Текст книги "Оторва 10 (СИ)"

Автор книги: Ортензия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 19

Когда я вернулась домой, то обнаружила пустую квартиру. Заглянула в мамину комнату на всякий случай, а то стояла слишком подозрительная тишина.

То, что Илья Спиридонович мог задержаться, в это я вполне верила, но куда могла умотать Прасковья Дмитриевна? А ведь обещала своему ненаглядному борща сварить.

Так как ничего похожего на обещанное не обнаружила, пришлось довольствоваться бутербродами под кофеёк. За этим занятием меня и застал Илья Спиридонович.

Я к тому времени уже и душ приняла и сидела в халатике, декольте и ножки демонстрируя. Совершенно не специально и никого не соблазняя. Вполне нормальное состояние, как у моего кота Барсика. Дома безопасно, и можно спать хоть на голове, что, в принципе, он и делал.

– Чем занимаешься? – поинтересовался Илья Спиридонович, заглядывая на кухню.

А то не увидел у меня в одной руке чашку, а в другой – бутерброд.

Я, перемалывая хлеб с колбасой, пробубнила в ответ нечто неразборчивое. На самом деле, оно и было неразборчивым.

– Вижу, вижу, – ответил Илья Спиридонович так, словно в самом деле перевёл хоть одно слово.

Он выдвинул табуретку и уселся напротив.

Пришлось пережевать, проглотить и запить, учитывая странный взгляд подполковника.

– Что? – спросила я, когда во рту не осталось ни крошки.

– Ничего, – он помотал головой, – вспомнил серию девушек сегодня. Маньяк. Ты что-то слышала?

– Я на слёте была, дядя Илья, – я пожала плечами, – если что и было, то нет. Ничего.

– И никаких странных видений?

– Если что и было тогда, – повторила я, – то по чистой случайности, без каких-либо цыганских ясновидящих. С тех пор ничего.

Илья Спиридонович замялся.

Я открыла рот, чтобы откусить от бутерброда кусок, но, заметив настороженный взгляд, сдвинула брови.

– Что-то ещё?

– Да нет, – он поднялся на ноги, – просто кое-что произошло.

– И? – поинтересовалась я, – что-то от меня требуется?

– Нет, – махнул рукой Илья Спиридонович. Он посмотрел выразительно на вырез в халате и, вздохнув, добавил: – Я бы подумал нечто нехорошее, но у тебя алиби. Железобетонное.

– Чего? – спросила я, делая вид, что вообще не понимаю, о чём речь, и надкусила бутерброд.

Скорее, чтобы иметь возможность поразмышлять. Алиби он нашёл. Не так явно смотрел бы, могла и не догадаться, но в данном случае всё понятно. Для длинноногой красавицы, ограбившей ювелира, грудь слишком большая, а для девочки в очках – наоборот.

Действительно алиби, но с чего он вообще решил, что я там с какого-то бока нарисовалась? Или кому подобное в голову пришло? Суховирскому? Допросили ювелира, и он обалдел от того, как незнакомка сыночка уложила? Провёл параллель, вспомнив, как я в РОВД точно так же отправила в нирвану психиатра?

«Могло быть такое?» – прикинула я, пережевывая хлеб, и тут же сама себе ответила, что нет. «Сто процентов нет, и, стало быть, это просто Илья Спиридонович нафантазировал».

Подполковник не ответил. Он прошёл в прихожую, снова вернулся и, вздохнув, сказал:

– У нас тут неприятный случай произошёл. А ты не можешь, как тогда, заглянуть?

– Куда заглянуть? – я сделала удивлённый вид.

Илья Спиридонович снова заерзал, но потом, решившись, заговорил:

– Только ты мне слово дай, что из этой кухни ни одного слова не выйдет.

Я постаралась сделать взгляд более удивлённым. Не уверена, что получилось, но Илью Спиридоновича выражение моего лица успокоило.

А я ещё и подтвердила словами:

– Ну, рассказывайте, когда я где-то трепалась, как пацан вчерашний?

Илья Спиридонович прокашлялся, но продолжил:

– Ну, у нас тут барышня обнесла одного уважаемого человека. Только проблема в том, что часть денег в РОВД гуртом собирали. Скидывались, кто сколько мог.

