ней и прижался щекой к ее шее, вздрагивая как от лихорадки. — Что ты… Делаешь со мной.
Марию и саму настигла мелкая дрожь, но шла она совсем не от ноябрьского холода, а от жара. Дыхание Филиппа щекотнуло кожу, и та вмиг покрылась мурашками, а где-то внутри распустился розовый бутон — быстро и ярко. Девушка тут же растеряла весь пыл, что так упорно растила в себе для ссоры, и подняла руку, чтобы погладить юношу по голове, запустить пальцы в его волосы. От него пахло ладаном — должно быть, он и вовсе весь пропах им. А она пользовалась духами с ароматом засахаренных роз — сплетаясь, запахи напоминали о чем-то райском, пусть Сербская и не верила во всю эту чушь. Сейчас была готова поверить.
— Тайные встречи, да? — усмехнулась она, мягко отстраняя Филиппа от себя за волосы. — Мне нравится.
Согласившись с правилами, Сербская огляделась по сторонам и, обхватив лицо парня ладонями, поцеловала его. Ощущая губами мягкость его губ, она даже подумала, что счастлива в это мгновение. Нестабильная, она так часто могла пройти с нижнего круга Ада до Эдема всего в пару шагов за жалкие полчаса.
Словно и не было этой мучительной недели. Филипп чувствовал себя ужасно — и тогда, и сейчас, однако сейчас у него, по крайней мере, появилась поддержка в лице Марии, которая была готова разделить с ним грех. Но сколько ее желание продлится? Пока он ей не наскучит, а там уже можно было бы идти прямиком в жерло адово — его там заждались.
Но пока… Вряд ли он достаточно силен для того, чтобы сопротивляться ей. Вряд ли у него хватит на это душевных и моральных сил.
И когда губы Марии касаются его губ, Филипп подается ей навстречу, отвечает на дерзкую выходку девушки не менее дерзкой. Он гладит ее по волосам и спине, обнимает бережно, как дитя. Ровно до того момента, пока не слышит, как за спиной шуршит гравий. В одну минуту Филипп отпускает Марию и срывается с места. На встречу ему выбегает ребенок — девочка в аляповатом дешевом платочке и садится прямо на дорожку, чтобы завязать шнурок ботинка. Панфилов оборачивается к беседке.
— Я ещё не закончил, — произносит он так, чтобы Мария слышала, и спешит прочь. Будет не так трудно найти ее, а если нет… Он решит позже. Тогда, когда мысли придут в относительный порядок.
========== Глава 3. Бездна посмотрит на тебя в ответ. ==========
Учеба в духовном заведении была непроста: изучалось множество всесторонних гуманитарных дисциплин, в которые входили и древние языки — латинский, древнегреческий, церковнославянский. Семинаристы должны уметь петь в хоре, должны изучать и секты, дабы уметь отделить благо от противоположного. В том числе их обучали и естественным наукам, новым языкам — английскому и французскому. Елисей преуспевал во всем. Будучи парнем высоко одухотворенным, Воскресенский жадно вбирал знания с самыми искрящимися глазами, какие было не передать ни одной фотографией, ни одной картиной. Хотя и последнее ему удавалось — прежде, до семинарии, он окончил Строгановку по классу академической живописи, где преподаватели со слезами на глазах принимали его трехметровые полотна с библейскими мотивами. Он трудился, не покладая рук, днем и ночью, даже если учитывать то, что ночевать в мастерской запрещали. Он мог не есть и не спать, а лишь погружаться в глубокие думы и писать, писать, писать, пока не кончится краска. В остальное же время, которое вряд ли можно было назвать свободным, Елисей создавал потрясающие эскизы для медальонов — более всего он любил изображать Богородицу.
Во всем этом совершенно не было какого-то грандиозно амбициозного подтекста — Воскресенский просто был готов отдать себя на растерзание вере, искусству и помощи другим. Он хотел прозреть, и чтобы прозрели другие. Парень с ангельской внешностью и чистой, непорочной душой собирался, конечно, посвятить себя черному духовенству. Его не интересовали физические блага — лишь духовные, о чем знал и его настоятель, рекомендовавший его семинарии, и приемная комиссия. Первоначально Елисей поступил в другое место, поближе к родному Ярославлю, но родители настояли на том, чтобы сын попал в лучшее место. Так он и оказался здесь. В московской духовной академии.
