сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
— Я уверена, что ты не должен переживать насчет этого сокурсника, — Сербская отстранилась и, все ещё обнимая юношу, смотрела в его зеленые глаза своими искрящимися карими. — Ты такой прекрасный.
Последние слова слетели с губ словно против ее воли, обжигая кончик языка. Слепое обожание.
Панфилов опустил ресницы и усмехнулся. На этот раз не зло, а, скорее, печально. Эдакий падший ангел. Вот он — как есть.
— Считаешь, что я прекрасный? — нежная улыбка и мягкий взгляд сквозь ресницы. Филиппу было приятно, невзирая ни на что. Он осторожно погладил девушку по волосам и крепче прижал к себе. Ее сердце стучало рядом с его. Это было даже приятно.
— Считаю, — с улыбкой кивнула Мария.
Она так была этому подвержена — идеализации того, в кого влюблялась. И сразу он для нее — центр вселенной, сосредоточение всех ее мыслей, желаний и интересов. Жаль лишь, что чаще всего ее разочаровывали.
— Мне очень хочется, чтобы ты… Извини меня за то, что мы так расстались. Я просто был в шоке. Правда…
Он и вправду ощущал себя таким расстроенным, что не хотел ничего, кроме как прощения от нее. Панфилов наклонился и поцеловал девушку, а затем ещё и ещё. Это и вправду было приятно. И не так, как в мечтах.
— Ничего страшного, — сейчас Сербской, и правда, кажется именно так.
Качается, подобно маятнику.
Она отвечает на его поцелуй нежно, впитывая в себя все его нутро, но и горячо, делясь и своим в ответ. Мария, обхватив шею Филиппа, тянет его за собой, не разрывая поцелуя, пока не упирается поясницей в столешницу. Прямо позади нее оказался стол садовника. На нем были расставлены надтреснутые цветочные горшки, большие садовые кусачки для растений, ножницы, рассыпана подсохшая земля. Девушка отталкивается от пола, опираясь на плечи Филиппа, и усаживается прямо на поверхность стола, тут же оплетая его тело своими ногами. Мария — совсем не нимфоманка, нет. Но сейчас, в самом начале отношений (отношений ли?) ей хочется быть к нему так близко, как только возможно. Может, она так и его привяжет к себе сильнее?
Вполне естественно, что, познав плотские радости, Филипп захотел продолжать. И потому, когда Мария прильнула к нему, он почувствовал желание такой силы, что не мог удержаться. Когда девушка села на стол, он тут же схватился за ее вязанное платье, задирая его выше колен. На счастье, невзирая на холод, Мария была недостаточно плотно одета для того, чтобы терять время. С собой Панфилов возился куда больше. Но все же, вскоре ему удалось сделать так, чтобы ничто не мешало им слиться.
Мало что сейчас заботило Филиппа. Он не думал о том, что их могут увидеть, о том, что его поведение не выдерживает критики. Его мысли, правда, смутило то, что пока его братья по вере молятся и едят, он грубо и поспешно совокупляется с женщиной.
— Придешь ещё? — шепчет Филипп на ухо Марии, не разжимая хватки, ощущая, как мышцы его сокращаются от подступающего удовольствия.
Мария вздрагивает всем телом следом. Она старалась звучать тише, чтобы не привлечь внимание, потому лишь негромко поскуливала Филиппу на ухо, цепляясь пальцами за его плечи. Пытаясь выровнять дыхание, она улыбнулась и ответила:
— Конечно. Я всегда тут. Остановилась в отеле прямо через дорогу. Номер тринадцать. Приходи в любое время, и… Дашь мне свой номер?
Нервное дыхание плавно успокаивается. Филипп дышит размеренно до тех пор, пока сердце не входит в свой ритм. Ему не хочется сейчас думать о плохом, о страшном. Не хочется переживать то, что он переживает теперь каждый день. В ее глазах — целый мир. И ему нравится этот мир, потому что в своем Филиппу так неуютно.
— Конечно… Дай свой телефон, — Панфилов забирает из рук девушки айфон и вбивает туда свой номер. Даже не сомневается в этом.
Как хорошо, что парень не живет в общежитии, потому что…
— Я хочу просыпаться с тобой, — Сербская буквально сияет и, смотря на его лицо, впитывая каждую его черточку, заправляет прядь русых волос ему за ухо.
Сейчас все в ее представлении мерцает яркими красками на фоне серой осени. Он ведь ее драгоценный. Тот, кто ее полюбит. Верно?
— Почему нет? Я… Постараюсь.
