сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Теперь сверху она, понимая, что сейчас стоит вести процесс самой. Дико хочется курить, но ее чертова электронка так же разряжена, как и телефон. Но, конечно, Мария не станет отвлекаться ради этого. Ей так нужно тепло Филиппа. Мария слегка прикусывает его нижнюю губу, параллельно расстёгивая пуговицы на его рубашке. Как же она ненавидит пуговицы! Пальцы путаются в них и отчего-то подрагивают. Он нужен ей весь и прямо сейчас. Наконец-то разобравшись с рубашкой, Мария притягивает парня к себе, чтобы снять ту окончательно. У него очень худощавое телосложение, но отнюдь не угловатое. Ей нравится — он очень изящен.
И тогда ее руки тянутся к ширинке его брюк — с ней разобраться уже куда проще. Помогая ему избавиться от них, Сербская ощущает в себе все больше нетерпеливости. Но знает, что с девственником нужно не переусердствовать, чтобы все не закончилось слишком быстро.
— Помоги мне, — просит она, поворачиваясь к Филиппу спиной, имея в виду молнию боди.
Его пальцы подрагивают, когда он впивается в язычок молнии. Будто бы на него нашло какое-то затмение — иначе не скажешь. Не озарение, а что-то противоположное. Разумеется, противоположное — иначе и быть не может. Только под властью сил зла он мог согласиться на такое, даже не думая над тем, что для него означает подобное — падение и вечные муки, а для нее — всего лишь эпизод. Один лишь эпизод в цветастой карьере соблазнительницы. Но сейчас юноша об этом не думал. Он вообще ни о чем не думал — настолько удовольствие затмило ему разум.
Когда она снова повернулась к нему, Филипп положил руки ей на грудь, а чуть позже спустился к животу. Ему нравилось смотреть на ее тело, но ещё больше — трогать. Ещё и ещё.
— Пожалуйста, — взмолился он, буквально шепча желаемое. А чего он хочет, собственно? Неизведанного.
И ей, в свою очередь, нравятся его прикосновения. Мария всегда была очень чувствительной и тактильной, так что ее дыхание чуть сбивается, когда его пальцы задевают ее соски. Ей нравится также и видеть, и ощущать его желание. Она пробегается самыми кончиками пальцев вдоль его плоти, довольно ухмыляясь, когда слышит его мольбу, обращенную к ней. Но и «передерживать» и слишком долго дразнить его тоже не стоит. Так, на всякий случай. Хотя сначала..
— Коснись меня, — просит девушка, укладываясь рядом с ним на подушки. — Давай, смелее. Ниже.
Сербская направляет его, но даже больше не для собственного удовольствия, хоть без этого, безусловно, никуда, но и для того, чтобы показать Филиппу, что это такое — быть с женщиной. Сейчас она даже не думала о том, что затягивает чистого молодого человека к себе на самое дно. Она просто хотела, чтобы он помнил ее. Запомнил навсегда.
— Я не знаю как, — почти панически заявляет он, глядя на девушку в огромному смущении.
Но постепенно напряжение спадает. Филипп касается ее кончиками пальцев, двигаясь мягко, а затем — настойчиво, понимая, что девушке приятно от его прикосновений. Очень приятно. И это вдохновляет его. Сначала на то, чтобы продолжить самому, а потом и попросить.
— Я тоже хочу.
Он хочет, о, он очень хочет. Его желание огромно. Сродни боли и неистовства. Ему хочется продолжения и развязки, ибо все это становится слишком мучительным.
— Пожалуйста.
С ее губ срываются хрипловатые стоны. Марии и не нужно, чтобы он был каким-то умельцем — признаться, она терпеть не может тех мужчин, что из себя таких корчат. Ей куда важнее чувственность. А это Филипп ей дает. Много дает, так, что Сербская растворяется в ощущениях, едва не дойдя до пика — хорошо, что парень останавливается сам.
— Тоже хочешь? — усмехается девушка. — Хорошо. Но ты сам попросил.
Предупредив этого сына Божьего, что сейчас был перед ней натуральным Адамом, поддавшимся искушению, она с ухмылкой сползает ниже. Пару раз касается его дразняще пальцами, а затем и кончиком языка. Нужно следить за дыханием Филиппа, потому что Мария не готова останавливаться слишком рано, как бы строго на них не взирали лики с икон. Здесь сегодня и сейчас — царство похоти и падения.
