Текст книги "Закон Океанов (СИ)"

Автор книги: Ракшас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Но это было. Он видел.

И он понял – наконец понял – что те существа на Рай-нел... они сдерживались. Они могли бы уничтожить экспедицию за минуты. Вместо этого – позволили уплыть.

Почему?

Он не знал. Но одно понял: они – не звери. Не демоны.

Они – что-то большее.

И Испания... Испания сделала страшную ошибку.

Грош-Ургат вернулся на базу к полудню.

Торр-Тагош ждал на причале.

– Доклад, – сказал он, когда Грош-Ургат сошёл на берег.

– Пятьдесят две цели обездвижены. Мачты уничтожены. По палубам не стреляли. Наших потерь – нет. Расход боеприпасов – двенадцать процентов.

Торр-Тагош кивнул.

– Совет доволен.

– Они вернутся?

Пауза.

– Лис-Зелара думает – нет. Не скоро. Это... – он поискал слово, – ...урок. Они поймут.

– Что поймут?

– Что нас нельзя победить. – Торр-Тагош посмотрел на него. – И что мы – не хотим их убивать.

Грош-Ургат молчал.

Не хотим, подумал он. Но можем. И они это знают.

– Иди отдыхай, – сказал Торр-Тагош. – Ты заслужил.

Грош-Ургат кивнул и пошёл к казармам.

За его спиной шумел океан. Где-то там, в океане плывут пятьдесят два корабля и пять тысяч khono. Дрейфуют на восток.

Пусть плывут, подумал он. Пусть расскажут своим. Что мы – не демоны. Что мы – можем быть милосердны.

Может, тогда – не придут снова.

Он знал – придут. Рано или поздно.

Но может быть, не так скоро. И не с мечами.

Может.

Глава 20: Дрейф

К концу первой недели умерли первые.

Раненые, те, чьи раны загноились. Больные, те, кто был слаб ещё до боя.

Их хоронили в море. Без гробов – досок были нужны на ремонт. Просто – тела за борт. Молитва. Всплеск.

Фонсека читал отходные. Каждый день – новые имена.

Сто двадцать три, думал он. Было сто двадцать три. Теперь – больше. И будет ещё больше.

Фонсека каждое утро выходил на палубу и считал корабли – все пятьдесят два, сбившиеся в неровную кучу посреди океана, с торчащими обломками мачт, похожими на сломанные пальцы мертвеца. Ни один не мог двигаться самостоятельно. Течение медленно несло их на восток, но этого было недостаточно – две мили в день, иногда три, когда ветер подталкивал изуродованные корпуса в нужном направлении.

До Испании оставалось три тысячи миль. При такой скорости – больше тысячи дней пути. Почти три года.

Никто не говорил об этом вслух, но каждый капитан умел считать.

На третий день старый морской волк с «Сан-Мигеля» – седой, с лицом, изрезанным морщинами от соли и солнца – пришёл к Фонсеке с предложением. Их оружие било в основание мачт, объяснял он, разнося дерево в щепки, но на некоторых кораблях обломки оказались достаточно длинными. Если связать их вместе, сколотить, укрепить растяжками – получится не мачта, конечно, жалкий огрызок, но способный держать хоть какой-то парус.

Плотники работали день и ночь. Стук молотков и визг пил разносились над флотом, смешиваясь со стонами раненых и бормотанием молитв. На «Санта-Глории» первыми подняли обломок грот-мачты – пять метров вместо прежних двадцати – и натянули на него сшитое из кусков полотнище, больше похожее на нищенское рубище, чем на парус.

Корабль дёрнулся и пошёл. Медленно, неуверенно, но пошёл.

Два узла вместо прежних восьми. Четверть скорости. Но это означало, что вместо тысячи дней им потребуется сто – если повезёт с ветром, если не случится шторма, если хватит припасов.

К концу второй недели одиннадцать кораблей обрели способность двигаться самостоятельно. Остальные пришлось взять на буксир – длинные связки по четыре-пять судов, соединённые канатами, которые натягивались и скрипели при каждом порыве ветра. Флот полз на восток со скоростью пешехода, оставляя за собой след из обломков.

Вода стала первой проблемой.

