сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Мирослав все играл и играл, а Филипп, который все глубже опускался в глубину своих мыслей, никак не мог отделаться от гнетущего чувства тоски. Той самой, которая никак не могла покинуть его душу, сколько бы он ни старался. Боль грызла его изнутри, подобно змеям. А потом ещё появились мысли о том, что делает Мария, и это окончательно его добило.
Почему он решил, что вправе так поступать с ней?
— Прости, я должен идти, — какая-то сила подняла его на ноги и заставила выйти из комнаты.
Ветер на улице ударил в разгоряченное лицо. До отеля было не так уж далеко, поэтому Филипп буквально бежал. Но его старания были зря. Поднявшись на этаж, он начал стучать в дверь, но ему никто не отвечал. Скорее всего девушка обиделась, и поэтому… А, может быть, она вовсе ушла?
— Мария, открой, это я!
Молчание. Под конец из соседнего номера вылезла растрепанная голова смурного гражданина.
— Ты что, фраерок, охуел?
— Извините.
Филипп отлип от двери, спустился вниз и вышел на улицу. Номер Марии, который он набрал нервным движением, тоже был нем, как христовы рыбы.
========== Глава 4. Дикий райский сад. ==========
Уйдя в церковь, Мария оставила телефон на зарядке, потому звонок Филиппа обнаружила уже постфактум. И поделом ему — пусть помаринуется эту ночь так, как мариновалась она.
На обратном пути девушка зашла в магазин и купила себе несколько бутылок пива, тут же выпив их в номере, и потому проспала почти до полудня. Обычно нечто будило ее по утрам само собой, но сегодня Сербская еле разлепила веки. Сползала в душ, высушив волосы ужасным феном в ванной гостиницы и быстро настрочила парню:
«Жду тебя в нашей беседке».
Облачившись в короткое платье-свитер, Мария подтянула повыше вязаные чулочки, обулась в грубые ботинки и, надев большую косуху, вышла на улицу. Влажный осенний ветер трепал волосы, заставляя девушку плотнее закутываться в куртку. Ночью шел дождь, и теперь земля и гравий были размыты, потонув в лужах. Шагая прямо по ним через сад, вскоре Сербская дошла до беседки. Видимо, из-за порывов ветра плющ лишился последних листьев, и теперь остался абсолютно лысым. Но обнаружила она здесь не Филиппа, а некого светловолосого юношу, рисующего на листах большого скетчбука детальный эскиз для медальона с Девой Марией.
Хмыкнув себе под нос, Сербская беспардонно вошла внутрь беседки и села рядом, заговорив:
— Выглядит очень красиво, — она кивнула на его наброски. — Учишься в этой семинарии?
— Спаси Господи, да, учусь.
Юноша поднял на девушку нежный, ласковый взгляд. В этом взгляде не было кокетства или чего-то такого, зато было много чистой любви — человека к человеку, души к душе. Так Елисей смотрел на всех — и она не стала для него исключением.
И тут же она протянула руку, чтобы пожалеть его ладонь, испачканную серым из-за грифеля карандаша.
— Мария. Прихожанка вашей церкви.
Ага, прихожанка, у которой едва жопа прикрыта.
— Очень приятно. Я видел вас, — произнёс парень. — Пусть Господь поможет вам в ваших поисках.
И, закончив это социальное взаимодействие, Елисей снова вернулся к своей работе — будто бы ничего более его не волновало сейчас. Впрочем, очень скоро он снова поглядел на Марию.
— Ты здесь в паломничестве или на послушании?
— Я здесь.. — Мария запнулась. — Типа новенькая. Надеюсь прижиться.
Она разглядывала этого парня совершенно без стеснения — миловидный, он напоминал тех самых купидончиков с картин. Интересно, тоже в монахи подастся? Хотя нельзя сказать, что Сербскую это так уж интересовало. Когда она на ком-то зафиксирована, другие особи мужского пола кажутся ей неинтересными. Как куклы Кена, у которых в штанах все гладко.
С ее Филиппом этот юноша в сравнение не пойдет.
Ее Филипп.. Ее ли он вообще?
То, что он вчера так грубо продинамил ее, разумеется, ужасно расстраивало и обижало, но то, что он позже звонил, внушало ей надежду и заставляло придумать парню тысячу оправданий. Может, что-то случилось?
Но когда Мария заметила боковым зрением движение и поняла, что к ним по дорожке движется именно Филипп, она не смогла удержаться от маленькой пакости. Вдруг девушка взяла и просто так переливисто рассмеялась, как то могло бы быть, если бы этот светловолосый семинарист, сидящий рядом, остроумно пошутил. Но он молчал и смотрел на нее, как на очень странную особу. Правда, Филипп ведь этого не знает, так что пусть думает, что хочет.