С самой утренней молитвы, с первой пары он светился, сиял божественным светом, пока иные одногруппники лишь храбрились, пытаясь не заснуть. Со стороны он казался сверхчеловеком. Кем-то, в действительности, посланным Всевышним. И даже сейчас, перед обедом, он никуда и не торопился. Все ребята, так похожие на простых студентов, отсчитывали минуты до конца пары по английскому, которую многие считали вовсе ненужной, но не он.
Елисей как раз закончил с переводом текста об искушении Христа и зачитывал его перед группой, пока светская преподавательница одобряюще кивала и улыбалась.
Какой светлый и талантливый мальчик.
— Ты так хорошо знаешь эту тему или сам английский? — по-доброму посмеивалась Зинаида Львовна.
— И то, и другое, — просиял Воскресенский. — Я писал свой вариант искушения в художественном в качестве дипломной работы.
— Я обязана это увидеть!
— Я обязательно вам покажу, если вы хотите, — парень даже ангельски порозовел от смущения.
И как же эта чистота, как же этот свет раздражали Филиппа. Елисей будто бы стал тем, кем не смог стать сам Панфилов. Будто бы после падения Филиппа, он стал каким-то живым укором для него. Словно Господь таким образом решил его наказать, явив чистоту перед лицом порочности. Сидя на своем месте, Панфилов смотрел на Елисея столь тяжким взглядом, что это заметили другие. Когда урок завершился, и студенты потянулись на трапезу, к нему тут же подскочил Петр — тот ещё грязнослов.
— Мне кажется, что он тебе не по душе, — рыжий и гаденький, Петр даже голосом словно блеял, а не говорил.
— Кто? — сделал вид, что не понимает, Филипп.
— Да ладно. Этот тип лезет на первое место. Неужели уступишь?
— Не мое это дело. Пусти.
Но и дураку было понятно, что он — задет, притом глубоко задет. Поэтому даже не пошел на обед — из трапезной доносилось привычное «Отче наш», а Филипп все стоял у окна и смотрел в сад.
***
Марии было откровенно скучно в этом месте. Валера, знатно прихуев от новостей, помог ей привезти в отель все нужные вещи ещё вчера, но девушку не спасали даже любимый ноутбук и любимый «Охотник за разумом» Дэвида Финчера. Признаться, ей было неспокойно. Они так и не обменялись телефонами с Филиппом, и она не знала, что делать, не могла осознать теперешним хладным умом, как умудрилась вляпаться в эту историю. Переехала в натуральную залупу из-за парня, которого знала два дня.
Потрясающе. Очень в твоем стиле, Сербская.
Не выдержав глупых метаний по маленькому и скудно обставленному номеру ужасного места, которое и отелем-то назвать язык не поворачивается, Мария обулась в свои мартинсы, накинула куртку и, заткнув уши наушниками, вышла на улицу. Местности она не знала, да и та, признаться, не была ей интересна, так что ноги быстро понесли ее в знакомый сад. И тут ей как раз позвонила мама. Мама, которая ещё ничего не знала. Черт.
— Да, мамуль? — давай, храбрись. Делай вид, что все идет как надо.
— Родная, я тебя не отвлекаю от работы?
— Нет, мам, я.. В общем-то, не на работе.
— Взяла выходной? — голос Ирины Васильевны повеселел.
— Нет, э-э… Я типа в отпуске.
Боже, Мария, как это все нелепо.
— О, что же не сказала? Приедешь к нам с папой? Собаки тебя заждались!
— Я… Ох, черт. Мам, я не в Москве, но ты не переживай. Поехала посмотреть местный храм. Очень… красивый.
Говоря это, Сербская как раз остановилась посреди гравийной дорожки и обернулась к церкви. Нихера не красиво.
— А, ты с девчонками? — в голоса матери начинало слышаться недоумение.
— Одна, — Мария была готова шлепнуть себя ладонью по лбу.
Она не привыкла врать своим родителям, но правда звучала слишком нелепо.
— Машунь, что-то случилось? — недоумение переродилось в беспокойство.
Мама продолжала называть дочь по сокращенному имени, как в детстве, от чего та поморщилась.