На исходе третьей недели Фонсека приказал урезать рационы вдвое – одна кружка в день на человека. Люди облизывали утреннюю росу с палубных досок, подставляли лица редким дождям, а некоторые, отчаявшись, черпали морскую воду и пили её тайком, не зная или не желая знать, что это означает верную смерть.

Тех, кто пил морскую воду, было легко узнать уже на второй день. Их губы трескались, глаза мутнели, а к вечеру начинались судороги. Они кричали от жажды, и умирали, скрючившись на палубе, с почерневшими языками и безумием в глазах.

К концу четвёртой недели запасы воды сократились до пятидневных, и Фонсека уже готовился объявить о новом сокращении рационов – до трети кружки, что означало бы медленную смерть для всех, – когда небо почернело и разразился ливень.

Люди стояли на палубах с раскрытыми ртами, ловя капли, как умирающие от жажды звери у водопоя. Они плакали, смеялись, обнимались, подставляли под струи воды каждую бочку, каждый горшок, каждую миску. Дождь лил три часа, и когда он закончился, запасов хватило ещё на месяц.

Фонсека опустился на колени прямо на мокрой палубе и впервые за долгое время молился по-настоящему – не ритуально, не по обязанности, а с подлинной благодарностью в сердце.

С едой было проще и страшнее одновременно.

Солонина, сухари, сушёная рыба – всё это рассчитывалось на месячное плавание с победой на конце, не на бесконечный дрейф через океан. К середине второго месяца пайки урезали до половины, потом до трети. Люди худели на глазах, их рёбра проступали сквозь кожу, а глаза становились огромными на осунувшихся лицах.

Потом появилась цинга.

Она подкрадывалась незаметно – сначала усталость, потом кровоточащие дёсны, потом зубы начинали шататься и выпадать. Люди просыпались, выплёвывая зубы в ладонь, и смотрели на них с тупым удивлением, словно не понимая, что происходит. На ногах появлялись язвы, которые не заживали, а только росли, превращаясь в гниющие раны.

Когда солонина закончилась, начали есть крыс. Матросы устраивали на них охоту по ночам, и те, кому удавалось поймать жирного грызуна, считались счастливчиками. Крысиное мясо жарили на огарках свечей, ели сырым, а кости высасывали добела.

Хуан, тот самый матрос с седой прядью в чёрных волосах, поймал себя на мысли, что крыса – это роскошь. Что он готов убить за крысу. Что он, возможно, уже не совсем человек – а нечто, опустившееся ниже, к первобытному голоду, к животному желанию выжить любой ценой.

Он сидел на палубе, глядя на свои руки – когда-то сильные, теперь обтянутые кожей, как у скелета, – и думал о тех существах. О полосатых гигантах с оружием, извергающим гром. Они могли убить всех, легко и быстро. Вместо этого – вот это. Медленная смерть от голода и жажды посреди равнодушного океана.

Шторм обрушился на шестой неделе, когда им казалось, что худшее позади.

Ветер налетел внезапно, превратив море из ленивой зыби в кипящий котёл. Волны вздымались выше бортов, корабли швыряло как щепки, канаты, связывавшие флот, натягивались до звона и лопались один за другим. В темноте, под проливным дождём, под непрекращающийся грохот грома люди кричали, цеплялись за всё, до чего могли дотянуться, и молились богам, в которых многие уже перестали верить.

Фонсека провёл двое суток на мостике, не смыкая глаз, отдавая приказы, которые тонули в рёве бури. Он видел, как один корабль – «Нуэстра Сеньора де ла Виктория», двести человек на борту – перевернулся прямо у него на глазах. Видел, как люди сыпались в воду, слышал их крики – и не мог ничего сделать.

Когда шторм утих, он пересчитал оставшиеся корабли.

Тридцать семь.

Пятнадцать пропали – унесло течением, разбило о другие суда, перевернуло волнами. Почти две тысячи человек, треть флота, исчезли за одну ночь, и даже тел не осталось, чтобы похоронить по-христиански.

Фонсека стоял на палубе, глядя на пустой горизонт, и впервые в жизни не знал, что сказать. Какие слова утешения можно найти для тех, кто потерял всё? Какую молитву вознести за две тысячи душ, которые море забрало себе без спроса?