Елисей уставился на девушку в недоумении, но этого взгляда Филипп не увидел, а увидел кое-что другое, из-за чего его лицо буквально потемнело от ярости. Размашистым шагом Панфилов шел к беседке, а когда поднялся по ступенькам, глянул на Марию совершенно жестоко. На Елисея парень даже не взглянул, хотя тот приветливо кивнул ему.
— Веселитесь? — тревожно звенящий тон голоса и совершенно искаженное лицо. Филипп впервые почувствовал то, чего не чувствовал никогда — он не может держать себя в руках. И это пугало даже его самого.
— Мне нужно поработать, — робко вставил свое слово Елисей.
— Так иди — тебя никто не держит, — оборвал его Филипп, и юноша быстро собрался. Панфилов очевидно напугал его.
Мария наблюдала за сложившейся ситуацией с лицом довольной кошки, полакомившейся сметаной. Только заурчать оставалось. Новый знакомый быстро скрылся, словно и не было тут его, и девушка закинула ногу на ногу и заговорила с совершенно невозмутимой улыбкой, глядя на Филиппа снизу вверх:
— Представляешь, пришла я тебя ждать, а тут твой одногруппник. Хороший малый. Мне повезло, что кто-то разбавил мое одиночество, а то вдруг ты бы не пришел, как вчера.
В ее глазах плясали настоящие черти.
Филипп разозлился так, что даже в глазах потемнело. Ему не хотелось опускаться на скамью рядом с девушкой. Он чувствовал себя так, будто все рядом пылает от жара, который сжигал его изнутри.
— Да? — на его губах появилась ужасно неприятная ухмылка. — А что ты ещё решила?
Впервые он подумал над тем, что в гневе мог бы убить. И, скорее всего, не голыми руками, а каким-то хитроумным способом. Панфилов был из тех, кому в голову приходят совершенно разные и оттого пугающие развязки событий.
Мария поймала себя на двух равно противоположных мыслях. С одной стороны, ей было приятно, что она уязвила Филиппа. Так сказать, отыгралась за вчерашнее. Но с другой… С другой мы не должны причинять боль тем, кого любим. Иначе мы больше любим самих себя, чем этих самых людей. Так что Сербская, тяжело вздохнув, поднялась на ноги и спокойно, без яда сказала:
— Ещё я решила, что все же тебе не нужна, когда ты не пришел вчера. Я, блин, даже к вашему отцу Сергию ходила, — она усмехнулась. — Не бойся, не за тем, о чем ты подумал. Просто за наставлениями.
Девушка оторвала взгляд от лица Филиппа и посмотрела на выглядывающие из-за голых ветвей деревьев купола. Небо все такое же серое, а кресты словно все так же светятся, невзирая на погоду. Ветер шелестел в черных кронах совсем близко.
— Очень красиво у вас там. И спокойно, — она вновь посмотрела на парня, едва заметно хмурясь. — И я хочу, чтобы у нас было так же.
Слова Марии сначала покоробили его, а потом будто бы… Порадовали? Странно, Филипп, казалось, словно и разучился радоваться. Но все же эта радость была со вкусом печали — если все это будет продолжаться, он так и не исполнит свою мечту, а это было разрушающие для него. В то время как Мария получит желаемое, но будет жить рядом с несчастным человеком. Не очень радужная картина, не так ли? И виноват в этом, конечно он сам, потому что вовремя не смог остановиться. По-хорошему он уже сейчас должен отчислиться, но не может.
— У нас так…
Не будет, скажи же, ну.
— Нам будет сложно сделать так, но возможно. Наверное.
Филипп вздыхает.
— Ты ещё не передумала? У меня есть кое какие дела в городе, и мы могли бы… Зайти к тебе. Просто… Да Боже — узнать друг друга.
Он помешан на ней, но этого мало. Вдруг они совсем не подходят друг к другу, как люди?
И будто бы злости как не бывало. Хотя нервозность Филиппа пока не ушла.
Сербская улыбнулась и активно закивала.
— Да, пойдем.
Ей очень хотелось взять его за руку, но Мария вовремя осеклась, вспомнив о том, что они все ещё находятся слишком близко к его семинарии. Потому она просто повела его за собой через сад обратно к дороге, светясь гораздо солнечнее этого хмурого дня.