Ему не хочется, чтобы она думала, будто бы он попользовался ей и свалил. Нет. Ему ведь другое нужно. И важно. Однако, Филипп понимает также и то, что будущего у них нет, и от этого тяжесть мучает его душу. Наверное, от этого ему гадко особенно, просто до конца Панфилов этого не сознает.
***
Мирослав — брюнет с почти черными глазами и, тем не менее, с добрым сердцем, что сквозило в его не по возрасту мудром взгляде. Из него выйдет прекрасный священник. Вечера в общежитии, до ночной молитвы и сна, семинаристы любили проводить за музыкой. Соседом Мирослава по комнате был Петр, который обычно высокомерно фыркал на его гитару, но остальным нравилось. Вот и сейчас парень играл на ней, напевая культовую «Halleluja», пока к ним в гости зашел Филипп.
Мирослав сразу заметил печальное настроение своего приятеля и, когда Петр, в очередной раз грузно вздохнув, покинул комнату, завершил свое исполнение. Все ещё держа гитару в руках, он с лёгкостью в голосе заговорил с Панфиловым:
— Жаль, конечно, что ты не живешь с нами. Разбавил бы компанию Петьки, — усмехнулся он, но затем проницательно подметил: — У тебя что-то случилось?
Из коридора слышалось ангельское пение Елисея — тот готовился к завтрашнему занятию хора.
Войдя в комнату, которую занимали Мирослав и Петр, Филипп вдруг почувствовал себя очень несчастным. Ведь когда-то, до всей этой ситуации, он чувствовал себя куда счастливее. В его душе царили мир и покой, тогда как сейчас — ничего даже близко похожего не было. И Панфилова вдруг охватили такая тоска и печаль, что он едва ли не заплакал. В смятении он закрыл за Петром дверь и сел рядом с Мирославом.
— Нет, ничего… На самом деле, ничего не случилось, — Филипп не мог впадать в подробные откровения с людьми, пусть даже Мирослав и был всегда добр к нему. — Мне просто грустно.
Его слуха коснулось пение Елисея. Как понимающий человек, Филипп, конечно же, оценил сейчас талант молодого человека. Но снова этот талант уязвил его. Заставил в который раз взглянуть на себя с дурной стороны.
— Просто захотелось побыть в покое.
— Я рад, что ты находишь покой здесь, — Мирослав широко и белозубо улыбнулся. — Я думал, ты обычно любишь проводить вечера один или в храме. В любом случае, хорошо, что ты пришел.
Все знали, что Панфилов, как прежде самый талантливый из семинаристов, отдавался своему делу целиком и полностью, коротая вечера рядом с великой росписью Васнецова в их церкви и за своими прямыми обязанностями алтарника. Мирослав не кривил душой, когда говорил, что рад его появлению — он всегда считал, что Филипп — тот, на кого стоит равняться, но, тем не менее, он не мог понять, что же гнетет его душу.
Обычно Филипп не был тем, кого тянет к общению. Нельзя сказать, что ранее Панфилов был особенно замкнутым. Нет. Но его и не тянуло разговаривать со всеми, веселиться и проводить свою юность в необходимом веселье. Все же отсутствие улыбки на лице и веселья в мыслях — дурной знак, и ужасно, что понял Филипп это только сейчас.
— Спасибо. Не так часто я это делал раньше.
А жаль. Нужно было делать, тогда бы, быть может, он не оказался в такой ситуации. Филипп условился с Марией встретиться сегодня вечером, но в итоге он сидел здесь, и не мог заставить себя встать и пойти к ней. Просто не мог и все. И это, конечно же, никуда не годилось.
— Сыграй ещё, что-нибудь, пожалуйста.
Панфилов слышал голос Елисея и понимал, что ещё немного, и он закричит.
***
Сербская ждала уже больше часа. Час и двадцать две минуты, если быть точной, и с каждой новой секундой по ее сердцу расползалось все больше глубоких трещин. Она буквально могла слышать этот хруст. Нижняя губа уже предательски подрагивала, но слез не было. «И не будет» — зареклась Мария, смотря в окно на уже черное небо. Она любила это время года за то, что в шесть вечера уже становилось темно, но сегодня эта темнота ее угнетала. Опять она будет спать одна в такой неродной постели.
И вновь вопрос — что эта девушка вообще здесь забыла?