Он был епископом. Командующим. Голосом Бога на этом флоте.

А Бог молчал.

После шторма наступил штиль.

Море разгладилось, как стекло, и ветер умер, оставив корабли неподвижными посреди бескрайней синевы. Паруса, те жалкие огрызки, которые они сколотили из обломков – висели мёртвой тканью, не шелохнувшись.

День проходил за днём, а флот стоял на месте. Солнце жарило безжалостно, палубы раскалялись, вода в бочках убывала, а горизонт оставался неизменным – бесконечный, равнодушный, издевательский.

В эти дни люди начали сходить с ума.

Один матрос на «Сан-Хуане» объявил себя новым Адамом и попытался «крестить» остальных морской водой. Его связали и заперли в трюме, где он выл до утра, а потом затих навсегда. Другой, пожилой сержант с «Марии Галанте», вышел на рассвете к борту и спокойно, без единого слова, шагнул в воду. Море сомкнулось над его головой, и он не всплыл.

После него – другие. Каждый день кто-то решал, что хватит. Кто-то предпочитал быстрый конец медленному угасанию.

И акулы ждали.

Серые тени появились под кораблями ещё на второй неделе дрейфа, но теперь их стало больше. Они кружили под днищами, терпеливые и неотвратимые, и каждое утро, когда за борт бросали очередное тело, или когда кто-то бросался сам – вода вскипала от плавников.

Матросы перестали смотреть за борт. Никто не хотел видеть, что там происходит.

Остров возник из утренней дымки на восьмой неделе, когда большинство уже потеряло надежду.

Маленький клочок суши, скала, поросшие чахлым кустарником, – но там были птицы. Хуан увидел их первым: белые точки, кружащие над скалами, и его сердце забилось так, что он испугался – не выдержит, остановится прямо здесь, не дотянув до спасения.

Шлюпки спустили на воду, и люди гребли к берегу с отчаянием утопающих, которым бросили верёвку. На острове нашёлся ручей – тонкий, еле живой, но с пресной водой, настоящей пресной водой, от которой не сводило внутренности и не мутилось в голове. Птиц было много – глупые морские птицы, которые не боялись людей и давались в руки. Яиц – сотни, тысячи яиц в гнёздах среди скал.

Три дня флот простоял у острова. Люди пили, ели, набивали бочки водой и мешки провизией. Некоторые плакали – от облегчения, от счастья, от невозможности поверить, что ещё живы.

Фонсека молился на берегу, стоя по колено в прибое, и благодарил Бога за чудо, в которое уже почти перестал верить.

После острова стало легче – или, вернее, не так безнадёжно.

Ветер вернулся, слабый, но достаточный, чтобы наполнить импровизированные паруса. Флот снова пополз на восток, оставляя за собой ещё два корабля – слишком повреждённые, с командами слишком малочисленными, чтобы продолжать путь.

Людей перевели на другие суда, а пустые остовы отпустили дрейфовать – никому не нужные памятники провалившемуся крестовому походу.

На двенадцатой неделе они встретили испанское торговое судно, возвращавшееся из Африки. Капитан торговца, увидев изуродованные корабли с обрубками вместо мачт и скелетоподобные фигуры на палубах, решил сначала, что встретил флот мертвецов.

«Армада? Та самая Армада?» – спрашивал он, не веря своим глазам.

Торговец поделился припасами – водой, едой, верёвками – и привёз новости из Испании. Там ждали победоносного возвращения. Там молились за успех крестового похода. Там не знали – пока не знали – что от пяти тысяч воинов Христовых осталось меньше двух тысяч, а победы не случилось и не могло случиться.

Последние недели пути слились для Хуана в одну бесконечную серую ленту.

Он работал – подтягивал снасти, грёб на вёслах, когда ветер стихал, хоронил тех, кто не дотянул. Он ел – скудный паёк, который всё ещё приходилось экономить, несмотря на помощь торговца. Он спал – урывками, в кошмарах, из которых просыпался с криком.

Но чаще всего он думал.

О тех существах. О полосатых гигантах, которые вышли навстречу флоту на своих невозможных лодках. О грохоте их оружия, о мачтах, разлетающихся в щепки, о беспомощности пятидесяти двух кораблей и пяти тысяч человек перед четырьмя противниками.