— Нет. Просто у меня был тяжелый год, и я решила, что ты права. Божественное провидение и все дела — это не так плохо. Мне был нужен совет кого-то знающего и проверенного.
— Но как же ты одна в чужом городе?
— Я не одна, — начала было Мария, топчась на месте, но тут увидела идущего к ней совершенно смурного Филиппа. — Не одна. Я тебе перезвоню, мам.
Ирина Васильевна попыталась протестовать, но было поздно — дочь повесила трубку. Сердце вновь зашлось в приступе лихорадочной пляски, и девушка обеспокоенно заговорила с юношей:
— Привет, я… Ты в порядке?
Под его порывистыми шагами разлетался гравий на дорожке. Филипп был так рассержен и растревожен ситуацией с Елисеем, что даже на время забыл о Марии. Ещё ничего толком не произошло, а он уже успел накрутить себя до такой степени, что едва ли не физически чувствовал себя плохо. Ему не помогли ни голос разума, ни свежий воздух. И явление Марии лучше ему не сделало. Когда девушка замаячила перед ним, он грубо схватил ее за запястье и потащил за собой.
— Хочешь знать, что со мной не так? — он едва ли не плакал, но в его голосе дрожала ярость. — Хочешь?
Они оказались в одном из садовых помещений, где пахло землей и холодным кирпичом. Только здесь Филипп отпустил девушку.
— Меня решили вытеснить с моего места, вот что. И в этом виноват только я.
И мой грех. Ведь даже сейчас в нем зрело греховное желание, едва только они очутились наедине.
Сербская опешила от поведения парня. Тупо стояла перед ним, потирая запястье и гадая, останется синяк или нет. Она-то в чем провинилась? Пусть он не переводит стрелки, не перекладывает ответственность и не срывает свой гнев на ней. Тем не менее, отчего-то Мария не смогла сейчас грубить в ответ.
— Они хотят отчислить тебя? — непонимающе спросила она, а затем сделала небольшой шаг вперед, пересиливая обиду, и попыталась коснуться щеки Филиппа. — Тише. Что случилось?
Услышав слова Марии, Филипп поморщился.
— Что? Нет, конечно, нет. Просто на моем курсе появился молодой человек, который показал мне, что я такое…
И это было безумно унизительно и болезненно — Панфилов никогда такого не испытывал. Ему было больно и страшно — отвратительно, и потому он старался сделать все, чтобы сдержать себя в руках. Получалось плохо — если судить по его реакции и тому, как он вел себя с Марией. В нем будто бы пробуждалась некая червоточина, которую он никак не мог сдержать.
Кому, как не ней, знать, что это такое — быть на грани от того, чтобы потерять мечту. Или потерять ее вовсе. Потому..
— Ты же знаешь, что я рядом?
Такие громкие заявления для столь быстрого знакомства, но что делать с тем, что у нее мозги плывут и топятся зефириной, когда он стоит так близко?
— Знаю, — Филипп устало прикрыл веки и привалился спиной к стене.
Ему хотелось исчезнуть, только бы не быть здесь, но ещё его тянуло к девушке, а это было совершенно невыносимо. Куда хуже всего остального.
— Я соскучился по тебе, — как трудно было произносить эти слова! Очень трудно. Но от них почему-то теплело на душе. Филипп открыл глаза, посмотрел на Марию и протянул к ней руку. Весь в черном, высокий, с резким профилем, он напоминал тень архангела Гавриила с фрески их храма. Его расписывал Васнецов и придал своим работам поразительную индивидуальность.
От последних его слов и у Сербской так потеплело на душе, что на пухлых губах сама собой расцвела улыбка. Она ответила на его порыв ещё большим порывом, тут же прижимаясь к его груди, стоило ей увидеть протянутую руку. У них была достаточно значительная разница в росте, несмотря на то, что и Мария сама по себе низкой не являлась. Теперь ее ном уперся в его шею, и девушка с наслаждением вдохнула его церковный запах, теперь уже даже допуская мысль, что не так уж ее это и бесит. Ее руки сомкнулись за его спиной в районе поясницы.
— И я тоже очень скучала, — почему-то зашептала Мария.
Словно происходящее было каким-то таинством.
Сейчас, в этот момент, она даже не слишком сомневалась в своем решении, не таким уж и глупым оно казалось. Все ради таких мгновений.