Ей не нужно было задавать ему уйму вопросов для того, чтобы знать, подходит он ей или нет. Она знала, что подстроится под Филиппа так, как ему будет нужно. Особенно прилежной, конечно, вряд ли станет, но очень постарается. Потому до номера девушка ведет его в молчании, но оно не кажется ей неловким. Ей достаточно просто того, что этот парень идет рядом.
Номер отеля, и правда, скудный — кровать, зеркало, столик, да и всё. Зато сама Мария уже успела здесь наследить — на столе лежали две пустые бутылки из-под пива, под столом — ещё одна. Чемодан открыт, часть вещей валяется на кровати, лифчик бесхозно висит на спинке стула.
— Сорян, я грязнуля, — смеется девушка, сгребая в охапку вещи с постели.
Откинув их кучей на пол рядом с чемоданом, она указывает Филиппу, чтобы тот сел, и продолжает щебетать:
— Тут есть чайник. Всратый, но вроде все ещё чайник. А у меня есть чай с личи и ещё какими-то фруктами. И это, — Мария указывает на конфеты на столе. Те самые, что любит парень. С мишками. — Я запомнила и купила вчера для тебя.
А себе она взяла кислый скиттлз.
Войдя и осмотревшись, парень спокойно сел в кресло, что стояло у окна. Его не смутил бардак или что-то ещё. Наоборот, он чувствовал себя даже спокойным сейчас.
— Ты запомнила? — улыбнулся он и, как мальчишка, глянул на девушку.
Сейчас его улыбка была едва ли не детской.
— Почему ты все таки приехала? — осторожно спросил Филипп, протягивая к Марии руку. — Признаюсь, я думал о тебе хуже. Наверное, не удивительно.
Сербская включила чайник и тут же отозвалась на ласковый жест Филиппа — подошла к нему, взяла за протянутую руку и уселась к нему на колени, подобрав ноги. Сжаться на нем, таком высоком, в клубочек было поразительно приятно.
— Да обо мне многие думают хуже, я привыкла, — усмехнулась Мария. — Когда я только поступила, все мои одногруппницы меня боялись, думая, что я сука и этакая фэм фаталь. Лишь спустя пару месяцев, они, пообщавшись со мной, выдохнули и сказали, что я милая.
Она посмотрела на Филиппа и тихо рассмеялась. Его лицо было так близко сейчас.
— Что, неплохая сталкерша из меня вышла? Я не могла не думать о тебе всю неделю. Срывалась на клиентах в кафе, так что отпуск у меня, можно сказать, вынужденный. Я постоянно вспоминала.. Ну, — Сербская даже смутилась. — Тебя и то, как ты на меня смотрел. Ты — самый необычный из всех, кого я встречала.
Сидеть с Марией на коленях было приятно. Очень приятно. У Филиппа не так много в жизни было тактильных радостей, и присутствие Сербской ошеломило его. Никогда ещё Филипп не ощущал себя настолько нужным кому-то. И это подкупало. Но одновременно и рождало мысли о том, а что будет, когда потребность в нем кончится? Что тогда? И не готовый к этому молодой человек уже начинал страдать. Ещё ничего не было, а страдание уже было — этого ведь всегда достаточно.
— Необычный... — проговорил он. — Знаешь, очень хочется иногда быть самым обычным. Ничего хорошего в этой необычности нет — все это от лукавого. Все для того, чтобы погубить душу, смущать. Я сейчас не о тебе…
Филипп как-то шумно вздохнул и ласково погладил девушку по щеке.
— Может быть поэтому я так и рвусь в монастырь. Просто хочу быть там, где не нужно… Можно просто быть и доживать, понимаешь? Сердце уймется.
Он вспоминал древнюю притчу о послушнице, которую родитель забрал из монастыря. Она была отправлена туда ещё ребенком, смущаемся бесом, но обитель исцелила ее. Когда же девицу насильно выдали замуж, бес снова проснулся и погубил ее, сделав самой большой душегубицей. Вот и с ним точно так же — в обитель его гнало собственное нутро. Но теперь уже поздно. Он сопротивлялся, но знал, что теперь уже поздно. Они все ещё очень пожалеют о том, когда бес проснется.
Боже, пастырь мой, молю тебя — сдержи врага дланью своею. Не дай пасть мне, рабу твоему, и наставь меня на путь спасения. Господи Иисусе Христе, спаси помилуй мя. Спаси, Господи Вседержитель мой.
— Не забивай себе голову, — вдруг дернув головой, улыбнулся Филипп. — То все… Не весело и не интересно.
Мария слушала Панфилова, тут же прильнув к его руке, стоило ему коснуться ее. Даже глаза прикрыла. Ей нравилось слышать звук его голоса.