Они могли убить всех. Он видел их силу, их скорость, их точность. Один час – и флот превратился в калек. Ещё час – и от него не осталось бы ничего.

Но они не стали.

Почему?

Теперь он понял. Они сделали так, чтобы люди сами захотели умереть.

Кадис показался на горизонте через четырнадцать недель после боя.

Сто дней пути. Сто дней медленного умирания посреди равнодушного океана.

Тридцать один корабль вошёл в гавань на закате – из пятидесяти двух, что отплыли. Тысяча четыреста человек сошли на берег – из пяти тысяч двухсот, что верили в победу.

Три тысячи восемьсот остались в море. Утонули в шторме, умерли от голода и жажды, прыгнули за борт в отчаянии, стали пищей для акул. И только сто двадцать три – только сто двадцать три – погибли от вражеского оружия.

Остальных убили не демоны. Остальных убил океан. Гордость. Глупость. Упрямое нежелание слышать тех, кто предупреждал.

Люди на пристани смотрели на входящие корабли и не узнавали их. Обрубки мачт, рваные паруса, палубы, усеянные живыми мертвецами – истощёнными, больными, сломленными.

Никто не кричал приветствий. Никто не бросал шапки в воздух.

Только тишина. И ужас в глазах.

Фонсека сошёл на берег последним.

Его ноги не держали – слишком долго на качающейся палубе, слишком мало еды, слишком много смертей. Кто-то подхватил его под руку, повёл сквозь расступающуюся толпу. Он не видел лиц, не слышал вопросов – только шёл, шаг за шагом, по твёрдой земле, которая казалась странной после ста дней в море.

В голове крутилась одна мысль, снова и снова: пять тысяч двести человек. Тысяча четыреста вернулись. Три тысячи восемьсот – нет.

Моя вина, думал он. Я повёл их. Я обещал победу. Я говорил – Господь с нами.

А Господь молчал.

Той ночью, в тесной комнате портовой гостиницы, Фонсека написал письмо монархам – длинное, подробное, безжалостно честное. Он рассказал всё: о надеждах и молитвах, о четырёх маленьких лодках, уничтоживших флот за час, о ста днях пути домой, о мёртвых, которых было слишком много, чтобы сосчитать.

И в конце – несколько строк, которые дались ему труднее всего:

«Они могли убить нас всех, Ваши Величества. Легко. Без потерь. Но не стали. Они стреляли по мачтам, только по мачтам, оставляя нас живыми.

Я не понимаю почему. Но одно знаю точно: это не демоны. Демоны не щадят. Демоны не дают шанс.

Не посылайте больше никого. Это не война, которую можно выиграть.

Это урок. И я молюсь, чтобы мы его поняли.»

Он запечатал письмо, отдал гонцу и лёг на кровать – настоящую кровать, с матрасом и подушкой, неподвижную, твёрдую.

Сон пришёл мгновенно, глубокий и без сновидений. Первый настоящий сон за сто дней.

Завтра начнётся другая жизнь. Допросы, объяснения, обвинения.

Но это – завтра.

Сегодня он был дома.

Глава 21: Tierra del Diablo

Тронный зал Барселонского дворца был переполнен в то сентябрьское утро 1495 года.

Гранды Испании прибыли в полном составе – герцоги и графы в парадных камзолах, расшитых золотом, при шпагах и фамильных драгоценностях. Епископы в пурпурных сутанах заняли места справа от трона, генералы в начищенных доспехах – слева. Советники, секретари, придворные теснились вдоль стен, перешёптываясь и бросая взгляды на двери, через которые должен был войти человек, чьё имя последние недели не сходило с уст всей Испании.

Изабелла и Фердинанд восседали на тронах, неподвижные, как статуи. Королева держала спину прямо, но под глазами у неё залегли тени – бессонные ночи, молитвы, ожидание вестей, которые всё не приходили и не приходили, а когда наконец пришли, оказались хуже любых кошмаров.

Двери распахнулись, и в зал вошёл Фонсека.

Придворные ахнули. Некоторые отшатнулись, словно увидели призрака.

