сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Разбивая мерзкий стереотип о том, что все красотки любят говорить о себе, она, напротив, этого избегала. Мария не считала себя слишком незаурядной, но и скромницей не была. Но больше всего она не любила касаться темы своей учебы. Потому ловко перевела тему, заворачивая за Филиппом в кухонный дверной проем.
— Почему ты решил посвятить себя Богу?
Сейчас Сербская спрашивала это без издевки совершенно. Хоть, возможно, и преследовала свои небольшие низменные интересы.
Панфилов редко принимал гостей. Можно сказать — не принимал их вовсе. У него было мало друзей в семинарии, а вне ее и вовсе не было. Но с ним хотели общаться, правда, только потому, что он был в числе первых учеников. И в местах близких к Богу было полно карьеристов. Вот только сам Филипп таковым был лишь отчасти. Экзальтированный, он верил в собственное предназначение, и желал прикоснуться к божественной благодати.
Вместе с Марией они пошли на кухню — узкую и полупустую. Филипп поставил чайник и достал чай в пакетиках. На столе появились две кружки и конфеты в вазочке. Панфилов любил конфеты и позволял себе этот грех, но лишь тогда, когда не было постов.
— Потому что я считаю Господа основой всего сущего. Потому что хочу, чтобы через меня Господь говорил с людьми и нес спасение в этот мир.
Филипп разлил чай по кружкам.
— А почему ты блудница?
Сербская уже подносила кружку к губам, когда услышала этот вопрос, и едва не поперхнулась, рассмеявшись.
— Тогда ты можешь считать, что через меня говорит Дьявол, — ее это откровенно забавляло. — Может, избавишь меня от беса? В православии же есть обряды изгнания, ага?
А что — был бы очень интересный экспириенс.
— Я буду вскрикивать, а ты орудовать своим распятием. Ты же знаешь, что слишком красив для попа, верно?
Мария продолжала посмеиваться, глядя на выражение лица Филиппа. Когда-нибудь она попадёт в ад.
Панфилов еле донес кружку до рта. То, что говорила эта девушка было ужасно. По правде сказать, он давно не слышал подобного богохульства. Семинаристы сами любят сугубо богословские шутки, и многие из них на грани фола, но одно дело шутки, в совсем другое — богохульство. За такое можно получить вечное проклятие.
— Твои речи выдают глубокую душевную рану, — осторожно начал он. — Без нее никто не станет поносить святое.
Он вздохнул и поставил кружку на стол. В уголках его глаз собрались слезы. Ему стало жаль Марию.
— Горе заставляет тебя быть такой, а не радость. Что же такое случилось? Почему душа твоя неспокойна и смущена?
Сербская закатила глаза. К такому, видимо, и не подступишься. Угораздило же ее оказаться дома у парня, с которым ни пошутишь, ни переспишь. С одной стороны — и хорошо, можно не переживать за свою безопасность. Но с другой… обидно вообще-то.
Но хуже всего то, что частично его слова отозвались в ней. Ее душа, и правда, была похожа на истерзанный и частично протухший кусок мяса. Но Мария здесь не за исповедью. Она просто попросила помощи, но далеко не духовной, и теперь ее такой поворот в разговоре даже немного разозлил. Девушка поднялась на ноги, решив блефовать, потому что теперь Филипп казался ей некой непокоренной вершиной.
— Небось ещё и девственник, — пробормотала она себе под нос, но так, чтобы парень ее слышал. — Спокойной ночи.
И она пошла (или лишь сделала вид) обратно в комнату, надеясь, что он ее остановит. А даже если нет — будет повод свалить побыстрее.
Филипп был преисполнен сочувствия к всему живому. Он действительно, от всей души верил в Бога, хотя и намеревался построить карьеру в церкви. Тем не менее, Панфилов был далек от стяжательства. Над такими, как он, нередко смеются даже в самой церкви, но над Филиппом не смеялись. Он казался лучшим во всем. Его ставили в пример. Казалось бы — вот повод возгордиться, но нет. Никакой гордости или чего-то подобного, не было. Лишь порыв, но порыв мог довести и до греха.
Однако пока Филипп об этом не думал.
— Постой, — встрепенулся он, когда Мария встала. — Не нужно. Прости меня. Я не хотел тебя обидеть.
Он протянул руку, коснулся запястья девушки.
— Мне бы хотелось, чтобы ты осталась. Ты не допила свой чай. Мы можем поговорить про… Другое. Если захочешь.