Мария знает, что и как можно делать. Помогая себе одной рукой, она двигается плавно, не позволяя процессу ускориться, а второй рукой водит по его животу, слегка царапая кожу заостренными ноготками. О, он должен запомнить эту ночь. Он должен прочувствовать этот момент. Но тормозит Сербская довольно скоро — они ещё не дошли до самого важного.
— Тише, тише, — ухмыляется она.
И все для того, чтобы в следующий момент устроиться на нем сверху и начать плавно двигаться.
С его губ срывается протяжный, едва ли не звериный стон. Филипп никогда не чувствовал себя так — телесное удовольствие было ему незнакомо, неведомо. Он никогда не понимал, зачем нужен тот самый грех, из-за которого многих юношей заставляют спать, кладя руки на одеяло. Не понимал и не желал понимать. А сейчас… На него вдруг обрушился грех во всей его чистоте и первозданности. И это было, конечно же, ужасно. Ничего страшнее этого Филипп никогда не видел. И никогда не чувствовал.
Но эта боль души была так сладостна и бесстыдна, что Панфилов буквально сорвался. Он мчался навстречу своим ощущениям и никак не мог совладать с ними. Снова и снова, вновь и вновь. Пока, наконец, девушка не уселась на него сверху.
Филипп вздрогнул всем телом, когда она начала двигаться, с удивлением чувствуя, что его тело двигается в ответ. Оно словно зажило своей жизнью — отличной от той, к которой он привык.
— Нет, — вырвался из его горла хрип, после того, как Филипп, содрогнувшись всем телом, принял на себя волну наслаждения.
Оказавшись в объятиях Филиппа, Сербская ощутила странную и совершенно объяснимую благодать. Наверное, так себя чувствуют люди, которых любят. Захотелось никогда не отлипать, так и лежать — кожей к коже.
Девушка и сама успела дойти до пика практически в один момент с ним — можно ли считать то знаком свыше, хах? И теперь она тяжело дышала на его груди, заодно порадовавшись тому, что принимает противозачаточные. Хотя, наверное, к экстренной контрацепции прибегнуть тоже стоит. Просто на всякий случай.
— Знаешь, — вдруг выдыхает Мария, водя кончиком ноготка по плечу парня. — Ты очень хороший.
В отличие от меня.
Но Филипп точно не спас эту заблудшую душу, а лишь запутал и смутил ещё сильнее. Ведь теперь Мария знала, что хочет, чтобы это повторилось.
Тяжело дыша, он вдруг обхватил Марию руками, и крепко прижал к себе.
Комментарий к Глава 1. Все начинается с падения.
* трек ATL — Череп х Кости
========== Глава 2. Если долго вглядываться в бездну. ==========
Он все ещё дрожал. Сначала эта дрожь была мелкой, затем перешла в крупную и снова обратно. К горлу подступил ком. Филипп чувствовал себя так, будто бы его выставили за дверь родного дома, и теперь он один, совершенно один на свете. Захотелось плакать. Холод сковал его тело. Губы парня предательски задрожали. Так вели себя юные девушки, которых только-только обесчестил соблазнитель.
Но Панфилов не пытался оттолкнуть девушку или что-то такое. Нет, в этой ситуации он не винил Марию. Это ведь он — пал, а не она. Он мог бы не поддаваться, но поддался и теперь обречен на вечные муки совести. Вечные страдания.
— Нет, нет, совсем нет, — со слезами в голосе проговорил Филипп, и ласково погладил девушку по щеке.
Он повернулся на бок, и снова прижал Марию к себе. Будто бы в мире сейчас не существовало человека ближе. Впрочем, так оно и было, пусть даже она и была всему виной.
— И что теперь?
На самом деле, Сербской даже стало стыдно. Она сделала что-то настолько ужасное, что этот парень аж реветь собрался? Или он настолько религиозный фанатик, что уже сошел с ума?
Тем не менее, ей было приятно то, как он прижимает ее к себе. В голову даже приходила мысль о том, что они могли бы теперь…
— Ну.. — Мария замялась и пожала плечами. — А разве вашим запрещено быть с кем-то? Попы же вроде даже женятся. Я, конечно, не о том, но чего ты так сокрушаешься? Вон, моя тезка, Магдалина, вообще по мужикам скакала, а прощение получила.
Это — единственный пример, который она знала.
Хорошо у нее получается утешать, ничего не скажешь. Но все же девушка сейчас чувствовала себя неуютно и даже слегка оскорбленно. Ну то есть… Разве это приятно, когда кто-то после секса с тобой так реагирует? Но вместе с тем в ней крепла некая уверенность в том, что ей суждено быть возле Филиппа. Видимо, она тоже сумасшедшая.