Илья Спиридонович продолжил объяснять, стараясь делать это завуалированно, и, собственно, если бы я не имела понятия, о чём идёт речь, ничего бы не поняла.

– Очень интересно, – ответила я, когда он закончил и уставился на меня, – но ничего не понятно.

Мне то всё было ясно. В кассе денег не хватило, бедолаги вывернули карманы и теперь от злости на стену лезли. Маленький армагеддон в отдельно взятом РОВД.

Илья Спиридонович вздохнул и принялся объяснять более подробно.

Мне только руки развести в разные стороны и оставалось.

– Дядя Илья, и что теперь? Я всё равно не совсем поняла, что от меня требуется, и причём тут моё алиби? Вы меня совсем запутали.

– Так я это, – сказал Илья Спиридонович, – имел в виду, может, ты глаза закроешь и вдруг разглядишь, где деньги. А там и мошенницу вычислишь.

Мой взгляд, вероятно, сказал всё без слов, но, учитывая, что лицо подполковника продолжало питать надежду, я добавила голосом:

– Дядя Илья. Ну как это вообще возможно? Я же рассказывала. В тот момент я была на кладбище. Вот и появилось нечто. А здесь что? Все живы, здоровы. Я даже денег не видела, а тем более участников инцидента. Что я должна раглядеть?

– Денег? – заинтересовался Илья Спиридонович. – Номера с крупных купюр записали. Тебе это поможет?

Я догадывалась, что могли переписать, только крупных не было. Две пачки по двадцать пять, а остальные десятками и пятерками. И что он имел в виду?

Я сделала вид, что согласилась, и спросила:

– Крупные – это по сто?

– Если бы, – ответил Илья Спиридонович, – по двадцать пять. Те, что получили в кассе. А остальные никто не переписывал. Времени не хватило.

С одной стороны, жалко ментов. Отдали кровное и с концами.

Илья Спиридонович, вероятно, принял мое молчание за согласие и продолжил:

– Куропаткина мне жалко. Зарплата плюс отпускные – и свои, и жены – принес. Двое детей, в отпуск на море собирались. Хороший парень. После отпуска ко мне переходит.

Подполковник вздохнул, а меня как по сердцу резануло.

– Но даже если увижу, – сказала я, – как выкручиваться? Сообщить, что я голоса слышу? Нет, спасибо.

– Так ты можешь? – обрадовался Илья Спиридонович.

– Нет, – отрезала я, – оно само приходило, и по переписанным номерам я ничего не увижу. Да и с тех пор ничего подобного не было. Но помочь могу. Другим способом. Сколько он отдал?

– Пятьсот рублей. Очень большая сумма.

Я поднялась из-за стола и прошла в комнату. Когда я вернулась, Илья Спиридонович всё так же сидел молча разглядывая мою чашку.

– Вот, – сказала я и положила перед ним пять купюр по сто рублей, – дети не виноваты, что их папа идиот. Отдай ему в нычку, чтобы никто не видел, и пусть отвезет их на море.

Илья Спиридонович распахнул глаза.

– Леонид Ильич вместе со Звездой выделил. Это оттуда.

– Извини, Ева, но я не возьму. Это твои деньги, и он тебе их не сможет вернуть.

– Так я и не прошу, – отмахнулась я, – это на доброе дело.

Глава 20

Я заставила Илью Спиридоновича взять деньги под угрозой сжечь их прямо сейчас, на его глазах. Чиркнула спичкой по коробку и поднесла пламя к купюрам. Он взял, а куда деваться.

Минут сорок проболтали с ним по душам, и мне открылась ещё одна странная сторона СССР. Большинство людей жили от получки до получки, не откладывая на чёрный день ничего. А потому что не могло быть чёрного дня у людей в Советском государстве. Илья Спиридонович мне это так и заявил. Прямо-таки эпическая уверенность в завтрашнем дне.

А на случай потери, кражи на помощь всегда придёт вездесущий профком, который поддержит до зарплаты, да и граждане сознательные живут в СССР.

Когда я ему намекнула на то, что произошло, Илья Спиридонович даже руками замахал, объясняя, что это невозможный, вопиющий случай, и не пройдёт и недели, как всех мошенников схватят и деньги вернут. Вот только пусть хоть одна двадцатьпятка засветится. И это на тот случай, если всю банду до утра не возьмут по горячим следам.