Манипуляция сработала — Сербская довольна. И чего ей так всралась эта идея? Нет, отнюдь не потому, что Мария привыкла получать все, что хочет. Напротив — те, кого реально хотела она, обычно никогда не хотели ее. И это ранило, это доводило до фанатизма, до натуральной одержимости. Ведь почему ей иначе понадобилось бросить учёбу? Влюбилась не в того, кого надо. Мария то и дело ломала свою жизнь в щепки ради тех, кому это даже не было нужно. Из раза в раз.
Так что теперь она чуть хмуро посмотрела на Филиппа и, действительно, села обратно. Но запал на подкаты немного подрастеряла, отчего-то расстроившись. Не девушка, а ходячие эмоциональные качели.
Теперь Мария вздохнула, взяла одну из конфет, развернула фантик, но есть не стала. Просто уставилась на сладость в своих пальцах.
— Ты знаешь, я думаю, все в мире далеко не черное и белое, — неожиданно сказала она. — Люди любят судить лишь потому, что видят глазами, но не умеют чувствовать сердцем. Так им проще. А потом они злятся, что их не могут разглядеть в ответ.
И к чему эти ночные философствования?
— Такова людская природа, — ответил Филипп, — Но… К сожалению, человек слишком верит в свои силы, напрочь забывая о том, что есть Господь. Тот, что может взять его за руку и повести за собой. Ты бы отринула руку Всевышнего, если бы он потянулся к тебе?
Вот его руку она не оттолкнула, означает ли это, что не все потеряно? Может быть, и нет. Невзирая на то, что Панфилов собрался врачевать души человеческие, он был плохо осведомлен в том, что творится в сердце человеческом.
— У меня есть свои причины не доверять Богу, — ответила девушка, чуть поморщившись. — Но об этом как-нибудь потом.
Скорее всего, это «потом» не настанет, но и ей же лучше. Мария просто пыталась соскочить с темы.
— Расскажи о себе, — просит Филипп. — Где ты работаешь, учишься?
В конце концов — он тоже способен к нормальному диалогу.
И все же ей неприятно говорить о себе, потому что Сербская считает и чувствует себя самой большой неудачницей на свете.
— Не один ты собрался помогать людям, — Мария горько усмехнулась, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Я клинический психолог. Вернее, должна была им стать, а теперь простая официантка. Вот тебе и насмешка Всевышнего. Потеряла дело всей своей жизни ради… неважно. Вот такая вот я.
Люди нередко разочаровывались в своей жизни, если не могли достичь желаемого. Сам Филипп тоже, наверное, испытал бы подобное, если бы потерял мечту всей своей жизни. Но ему повезло — Бог шел с ним рука об руку, а вот Марию подхватил сам Дьявол. И это было уже совсем другое дело. Враг рода человеческого едва ли не взнуздал эту девушку, но проиграл, как всегда проигрывал, ибо Бог всегда готов протянуть руку помощи даже самой заблудшей овце.
— Если ты откроешься перед Всевышним, то он поможет найти тебе правильный путь.
Она всегда злилась, когда приходилось это обсуждать. Стыдилась самой себя. А ведь вначале Сербская была очень перспективной студенткой, обожала ходить на практику. Эта учёба была для нее светом в окошке. Но она никого не винит в этой потере. Никого, кроме самой себя. Потому, чтобы не впасть в отчаяние прямо перед новым знакомым, она вновь переключает режим. Подается вперед, упираясь локтями в колени — здесь, в пространстве небольшой узкой кухни, они теперь очень близко друг к другу.
— Ты бы хотел меня поцеловать?
Как просто прикидываться озабоченной дурой, чтобы скрыть внутренние терзания.
Ему эти мысли о пути всегда помогали двигаться вперед. Всегда. Бог вел его по узкому мостику над рекой и Филиппу даже в голову не приходила мысль, о том, что тот может его подвести. Но когда девушка, наклонившись к нему, заговорила о поцелуе, Панфилов невольно вздрогнул.
— Если бы был свободен от обязательств — то да.
А что он мог ещё сказать? Ведь Мария виделась ему очень красивой. И даже мысль о поцелуе родила в нем странную тяжесть в груди.
— Зачем тебе это?
Сербская долго молчит, подбирая нужные слова, нужные рычаги. Если она уже настроилась, то ничто не сможет отобрать у нее этот самый настрой. По крайней мере — сейчас, а не как было до сих пор.