Человек, покинувший Испанию пять месяцев назад, крепкий мужчина в расцвете сил, епископ-воин с осанкой командующего, – превратился в развалину. Седые волосы свисали грязными прядями, некогда полное лицо обтянула пергаментная кожа, под которой проступали кости черепа. Глаза, когда-то горевшие верой и решимостью, смотрели в пустоту – тусклые, погасшие, мёртвые глаза человека, который видел слишком много.

Он шёл через зал медленно, неуверенно ставя ноги, и придворные расступались перед ним, как перед зачумлённым.

Остановившись перед тронами, Фонсека попытался поклониться – и пошатнулся. Кто-то из стражей подхватил его под локоть, но он отстранился резким, почти злым движением и выпрямился, глядя прямо на королеву.

– Говорите, – произнесла Изабелла. Её голос звучал ровно, но пальцы, стискивавшие подлокотники трона, побелели от напряжения.

И Фонсека заговорил.

Он говорил почти час, и за всё это время в зале не раздалось ни звука.

Рассказывал о великой Армаде, покинувшей берега Испании под благословение Папы и рукоплескания толпы. О пятидесяти двух кораблях с надутыми парусами, о пяти тысячах воинов, готовых сразиться с силами тьмы. О молитвах и гимнах, о мечтах о победе и славе.

А потом – о четырёх маленьких лодках, появившихся из утренней дымки.

Голос Фонсеки дрогнул, когда он описывал то, что произошло дальше. Низкие серые силуэты, скользившие по воде быстрее любого корабля. Грохот – странный, рвущий, непохожий ни на что из того, что он слышал прежде. Мачты, разлетающиеся в щепки, падающие на палубы, погребающие под собой людей.

За один час – один час! – пятьдесят два корабля превратились в беспомощных калек.

– Ни одна наша пушка не попала, – говорил Фонсека, и голос его звучал глухо, отрешённо, словно он рассказывал о событиях тысячелетней давности. – Ни один мушкет не достал. Мы стреляли – и промахивались. Они стреляли – и не промахивались никогда.

Он рассказал о ста днях дрейфа. О воде, которая кончалась, и людях, которые пили море, сходя с ума от жажды. О еде, которой не хватало, и цинге, которая выедала тела изнутри. О шторме, унёсшем пятнадцать кораблей и две тысячи жизней за одну ночь. О штиле, когда люди бросались за борт, потому что не могли больше терпеть, а акулы кружили внизу, терпеливо ожидая своей добычи.

Когда он закончил, в зале стояла мёртвая тишина.

– Сколько вернулось? – спросил наконец Фердинанд. Голос короля был хриплым, словно у человека, который долго молчал.

– Тысяча четыреста, Ваше Величество. Из пяти тысяч двухсот.

– И сколько... – Фердинанд запнулся, – ...сколько убили те существа?

Фонсека поднял на него взгляд, и в его мёртвых глазах что-то мелькнуло – что-то похожее на горькую усмешку.

– Сто двадцать три, Ваше Величество. Обломками мачт. Случайно.

Ропот прокатился по залу. Люди переглядывались, не веря услышанному.

– Остальных? – спросила Изабелла.

– Море, Ваше Величество. Голод. Жажда. Болезни. Шторм. Отчаяние. – Фонсека помолчал. – Те существа... они не хотели убивать. Они целились в мачты. Только в мачты. Оставляли нас живыми – калеками, но живыми.

– Почему? – Голос королевы дрогнул впервые за всю аудиенцию.

Фонсека покачал головой – медленно, устало.

– Я не знаю, Ваше Величество. Я молился. Искал ответ. Не нашёл. – Он выпрямился, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то от прежнего епископа-воина. – Но одно я знаю точно: это не демоны. Демоны не щадят. Демоны не дают шанса уйти.

После публичной аудиенции состоялась приватная – только монархи, Фонсека и несколько ближайших советников.

Здесь можно было говорить без оглядки на толпу придворных, без необходимости соблюдать приличия. Изабелла засыпала его вопросами: об оружии, о кораблях, о существах, которые ими управляли. Фонсека отвечал подробно, не скрывая ничего – ни своего страха, ни своего непонимания.