Час и двадцать шесть минут. Почти зарычав от отчаяния, Мария поднялась на ноги и в который раз подошла к окну. Возможно, она увидит фигуру Филиппа в свете фонарей? Но, конечно, этого не происходило. Все ее сообщения и звонки оставались без ответа. Может, стоит прямо сейчас собрать вещи и уехать? Сербская обернулась на свой чемодан, а затем вновь посмотрела в окно. Сегодня была звездная ночь, из центра Москвы подобного не разглядеть. Из блеск перекрывали разве что темные маковки православного храма.
А может?…
Нет, глупая затея.
Или все же нет? Мария засомневалась и вновь посмотрела на часы. Церковь должна ещё работать. Вздохнув, девушка надела куртку и вышла в темный и холодный вечер. Переходя дорогу по выцветшим и подстертым полосам на асфальте, она все ещё сомневалась. Неужели это может ей помочь? Все потому, что у нее нормального психотерапевта нет. Но, в конце концов, хуже не будет. Она больше не может сидеть в одиночестве, а звонить подругам и признаваться в своем позоре было стыдно. Маме и папе — там более.
Тяжелые двери храма открывались грузно и с громким лязгом — им бы петли смазать. Здесь сейчас практически никого не было, кроме пары работников и троих прихожан, тихо покупающих свечи, что собирались поставить за упокой чьих-то душ. Мария уже было хотела фыркнуть, развернуться и уйти, но тут ее взгляд зацепился за фрески, которые она не разглядела должным образом в прошедшее воскресенье. Они были величественны и.. красивы. Она не знала названий всего, что было здесь изображено, но отметила про себя доброту и печаль в глазах Иисуса на одной из них. Невольно девушка засмотрелась. Здесь было так тихо, так спокойно. Полумрак и пляшущие тени свечей.
Словно пребывая в подобие некого транса, Сербская и не заметила, как к ней подошел отец Сергий со своим мудрым взглядом и смешинками в глазах.
— Что-то ты к нам зачастила, дочь моя, — улыбнулся он, мягко глядя на девушку, которая, по его мнению, выглядела потерянной. Возможно, слишком потерянной — вероятно у нее что-то случилось, и боль эта гонит несчастную туда, где ищет пристанища каждый страждущий. Каждый покинутый человек.
Отец Сергий повел рукой в сторону фресок, что украшали стены храма. Поразительно прекрасные лики святых и ангелов глядели со стен. Их огромные глаза взирали на людей со смесью нежности, печали и всепрощающей любви.
— Что ты думаешь об этом? О них?
Мария ещё раз огляделась по сторонам, словно батюшка и впрямь мягко направлял ее взгляд.
— Они словно… живые, — кое-как вымолвила Сербская, но затем тряхнула головой, обращаясь к священнику. — Вы поймите меня правильно, отец Сергий, я не верующая. Я — человек науки. Вернее, я крещеная, но… У меня в жизни было достаточно моментов, которые уводили все дальше от веры, — она тяжко вздохнула, вновь обратив взор к фрескам. — Не думаю, что я заслуживаю любви в их взглядах. И чьей-либо вообще. Сегодня я в этом убедилась.
Кожа на шее словно все ещё горела, ощущая на себе фантомные поцелуи Филиппа. Но, кажется, они лишь оставили ожог, чтобы больше никогда не повториться.
Слушая девушку, священник кивал. Ему было важно узнать, что именно думает она о том, что видит, и услышанное понравилось ему.
— Бог милосерден. Он любит нас. Бог есть радость, и он эту радость зажигает в наших сердцах. Не стоит думать, что мы так уж безнадежны — мы все со своими грехами.
А затем отец Сергий снова взглянул на девушку.
— Подумай над тем, что бы ты сказала ему, как другу, а не как жестокому отцу. Просто подумай… Ведь это взгляд родного человека, а не пугала с плеткой.
Добрая улыбка священника озарила все его лицо. Он, действительно, выглядел очень понимающим и адекватным, да и был таким, что редкость в этих местах.
У Марии пока не было сил поверить в то, что говорит ей батюшка, и оттого посещение церкви все больше казалось ей абсолютно идиотской затеей, но с другой стороны… От одного звука его голоса, одного тепла в его взгляде девушке словно становилось легче. С отцом Сергием хотелось разговаривать. Это и умиротворенная обстановка вокруг приковывали ее ноги к полу, мешая развернуться и уйти прямо сейчас.
— Но если он родной человек, то за что он меня наказывает? Если он всевидящ, то должен знать, что я никогда не причиняла никому зла намеренно. Все мои темные поступки шли от.. От боли.
Ее голос дрогнул на последнем слове.
— Знаете, — усмехнулась Сербская. — В одном из моих любимых фильмов как-то прозвучала цитата: «Если Бог добр, он не может быть всемогущ, а если он всемогущ, то не может быть добр».