— А может ли быть такое, что он уже указывает мне правильный путь? — Мария говорит это вкрадчиво, но не развратно, опасаясь спугнуть момент. — Может, я вижу его сейчас перед собой? Может, служитель Господень исцелит мою боль своим прикосновением. Одним, коротким. Большего не прошу.
На самом деле, она ни разу не верила в то, что говорила. Просто высказывала то, что, как она надеялась, хотел услышать Филипп из ее уст. Все, чтобы получить желаемое. Мария умела быть изворотливой. И умела фиксироваться так, как не умел больше никто из ее окружения. И этому парню очень повезет, если все ограничится одним вечером и одним поцелуем, ведь Сербская — черная вдова. И даже сейчас она почти незаметно придвинулась ещё поближе — так, чтобы их лица разделял всего жалкий десяток сантиметров, чтобы он мог почти почувствовать ее дыхание. Так, чтобы не смог сказать «нет». Такая увлекательная игра с фатальным исходом.
Самым правильным решением было бы выгнать ее и, помолившись, лечь спать. Но Филипп почему-то не мог этого сделать. Нечто удерживало его от весьма необдуманного шага, словно держало за руку и никоим образом не давало вырвать пальцы из цепких клешней. Может быть, то и есть самое настоящее искушение? Самая настоящая слабость?
— Не нужно.
Но Панфилов не отшатывается и все сидит, неловко согнувшись вперед. Пожалуйста, не нужно. Но сейчас его достаточно подтолкнуть, чтобы он повел себя опрометчиво.
Неосознанно Филипп качнулся вперед и его губы коснулись губ Марии. Лицо его исказила странная судорога, почти мучительная, но контакта Панфилов не разорвал. Будто бы застыл, что лотова жена.
Когда Мария получает желаемое, сердце ее начинает трепетать, как мотылёк, пойманный в банку. Ей чертовски нравятся их роли — богомолец и искусительница. Отчего-то глубоко внутри она ощущает собственное падение, ощущает себя плохим человеком, но все это замыливается пьянящим чувством взаимности. Ей просто так нужно, чтобы кто-то любил ее хотя бы на один вечер. А этот парень явно мог дать ей то, чего не дал бы тот же Кирилл, останься она на вечеринке. Искренность, ощущение собственной исключительности. Чтобы она была не телом, а душой, пусть и слишком низко падшей.
Аккуратно, стараясь не слишком напирать, девушка замедляется. Отвечает на такой нужный ей поцелуй почти ласково, начиная потихоньку перехватывать инициативу. Ее пальцы касаются его лица самыми кончиками, без лишней грубости. Она водит ими вдоль его скул, надеясь расслабить, довести до мурашек. В Марии и самой рождается некий трепет из-за происходящего — ей ещё не приходилось быть с кем-то столь запретно бережной.
— Мы не делаем ничего плохого, — шепчет она Филиппу в губы, не открывая глаз, а затем вновь приникает к нему.
Это, пожалуй, самое странное, что она делала — а делала она много странных вещей. Не разрывая поцелуя, Мария плавно приподнимается со стула и переползает к парню на колени, зажимая его с двух сторон своими ногами. Ее губы скользят к его шее. Хочется, чтобы ловушка захлопнулась. Если он, конечно, сейчас не выставит ее вон — отчего-то Сербской кажется, что это разобьет ей сердце.
Она права — он никогда не целовался, никогда не был с женщиной. Да ему этого было и не нужно. Искушение этого рода никогда не касалось его. Потому что все помыслы Филиппа были обращены к Господу. И только к нему. Девушки отходили на второй, даже третий план. Панфилов и не думал становиться простым священником — его привлекало черное духовенство и карьера в церкви.
По несчастью, сейчас он впервые ощутил что-то, что могло пошатнуть хотя бы его телесный стоицизм, а этого было уже достаточно для такого, как он.
— Нет, — выдохнул он куда-то в губы Марии, когда девушка начала проявлять инициативу.
Она была настолько проворной и быстрой, что уже оказалась на его коленях, почти оплетя своим телом, а затем… Затем его губы сами стали отвечать на ее поцелуи, а руки блуждать по ее телу. Филипп был очень неловок, но в нем пробуждалась настойчивость. И она пугала его самого сильнее, чем все происходящее. В нем пробуждался голодный и хладный гад.