Но разве обнимал ее так кто-то до? Ответ очевиден. Оттуда и брало корни чувство, словно она и сама сегодня лишилась невинности. Или, наоборот, приобрела.
— Я хочу… Хотел уйти в монастырь, чтобы потом служить во имя Господа. И… Возможно, пойти дальше. Мне нельзя жениться.
На самом деле речь шла не только об этом. Филипп понимал, что он не устоял перед грехом — осознание этого было куда страшнее, чем сам факт секса. Значит, Дьявол куда сильнее, нежели чем он думал. А он слаб. Ужасно слаб и ничтожен перед ним. И, конечно же, не стоит милости Его.
Истерика начала плавно сходить на нет. Но действительность была куда страшнее. Куда страшнее мифических размышлений о грехе.
— Я спросил не об этом. А о том, что будет с нами?
Хотел ли он, чтобы она осталась? Это было невозможно по понятным причинам, но оставаться одному во тьме Панфилов не мог найти сил. Проклятый слабак!
Марии захотелось порасспрашивать дальше — а разве в монастырь могут идти лишь девственники и никак иначе? Она была не слишком осведомлена в этой теме. Но его последний вопрос выбил ее из колеи, следом выбивая и все предыдущие мысли из головы. Монастыри? Какие монастыри?
— Ну… А ты бы чего хотел? — с некой опаской спросила Сербская.
Если он такой фанатик, то какая к черту разница? Мария не собирается обманываться и строить планы, вкладываться в отношения, если у них нет никакого будущего. Ей было хорошо сейчас лежать рядом с ним. Настолько, что даже не слишком хотелось уезжать в свою пусть неубранную, но гораздо более уютную квартиру. Возможно, это чувство пройдёт с наступлением утра. А возможно, что и нет.
Девушка окинула его взглядом под светом желтого уличного фонаря, что струился из окна. Там уже падали почти полноценные хлопья снега и таяли, едва коснувшись земли и асфальта, а здесь.. Здесь было жарко. Их тела были по-прежнему прижаты друг к другу, и Сербская даже могла почувствовать, как их сердца бьются в одном ритме. В унисон.
— Не, ну если ты хочешь, я свалю, — то был уже не блеф, ибо ей нужно знать здесь и сейчас, стоит вообще рыпаться или нет.
— Нет, я не хочу, чтобы ты уходила.
На самом деле, он сам не знал чего хочет. Откровенно говоря — ничего. Сейчас ему хотелось провалиться сквозь землю. Все его мечты, все фантазии о будущей счастливой жизни во Христе, все то, что он строил в своей голове — все рухнуло из-за его слабости. Филипп понимал, что он желает только одного — или быть лучшем на своем поприще, или никаким. А тут ему словно дали с ноги пот дых. И за что? Почему? Потому, что Всевышний решил испытать его, а он этого испытания не выдержал.
Филипп повернулся и случайно задел рукой тумбочку. Молитвенник шлепнулся на пол. На его страницах было много дыр и пятен — следы пальцев и бессонных ночей в молитвах. Но Панфилов не стал поднимать его. К чему? Сейчас он вряд ли достоин этого.
— Я не знаю. Мне просто страшно оставаться одному, понимаешь? И я словно чувствую, словно ощущаю, понимаешь… Что я не хочу тебя отпускать, хотя должен. Словно я привязан к тебе.
Путы лукавого, вот что это такое.
Мария не стала привычно усмехаться, как-то злорадно улыбаться, хотя в обычном состоянии вполне могла бы. Может быть, сие наваждение и пройдёт с утра, но сейчас, в ночи, она просто уставилась на Филиппа во все глаза. Лежала и всё смотрели на отблески фонарного света на его лице.
— Я тебя не оставлю, — на выдохе бормочет Сербская, едва парень заканчивает предложение.
Со стороны можно предположить, что она — простая распутная и несерьезная девица, не настроенная на настоящие отношения. Но на самом деле это было не так. Только этого она и искала, но, так как не могла найти, подавалась во все, во что могла — вечеринки, странное и саморазрушающее поведение, даже наркотики пробовала. Но ничто так и не принесло ей утешения. Может ли принести его этот странный парень?
Если, конечно, не решит, что Боженька ему дороже. Тьфу.