Вернут они, как же. С подобными мыслями к психиатру обращаться надо. Да ещё и по горячим следам, и с таким энтузиазмом, как у Ильи Спиридоновича. Мол, обложили полгорода, сейчас фоторобот составят, и дело в шляпе.

Фоторобот? Я не стала напоминать, как скептически отнёсся к моему предложению товарищ подполковник, когда я это предлагала сделать с маньяком. А тут прямо воодушевился.

И эти дурацкие слова: «Напали на квартиру уважаемого человека».

Увы, поступок этого уважаемого я назвать уважаемым никак не могла и сделала тонкий намёк, что ювелир мог быть в сговоре с кем-нибудь из ментов.

Это нужно было видеть, как товарищ подполковник возбудился.

«А ведь это мне первое, что пришло в голову, – заявил он и принялся расхаживать от кухни до прихожей по узкому коридору, – вот ты молодец. Вот в правильном направлении мыслишь». Закончив свою речь, Илья Спиридонович снял с крючка длинную ложку для обуви, и через секунду хлопнула входная дверь.

Когда он ушёл, пришлось заварить новый кофе, так как мой остыл до холодного состояния, а бывший в употреблении и подогретый повторно я не люблю.

Не прошло и пяти минут, как дверь снова хлопнула. Я решила, что Илья Спиридонович вернулся с ещё одним вопросом, но нет, пришла Прасковья Дмитриевна и принесла большую плетёную кошёлку,полную черешни. Причём крупной и спелой.

– Откуда такое добро? – поинтересовалась я.

– Ездила в Яловены. Бабушка тебя звала, кстати. Черешня осыпается, так что бери Люсю и поезжайте. В этом году последняя, – ответила она.

– Я уже договорилась с Володей и Светой, – сказала я. – Встретила их и пообещала на выходные приехать.

– Так завтра суббота, – напомнила Прасковья Дмитриевна. – Оставайтесь с ночевкой. Соберёте всю черешню. Вова и Света не успевают, они до поздна работают.

– Ладно, – согласилась я. – Сейчас кофе домучаю и зайду к Люсе.

Подружка явилась раньше, чем я закончила, и они вдвоём сели гонять чаи под бутерброды и обсуждать планы на завтра.

– Ты хоть адрес помнишь, куда ехать? – поинтересовалась я шёпотом у Люси, когда Прасковья Дмитриевна ушла переодеваться.

– Нет, – радостно сообщила девчонка, – но я знаю, как пройти.

– Большего и не надо, – согласилась я.

Договорились на восемь утра, и Люся убежала по своим делам, а я завалилась спать.

Илья Спиридонович разбудил меня в начале одиннадцатого и подсунул несколько листов машинописного текста с цифрами. Вот прямо захотелось его стукнуть чем-нибудь тяжёлым. Едва сдержалась.

– Дядя Илья, ну вот что за дела? – зашипела я на него, кутаясь в простыню. На пижаму времени, как ни крути, не нашлось.

– Ушла, зараза, – не обратив на моё возмущение никакого внимания, заявил он, – всё обложили, а это доказывает, что тут целая банда орудует. Попробуй, а вдруг что получится.

– Кого попробовать, дядя Илья, ну вы совсем сбрендили? – я окончательно проснувшись повысила голос, – в кои веки удалось уснуть, и тут вы с нездоровым проектом.

– Почему нездоровым? – спросил Илья Спиридонович обиженным тоном, – мне из-за этого пришлось прервать выходные и сегодня всю ночь руководить операцией. Ты бы могла мне подсобить. Что тебе стоит?

Я посмотрела на Илью Спиридоновича тяжёлым взглядом психиатра, но руку к листам приложила и сделала вид, что стараюсь изо всех сил.

Выдохнула громко и отрицательно мотнула головой.

Я ведь говорила, это так не работает. Оно само приходило, тем более там я видела фото убитых девушек, а здесь просто цифры. Нет, не получится.

– Жаль, – стушевался Илья Спиридонович, – ты даже не представляешь, как бы ты помогла.

Ну конечно, я не представляю. Ещё как представила. Даже увидела, как пишу чистосердечное признание, и оно мне надо? Не дождутся. Хотелось добавить, что Илья Спиридонович зря проведёт бессонную ночь, никого они не поймают, но вовремя одумалась, а то точно вылил бы на меня ушат вопросов.