Ей понравилось ощущать его руки на своем теле, но не понравилось слышать даже слабейшее «нет». Не насилует же она его в конце концов. Нужно подтолкнуть его к «да», а значит — снова блефовать и манипулировать, в чем Мария была уже слишком искусна. В следующее же мгновение она уже отстегивает свой черный плащ — цепи с крестами с грохотом опадают на пол, оставляя девушку в красном кружевном боди. Не умела она по-человечески одеваться на праздники.
Теперь она чуть отстраняется, чтобы посмотреть Филиппу в глаза. Зрачки у обоих расширились, дыхание участилось.
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — выдыхает Сербская, пряча за своим томным тоном ломкость.
Она смотрит на него, на разводы от своей смазанной красной помады и думает, что никогда не видела картины прекраснее. Ее пальцы все ещё сжимают его плечи, но хватка становится все слабее и слабее — как знак того, что она готова сдаться.
Ощущать себя рядом с кем-то было удивительным опытом. Так близко к себе Филипп ещё никогда никого не подпускал. Тем более женщин. Это раздражало и одновременно невыносимо притягивало. Чем? Сладостью запретного плода. Вот так Панфилов это ощущал. А ещё — он был удивительно наивным человеком, который не понимал, что с ним происходит, и, главное, как с этим совладать. То, что было знакомо любой школьнице, для него было тайной за семью печатями.
— Зачем? Куда? — непонимающе шепчет он.
Филипп сжал ее чуть крепче и прижал к себе. Это было совершенно неожиданно для него, но почему бы и нет? Искушение взяло над ним верх именно совершенно неожиданно. И это оказалось весьма приятно.
— Давай продолжим.
Это будто бы говорит не он. И думает.
Внутри разливается непонятное девушке тепло — она всегда так легко влюбляется. Особенно в тех, кто может сулить ей проблемы. Этот парень явно мог их принести со своей абсолютной верой и желанием подарить себя Богу — а Мария не хочет, чтобы между ними вставал какой-то там Бог. Как хорошо, что сейчас его с ними нет.
— Я рада это слышать, — Сербская говорит это без задней мысли и с вполне себе искренней улыбкой, после чего впивается в его губы новым, уже куда более требовательным поцелуем, зарываясь пальцами в его волосы.
Она прижимается к нему всем телом, словно Филипп вот-вот куда-то испарится, оставляя ее в этой хило обставленной квартире наедине с пугающим иконостасом в соседней комнате. Принимается нетерпеливо ерзать у него на коленях, неосознанно приходит в движение. Срывает с себя монашеский головной убор, позволяя сросшим синеватым волосам рассыпаться по плечам. Поцелуи кружат голову, заставляют что-то в груди грузно сдавливаться. Для пущего эффекта Мария проводит языком вдоль линии челюсти Филиппа, все ожидая, когда же у того совсем снесет крышу. Она оплетает его тело ногами и просит:
— Отнеси меня в комнату.
Сербская же, напротив, часто подпускала к себе мужчин так близко. Но физически, а не духовно. Не духовно. Это уж точно.
То, что происходит — невыносимо. Слишком больно для того, чтобы быть правдой. Тем не менее, Филипп поддается тому, что с ним происходит. Не может не поддаваться. Сердце стучит, как сумасшедшее, когда Филипп вдруг понимает, что ему очень приятно чувствовать вкус ее губ на своих губах, ощущать запах волос и того, как духи смешиваются с естественным духом ее кожи. Девушка слишком хороша — это даже раздражает. Очень сильно раздражает. Но остановиться трудно. В случае Филиппа — невозможно.
Девушку он подхватывает на руки почти сражу же, как только она говорит об этом. Несёт ее в свою скудную спальню и тут же роняет на кровать. У него не хватает духа раздеться самому. Он медлит, ожидая непонятно чего. Но чего же? Он сам пока не знает. Невинный во всех смыслах, он даже не до конца понимает, что делать. Просто тычется, как слепой котенок, покрывая поцелуями лицо и шею Марии.
Теперь ее вещи буквально разбросаны по его квартире — ботфорты в прихожей, плащ и головной убор на кухне. Сербской даже нравится то, что она прекрасно видит, что молодой человек неопытен. Так словно лучше ощущается его желание. Нет, она не думает об этом, как будто она его сломила, или как будто он пал к ее ногам. Ей просто нравится происходящее. Нравится тепло его тела и неумелые ласки.
— Иди сюда, — вновь шепчет девушка, притягивая его за шею ближе к себе, чтобы затем перевернуть на спину.