– Их оружие стреляло быстрее, чем можно было моргнуть, – объяснял он. – Не отдельными выстрелами, как наши мушкеты, а непрерывным потоком. Рвущий звук – и мачта исчезает. Потом следующая. Они работали методично, как... – он замялся, ища сравнение, – ...как крестьяне, убирающие урожай. Без злобы. Без спешки. Просто делали своё дело.

– Это магия? – спросил Фердинанд, хотя по его тону было ясно, что он сам не верит в собственный вопрос.

– Нет, Ваше Величество. Это знание. Технология. – Фонсека провёл рукой по лицу. – Когда мы привозим пушки к дикарям, они думают, что это магия. Гром, огонь, смерть на расстоянии. Но мы-то знаем, что это порох и железо. Просто... просто мы знаем больше, чем они.

Он помолчал, собираясь с духом.

– Там, на море, я понял кое-что, Ваше Величества. Мы и есть дикари для них. А они... они знают больше, чем мы. Настолько больше, что наши пушки для них – как детские игрушки. Как рогатки против бомбард.

Изабелла долго молчала, глядя куда-то сквозь Фонсеку.

– Вы говорите, они могли убить всех?

– Да, Ваше Величество. За минуты. Без единой потери со своей стороны.

– Но не стали.

– Не стали.

– Почему?

Фонсека вспомнил бессонные ночи в море, когда он лежал в своей каюте и задавал себе этот же вопрос. Вспомнил молитвы, которые оставались без ответа. Вспомнил жёлтые глаза существ – равнодушные, не злые, просто... другие.

– Я думаю, – произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, – они хотели, чтобы мы вернулись. Чтобы рассказали. Чтобы поняли.

– Поняли что?

– Что их нельзя победить. – Он посмотрел королеве прямо в глаза. – И что они не хотят нас убивать.

Через неделю глашатаи зачитывали королевский указ на площадях по всей Испании.

Слова разносились над толпами, отражались от стен соборов и дворцов, проникали в таверны и порты, в рыбацкие деревушки и крестьянские дома:

«Именем Их Католических Величеств Изабеллы и Фердинанда, милостью Божией королей Кастилии, Леона, Арагона, Сицилии и прочая, и прочая...

...запрещается всем подданным короны, под страхом смертной казни, плавание к землям, лежащим за западным океаном, именуемым отныне TIERRA DEL DIABLO – ЗЕМЛЯ ДЬЯВОЛА.

Всякий корабль, направившийся к оным землям, подлежит конфискации. Всякий капитан, нарушивший сей запрет, подлежит повешению. Всякий матрос, участвовавший в оном плавании, подлежит ссылке на галеры пожизненно.

Да убережёт Господь Испанию от зла, таящегося за морем.»

Указ повесили в каждом порту, прибили к каждой мачте. Священники читали его с амвонов, судьи – в залах суда.

Океан был закрыт.

Церковный совет собрался двумя неделями позже в одном из залов барселонского кафедрального собора.

Вопрос, который предстояло решить, был непростым: что есть те существа за морем? Демоны ли они, как утверждал отец Буэль, единственный священник, выживший в обеих экспедициях? Или нечто иное – и если иное, то что?

Буэль выступал первым. Он много постарел за прошедший год, но голос его не утратил прежней силы, и слова лились потоком праведного гнева:

– Я видел их собственными глазами, святые отцы! Видел клыки, которыми они рвали плоть христиан! Видел когти, обагрённые кровью невинных! Видел глаза – жёлтые, как сера, горящие адским пламенем! Это порождения ада, слуги сатаны, исчадия, вырвавшиеся из преисподней!

Он говорил долго, красочно описывая ужасы, которые видел – или думал, что видел, – на Рай-нел. Многие из собравшихся кивали, крестились, бормотали молитвы.

Когда пришла очередь Фонсеки, он встал медленно, тяжело опираясь на посох. За прошедшие недели он немного отъелся, но по-прежнему выглядел стариком – хотя ему не исполнилось и пятидесяти.

– Я тоже видел, святые отцы, – начал он негромко. – Видел их силу и их оружие. Видел, как они уничтожили наш флот – легко, без усилий, как мы давим мух.

Он обвёл взглядом собравшихся.