Слушая прихожанку, священник понимающе кивал, не отмахивался от нее, не перебивал. Ему ведь, и правда, были важны ее слова — он хотел понять, что это за девушка нежданно-негаданно свалилась перед ним, как райское яблоко.
— Потому, что каждый должен пройти свой путь, — отец Сергий вздохнул. — И так будет и есть. Но почему ты думаешь, что если твой путь тернист — Бог покинул тебя? Он может готовить для тебя свой собственный путь, который ты не сможешь пройти без нужных уроков. А цитата правдивая, но ведь… Кто сказал этому человеку, что в милосердии нет всемогущества? Ведь иметь столь любящее сердце, чтобы оно смогло простить, может только сильнейший человек. Подумай об этом. О том, что мелочные мысли есть у многих, а глубокое-то — нет.
— Мне очень хочется верить, что меня ещё ждёт впереди что-то хорошее, но пока все говорит об обратном. Все ломается и ломается. И я ломаюсь… — Мария запнулась. — Пока на искренние чувства мне отвечали лишь плевками в душу.
И это всегда было так. А кому-то, подверженная болезненным истязаниям, Сербская плюнула сама. Неосознанно, просто собственная трагедия застилала глаза. Так она умудрилась потерять многих близких людей. А готова ли она потерять ещё один даже самый крохотный шанс?
— Скажите.. — очень аккуратно начала она. — Как вы думаете, есть ли смысл бороться за любовь глубоко фанатичного человека, когда ты не понимаешь, привязан он к тебе или нет?
Конечно, это не совсем вопрос для священника, но Мария понимала, что сейчас выслушает все, что скажет ей отец Сергий. Несмотря на разницу во взглядах, она видела в нем фигуру настоящего наставника. Это тебе не терапевт, которому нужно платить деньги. Этот человек не будет юлить.
Священник задумчиво посмотрел на молодую женщину. Ему заинтересовал вопрос девушки, и потому мужчина явно обдумывал то, что услышал. Она говорила о ком-то кто был важен для нее. О ком-то, из-за кого она и пришла сюда. Как всегда — душа от любви исцеляется, пусть даже через страдания.
— Бороться есть смысл всегда, — улыбнулся он. — Разве стоит опускать руки из-за трудностей? Скажи мне — эти чувства меняют тебя в лучшую сторону? Ты чувствуешь благодать любви?
— Я не уверена, — Мария чуть замялась. — Пока мне кажется, что они вытягивают из меня только гниль. Толкают на манипуляции и все прочее. Но… Возможно, я бы хотела перестать быть прежней собой, если бы он не вел себя как..
Она хотела сказать «мудак», но вовремя осеклась.
— Как баран.
И то была чистая правда — Сербская горы бы свернула, чтобы исправить свою натуру, выжечь дотла всю мерзость, облепившую ребра, лишь бы ее любил в ответ тот, кого любит она. Конечно, вряд ли это уже можно назвать любовью, но Мария всегда любила гиперболизировать свои чувства. В конце концов, она за ним сюда примчалась. На широкие жесты и большие шаги она уже была способна, а значит…
— Я бы исправилась ради него. Стала бы лучшей версией себя.
— Тогда есть шанс, что эта любовь — то, ради чего тебе стоит бороться, — отец Сергий мягко увлекает девушку пройтись с ним дальше, указывая ей обратить внимание то на ту, то на другую икону.
Темные лики святых следили за ними, тусклое золото слабо поблескивало на стенах и под куполом.
— Не печалься, дитя, Господь вразумит и его, и тебя наставит на путь. Не бойся просить Бога о милости, и милость же ты и получишь.
Наверное, из уст другого человека эти слова бы прозвучали слишком претенциозно, но в голосе священника звучали такие уверенность и мягкость, что нельзя было сомневаться в том, что он искренне верит в то, что говорит.
— Я так боюсь опять настроить себе воздушных замков, в которых нет смысла, — давно Мария не была с кем-то столь откровенна.
Она шла рядом с батюшкой, и, в какой-то степени, ее мировоззрение все же претерпевало изменения. Раньше Сербская видела в ликах святых лишь строгость и даже надменность, но со всех икон, что находились здесь, на нее взирали исключительно с сочувствием, легкими оттенками печали и.. понимаем?
— Спасибо вам за разговор, отец Сергий, — остановившись, она вновь посмотрела на священника. — Не буду врать, что уверовала, но от разговора с вами мне стало лучше. Я.. Я зайду ещё? И меня зовут Мария.
***