Он действительно вернулся только утром, усталый и злой. Я как раз допивала вторую чашку кофе.

Чисто из вежливости поинтересовалась, была ли ночь продуктивной. Илья Спиридонович что-то пробубнил в ответ и ушёл в комнату. Ну и ладно. Хозяин – барин, как говорится.

В Яловены ходил старенький Икарус. Совсем допотопный, я таких и не застала, а самое неприятное – это жёсткие скамейки. Обычные деревянные с низкими спинками.

В принципе, мы посидели всего-то ничего. Откуда ни возьмись, словно из дома престарелых, в автобус набилась толпа бабушек, которые зло зыркали на всех, кто сидел, особенно на нас с Люсей, так что пришлось подпрыгнуть, освобождая места.

А потом ещё выяснилось, что автобус до Яловен не идёт, так как старая дорога пришла полностью в негодность, и всю округу перекопали. Народ потянулся по грунтовой тропинке прямо через стройку, мимо двух десятков экскаваторов, а я засмотрелась на телевизионную вышку.

Мы выбрались из автобуса последними и едва не оставили свои кошёлки в салоне. Пока подружка за ними возвращалась, я рассматривала здоровенное сооружение.

– Люся, – поинтересовалась я, задрав голову, – какая у неё высота?

– Я не знаю, – удивлённо ответила она.

Я тоже нашла, у кого спрашивать, откуда ей было знать. Но у открытой калитки на территорию, где располагалась вышка, стоял мужик, зевая и разглядывая пассажиров нашего автобуса.

Решив, что это сторож, я направилась прямо к нему.

– Ева, – забеспокоилась Люся, – нам в другую сторону.

Я молча махнула рукой и продолжила движение.

Сторож, пожилой мужичок, перевёл взгляд на нас, и в его глазах появилось любопытство.

– Здравствуйте, – я вежливо поздоровалась, и когда он поприветствовал нас, спросила: – не подскажете, какая высота у неё?

Судя по взгляду сторожа, вопрос застал его врасплох. Он почесал затылок, глянул вверх и с умным видом ответил:

– Около двухсот метров, но точнее не скажу.

Я так и прикинула, но решила уточнить. К тому же сразу за дорогой начинался обрыв.

– А зачем тебе это? – спросил сторож.

– Ради общего развития, – ответила я и отправилась вдоль забора.

Именно так. В голове появилась великолепная идея. Осталось только выяснить, осуществима ли она.

Это был не то чтобы обрыв, скорее овраг, который имел крутой спуск градусов под сорок пять.

– Люся, а что находится внизу, знаешь?

– Конечно, – кивнула подруга, – трасса для мотоспорта. Здесь чемпионат мира проходил по мотокроссу в конце мая. Мы почти всем классом были. Ты, наверное, не помнишь?

Чемпионат мира в Кишинёве? Вот уж неожиданность. Я не то что не помнила, я даже не представляла, что в Молдавии находилась суперская трасса. А она такой должна была быть, чтобы чемпионат мира решили провести.

– Нет, Люся, не помню, – ответила я.

Но с каким удовольствием поглядела бы на это чудо.

– А в августе тоже будет какой-то чемпионат, – добавила Люся, – я в газете читала.

– Хорошее дело, – сказала я, – ладно, давай мою кошёлку, и пошли. Куда там все попёрли?

Почти три километра отмахали, пока добрались до остановки. Толпа в одну сторону и такая же толпа навстречу. И зачем нужно было всё перекрывать, спрашивается? Могли ведь оставить проезд. Но нет, всё для народа!

Моя бабушка жила на улице имени «9 Мая». Стало любопытно, во что её переименовали. Румыны точно не разрешили бы оставить такое название.

Асфальта на улице никогда не было. Более того, вероятно, после дождя прошла фура и оставила две глубокие колеи.

– Вот калитка, – сказала Люся, когда мы дошли почти до конца улицы.

Из будки, гремя цепью, выбралось лохматое существо.

– Туман! – обрадованно произнесла Люся, открывая калитку и запуская ладонь в шерсть огромной собаки.

Туман. Кличка вполне подходила ему: лохматый, светло-серого цвета. Он вилял хвостом и ластился к подружке. Охранник! Люся была один раз в прошлом году, и он её так хорошо запомнил?