– Но я видел и другое. Видел, как они пощадили нас. Пять тысяч человек – и они убили только тех, кого задело обломками. Сто двадцать три из пяти тысяч. Случайно.

– Уловка! – перебил его Буэль. – Хитрость дьявола!

– Какая хитрость? – Фонсека повернулся к нему. – Какой смысл в такой хитрости? Они могли уничтожить нас всех за час, может быть, меньше. Вместо этого – сломали мачты и ушли. Оставили калеками, но живыми.

– Чтобы мы принесли страх! Чтобы отвратили других от праведного пути!

– Мы и так боялись, – ответил Фонсека спокойно. – После Рай-нел весь христианский мир трепетал от страха. Но мы всё равно пришли – с армией, с пушками, с благословением Святого престола. И они об этом знали. Могли ждать на берегу и перебить нас, как в прошлый раз. Вместо этого вышли в море и просто... остановили нас.

Он помолчал.

– Демоны так не делают, святые отцы. Демоны не знают милосердия. Демоны не дают шанса уйти. – Он поднял руку, предупреждая возражения. – Я не говорю, что они – ангелы. Не говорю, что они – друзья. Я говорю только, что они – не демоны. И пока мы не поймём, кто они на самом деле, нам лучше держаться от них подальше.

Совет спорил три дня.

В конце концов приняли компромиссную формулировку: существа за морем были объявлены «тварями неясного происхождения, предположительно демонической природы». Контакт с ними запрещался, земли за океаном объявлялись проклятыми.

Но слово «демоны» так и не прозвучало официально. Это была маленькая победа Фонсеки – но всё же победа.

Колумба освободили в тот же месяц.

Он провёл в заключении почти полтора года – сначала как подозреваемый в измене, потом просто потому, что о нём забыли. Когда королевский секретарь явился с приказом об освобождении, Колумб не сразу поверил: решил, что это очередная уловка, очередной допрос под видом свободы.

Но его действительно отпустили.

Он вышел из тюрьмы в ясный осенний день – худой, бледный, с отросшей бородой и потухшими глазами. Город показался ему чужим: слишком яркий, слишком громкий, слишком живой после полутора лет в каменной клетке.

– Обвинения сняты, – сказал секретарь, передавая ему кошель с деньгами – жалкие гроши, остатки его адмиральского жалованья. – Их Величества... пересмотрели ваше дело.

Колумб не стал спрашивать почему. Он и так знал ответ: не потому что поверили в его невиновность, а потому что Армада вернулась – точнее, то, что от неё осталось. Потому что Фонсека рассказал правду. Потому что стало ясно: те, кто предупреждал, были правы.

Маленькое утешение для человека, потерявшего всё.

Они встретились через неделю – Колумб и Фонсека – в маленькой таверне на окраине Барселоны.

Два человека, которых разделяло всё – происхождение, положение, вера – и объединяло одно: они видели то, чего не видел больше никто в Испании. Они знали правду о существах за морем.

Фонсека заказал вино, дешёвое, кислое, единственное, что подавали в этой дыре. Колумб едва пригубил: после тюрьмы любой алкоголь казался ему отравой.

– Вы были правы, – сказал Фонсека, глядя в свою кружку. – Они не демоны.

– Я знаю.

– Откуда? – Епископ поднял глаза. – Вы были у них меньше месяца. Я провёл на море сто дней, думая о них каждую минуту. И всё равно не понимаю.

Колумб помолчал, собираясь с мыслями.

– Я был в их городе, – сказал он наконец. – Видел их жизнь. Их дома, их машины, их... обычаи. Они не прятались от меня. Не угрожали. Просто показывали – как хозяин показывает гостю свой дом.

– И что вы увидели?

– Мир, – ответил Колумб. – Цивилизацию. Разум. – Он покачал головой. – Их корабли летают по воздуху, святой отец. Их города светятся ночью, как будто в каждом окне горит тысяча свечей. Их оружие... вы сами видели их оружие.

– Видел, – кивнул Фонсека. – И до сих пор просыпаюсь от этого звука.

– Это не магия. Это не дьявольщина. Это просто... знание. Они опередили нас на тысячи лет, может быть, больше. Научились делать вещи, которые нам кажутся чудесами.