— Я не понимаю, что со мной происходит, — прошептал Филипп, глядя на девушку. В свете фонаря ее волосы казались почти темными, хотя на свету сияли неестественной синевой. Она походила на существо из другого мира. И это неприятно задевало его сознание. Будто бы, действительно, из ада вышла.
По щекам молодого человека снова поползли слезы. Почему он все же сделал это? Почему предал Господа? Неужели в нем так мало любви к нему? И снова дрожь сотрясла тело.
— Обними меня, пожалуйста, — прошептал Филипп, протягивая к девушке руки.
Она сказала, что не покинет его — эта мысль была сейчас спасительной.
Вот теперь ей уже захотелось ответить: «ты просто вырос, такое рано или поздно случается». Но она все равно не стала этого говорить, хоть ей и были совершенно чужды его душевные терзания. Подумаешь — потрахался. Но надо быть человечнее, если хочешь чего-то от человека, да? Вот и Мария так решила.
— Конечно, иди сюда, — сейчас Сербская почти сюсюкалась с ним.
Подтянула одеяло, прижала парня к себе, умещая его голову у себя на груди, и принялась гладить его по голове, слегка потрепывая волосы. Она укутала и себя, и его, наслаждаясь подобной близостью, хоть в глубине души и понимала, что объятия сейчас, скорее всего, ему нужны не ее, а кого-то, кого вообще не существует.
***
Проснуться не у себя дома было совсем не странно — вполне обычное явление для Сербской. Куда удивительнее было обнаружить себя в чьих-то руках. Всю ночь Филипп прижимал ее к себе, отчего девушка даже сквозь сон расплывалась в улыбке. Солнце уже потихоньку поднималось, ночной снег растаял, но погода все равно обещала быть пасмурной. Мария уставилась на лицо ещё спящего парня. Она не испытывала никаких смущений из-за случившегося секса — с чего бы вдруг? Смущена она, скорее, была из-за своих метаний и обещаний накануне.
Молитвенник все ещё валялся на полу, прямо рядом с ее красным боди. И смех, и грех.
Девушка коснулась щеки Филиппа, аккуратно помацав.
— Просыпайся. Напоминаю, что сегодня воскресенье, у вас разве нет чего-то типа… э-э, службы?
Было бы совсем неудобно ещё и это ему изгадить.
— А мне на работу к вечерней смене, так что надо бы в Москву.
Ему снился не самый приятный сон. Влажные джунгли, вязкая зелень, в которой будто все тонет, и странные звуки — не то птичьи трели, не то подвывания мелких зверей. Он бродит среди всего этого в полном одиночестве, не понимая, что происходит, и как он здесь очутился. Под его ногами змеи, которые обвиваются вокруг щиколоток в молчаливом приветствии. Его словно здесь ждали, но кто и зачем — он не понимает. Пока не понимает. Но в глубине души знает кто.
Сон настолько тяжел, что Филипп пробуждается сам — только бы не смотреть продолжение дальше. Сердце глухо бьется. Рядом лежит Мария. Тяжесть на сердце становится невыносимой. Он глядит сейчас на Марию хмуро, из-за чего его профиль кажется хищным — нос, что птичий клюв и брови вразлет.
— Тебе лучше уйти, — сухо говорит Панфилов. Ночью Филипп цеплялся за эту девушку, а теперь… Ему слишком больно сознавать то, что по непонятной причине начинает к ней привязываться.
***
На занятия он приходит хмурым и даже пропускает тот момент, когда отец Сергий объявляет, что к ним пришел новенький. Панфилову нет до этого дела — страсти гнетут его душу.
Корпус семинарии расположен в старинном особняке — прямо напротив церковь Усекновения головы Иоанна Предтечи, а рядом — парк, куда может пройти любой желающий. Обычно Филипп туда не ходит, но сегодня вдруг обнаруживает себя гуляющим по дорожкам. Ему впервые в жизни плохо и грустно. Очень грустно. Будто бы вчера ночью случилось то, что сожрало его изнутри. Совершенно внезапно он вышел к беседке, где сидел новенький и что-то рисовал. И не холодно ему? Филипп поднялся к нему, думая, что разговор его отвлечет.
— Очень приятно, меня зовут Елисей, — представился юноша на приветствие Панфилова. У него были невинные глаза и нежная улыбка.
— Что ты рисуешь?
— Эскизы к иконе.
— Можно посмотреть?
В другое время Филипп бы восхитился, но сегодня, при первом взгляде на эскизы, его пронзила жуткая зависть. Линии были безупречны, как и стиль. Елисей был мастером своего дела — как жаль.
— Очень… мило.