— Не правда, мне очень интересно, — возразила она. — А что до веселья — я бы хотела разделять с тобой и грусть, и боль. Но.. Тебе не кажется, что эти губительные мысли и дальше сжирали бы тебя в монастыре, хотя при этом ты был бы лишен всего? Не хочу, чтобы это звучало эгоистично, я не ради себя тебя отговариваю.
Сербская тихо посмеялась.
— Хотя, может, и ради себя немного тоже. Знаешь, в нашу первую встречу ты спросил меня, почему я блудница, а потом ещё по боль в моей душе. Так вот — ты был прав. На все это меня толкает пустота огромных размеров. Вот здесь, — девушка коснулась своей груди. — Но я не хочу быть такой. Я хочу счастья и покоя. И ты первый, с кем я все это чувствую. Отец Сергий вчера сказал мне, что Бог для каждого из нас приготовил свой путь. Я, конечно, не сторонница веры в судьбу, но что, если?…
Мария пожала плечами.
— Думаешь, бес бы меня не оставил там?
Вполне здравое замечание. Сам Филипп не думал об этом. Он нередко думал только о том, что ему хотелось думать, а не о том, что могло бы быть в действительности. Огромная разница, между прочим.
— Это толкало меня искать покой в Боге, — задумчиво проговорил Панфилов, когда речь зашла о давних его словах. — Но сейчас мне кажется, что Господь от меня отвернулся.
Перед внутренним оком тут же возник Елисей. Сердце неприятно и часто забилось.
— А ты не думала над тем, что бы ты хотела делать теперь?
Он ведь и сам не знал, чего хотел бы.
Марию забавляло то, как по-детски непосредственно парень говорил о бесах, но теперь уже в куда более добром ключе. Она потрепала его по волосам и ответила:
— У тебя прямо под боком такой шикарный настоятель в храме, а ты погружаешься в тяжкие думы сам. А чего хочу я? — вновь горьковатая усмешка. — Любить тебя. Пока больше ничего не хочу.
Эти слова так легко слетели с ее губ, но Марии не было страшно это говорить. Волнительно до ускоренного сердцебиения, но впервые не страшно. Напротив — признать свои чувства для нее стало неким успокоением. Пожалуй, надо будет и самой снова поговорить с батюшкой.
Вся дерзость Филиппа, все его раздражение куда-то делось — иссякло. Пусть даже для того, чтобы набраться снова. Но пока молодой человек ощущал себя спокойным — жалкая, жалкая ложь самому себе. Тебя обманывать не надо — ты сам обманываться рад.
— Думаешь, у нас получится? Или это что-то как в глупом анекдоте про монастырь или попа?
Панфилов попытался рассмеяться, но смех его вышел жалким и грустным. Он обнял крепче девушку, усадил на своих коленях поудобнее. Сейчас присутствие Марии дарило странное удовольствие — далекое от сексуального. Просто на душе стало внезапно тепло.
Обман, обман, все обман.
— Я умру, если будет иначе, — отчего-то вдруг зашептала Сербская, смотря на Филиппа взглядом умиротворенным, но полным обожания.
Она не лукавила и не пыталась манипулировать. В кои-то веки. Она просто говорила то, что чувствует. Мария ведь и впрямь воспринимает его, как нечто божественное, сошедшее на нее. Как свой последний шанс. Ненормальная.
***
Отец Сергий, тепло пораженный успехами Елисея, позволил юноше воспользоваться своими ключами от храма, зная, как он вдохновлен внутренней обстановкой. Заодно Воскресенский должен был закрыть церковь на ночь, но сначала он хотел подумать среди наивысших красот. Сейчас он занимался тем, что писал седьмую печать, и Елисею нужно было раствориться в вере, как никогда. Он как раз стоял, держа руки за спиной, и рассматривал потрясающе расписанные потолки, когда вдруг услышал шум со стороны входа. Сначала парень решил, что это батюшка, но, обернувшись, рассмотрел во тьме сразу три фигуры — и ни одна из них не была похожа на порядочного человека, отчего-то Елисей почувствовал это моментально.
Ах, как хорошо, что он стоял за опорной колонной!
Сердце дробно заколотилось от страха — что он, робкий и хилый юноша, может сделать против этих людей? Он не сумеет даже тихо прошмыгнуть мимо них, и телефона у него с собой тоже нет. Ощущая, как паника подступает к горлу, Воскресенский попятился назад и почти заполз в служебный коридор, где скрылся в одном из подсобных помещений. Бежать сразу нельзя — заметят!
Но он обязан, обязан предупредить отца Сергия! Милостивый Господь, здесь должен быть стационарный телефон!
Тем временем…