Фонсека долго молчал, глядя в кружку с нетронутым вином.

– Тогда почему? – спросил он наконец. – Почему они прячутся? Почему не придут к нам – не покорят, если они так сильны?

Колумб вспомнил тот город. Огни на улицах. Маленьких серых существ с любопытными глазами. Огромных полосатых – спокойных, уверенных, древних.

– Они закрылись от мира давно, – сказал он. – Сами. По своей воле. Не хотят контакта.

– Почему?

Колумб поднял на него глаза – усталые, старые глаза человека, который понял слишком много и слишком поздно.

– Потому что знают, чем это кончается. Знают нас – людей – лучше, чем мы сами себя знаем. Знают, что мы принесём им, если дать нам шанс.

Он помолчал.

– Войну. Смерть. Жадность. Всё то, что мы и принесли.

Судьбы выживших сложились по-разному.

Педро де Гутьеррес, которого дважды провозглашали героем – и дважды делали им незаслуженно, – исчез однажды ночью из комнаты, которую снимал в Кадисе. Никто не видел, как он уходил, никто не знал, куда направился. Поговаривали, что уехал в деревню к дальним родственникам. Или ушёл в монастырь замаливать грехи. Или бежал во Францию от преследующих его кошмаров.

Правды не узнал никто.

Хуан – тот матрос с седой прядью, появившейся за одну ночь на Рай-нел, – остался в Кадисе и устроился работать в порту. Каждый вечер, закончив смену, он приходил на пристань и долго смотрел на запад, туда, где за горизонтом лежала земля, которую теперь называли Дьявольской.

Он никому не рассказывал о том, что понял там, в море, глядя на уходящие серые тени катеров. Никому не говорил, что настоящие демоны – не те, кто живёт за океаном, а те, кто снимает шкуры с чужих детей.

Это было его тайной. Его грузом. Его тихим, невысказанным стыдом.

Колумб умер в 1506 году, через одиннадцать лет после возвращения Армады.

Он угас тихо, почти незаметно, в маленьком доме в Вальядолиде – забытый двором, оставленный друзьями, почти нищий. Великий адмирал, открывший путь в Новый Свет, закончил свои дни в безвестности, и мало кто пришёл на его похороны.

Перед смертью он написал письмо – не королям, не церкви, никому конкретно. Просто излил на бумагу то, что носил в себе все эти годы.

«Я видел чудо, – писал он дрожащей рукой. – Разумных существ, не похожих на людей. Они были добры ко мне – показали свой мир, свои чудеса, поделились своим знанием.

А мы принесли им смерть.

Я не знаю, простят ли они нас когда-нибудь. Не знаю, встретимся ли мы снова – через годы, через века, через тысячелетия.

Но я надеюсь.

Надеюсь, что когда-нибудь мы станем достойны. Научимся видеть в чужих не врагов, не демонов, не добычу – просто других. Таких же разумных, как мы. Таких же живых. Таких же настоящих.

Только, может быть, лучше.»

Письмо нашли после его смерти, прочитали и сожгли. Ересь, сказали священники. Бред умирающего, сказали врачи.

Но слова остались. Где-то – в памяти тех, кто читал. В воздухе комнаты, где умер старый адмирал. В тихом шёпоте ветра над его могилой.

В надежде.

В детской комнате дома Торр-Тагоша маленький циррек по прозвищу Тсел-гри – «серенький» – впервые за год произнёс слово.

Одно слово. Тихое. Почти неслышное.

– Khrel.

«Почему.»

Торр-Тагош, огромный qorrag со шрамами на морде, опустился рядом с ним на колени. Кеш-Нера, его жена, стояла в дверях, боясь пошевелиться.

– Почему – что? – спросил Торр-Тагош мягко, насколько мог смягчить свой рокочущий голос.

Детёныш смотрел в окно – на море, на горизонт, за которым лежал другой мир.

– Khrel sheth-oth?

«Почему они умерли?»

Торр-Тагош почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он видел Рай-нел. Видел шкуры на верёвке. Видел, что осталось от деревни. И он убивал – убивал тех, кто это сделал, убивал в ярости, в безумии kesh-qorr, убивал, пока не осталось никого.