Я толкнула калитку и тоже шагнула во двор.

Реакции пса можно было позавидовать. Его челюсти сомкнулись в десяти сантиметрах и только цепь не дала ему вцепиться мне в горло.

Глава 21

Люся громко вскрикнула и попыталась отскочить в сторону, но, не удержавшись на ногах, растянулась на высоких ступеньках и протяжно завыла. Цепь натянулась, и пёс опрокинулся на спину, но тут же вскочил и с пеной у рта снова бросился на меня. В этот раз он не прыгнул, а остался стоять на ногах, пытаясь дотянуться мордой. В его глазах было нечто такое, что я вдруг поняла: он точно знал, кто находится в теле Бурундуковой. Осталось сказать спасибо создателю, что не наделил животное человеческим голосом.

– Туман! – из-за угла дома выбежала женщина лет шестидесяти и, мгновенно оценив обстановку, огрела бедного пса палкой по загривку.

Животина жалобно взвизгнул и спрятался в будке.

– Вот я тебе покажу, – погрозила женщина псу и принялась причитать над нами. Особенно над Люсей, которая, падая, содрала себе кожу на руке и теперь жалобно скулила не хуже собаки.

Звали бабушку Маналаки Любовь Семёновна. Родилась в Бухаресте в 1905 году и сменила порядка двадцати мужей.

Вытянула я вчера аккуратно у Прасковьи Дмитриевны информацию. Мама Бурундуковой, хоть и удивилась моему внезапному интересу, но легко и, даже как мне показалось, с удовольствием рассказывала любопытные случаи из жизни бабульки.

То, что ей семьдесят два года, мне бы и в голову никогда не пришло. Очень живая и крепкая старушка. Высокая, чуть выше меня, а кулак Любовь Семёновны, когда она сжимала палку, выглядел весьма внушительно.

В молодости она была очень красивой, и считалось, что Ева взяла свою красоту именно от неё.

Прасковья Дмитриевна показала древнющий фотоальбом, в котором имелись снимки ещё девятнадцатого века с молодыми прабабками. Шикарная память, не то что в двадцать первом веке. Сломался телефон, и все фоточки с него канули вместе с ним.

– Ничего не понимаю, – тараторила Любовь Семёновна, промывая Люсин локоть проточной водой, – он всегда такой спокойный, и с чего набросился на вас? Никогда такого не было. Даже на незнакомых никогда не кидался. Старым стал, наверное, уже лет десять стукнуло. Вот и запамятовал. А ведь ты его любимицей всегда была.

Слова Любовь Семёновны лишний раз подтвердили моё предположение. Люсю Туман встретил радостно, а когда я появилась перед ним, готов был разорвать. Кого он увидел? Дьявола во плоти? Любопытно было бы узнать. Глянуть его глазами на себя в тот момент.

Хорошо хоть подружка себе локоть расшибла, и бабушка решила, что он кинулся на нас обоих. А если бы она присутствовала при этом? Запросто могли появиться вопросы и подозрения.

Ещё Люся поддакнула, заявив, что изначально пёс нас принял ласково, а потом непонятно что произошло.

– Переклинило, – уверенно заявила Любовь Семёновна, – это точно от старости. Жалко собаку, но придётся от неё избавиться.

Жалко. Не то слово. Ещё и по моей вине усыпят.

Я попыталась вступиться за пса.

– А если он кого укусит? – не согласилась бабушка. – Да ты не переживай, Ева, дедушка ему укольчик просто сделает. Он даже ничего не почувствует.

«Дедушка сделает укольчик, – намотала я на ус, – а кто у нас дедушка? Ветеринар что ли?»

– Может быть, просто будку подальше от калитки отодвинуть? – спросила я. – Он тогда укусить никого не сможет.

– Будку отодвинуть? – заинтересовалась Любовь Семёновна. – А ведь верно говоришь. Пусть ещё поживёт. Сегодня же скажу Вове, чтобы переставил. – Она погладила меня по голове и, вздохнув, сказала: – Какая же ты всё-таки добрая.

Я кивнула. Разумеется, добрая. Существовали, конечно, разные люди в прошлой жизни, которые утверждали обратное, но шизофреникам закон не писан.

Бабушка предложила подкрепиться перед сбором черешни и сделала нам чай в чашках. Хорошие такие чашки, я бы их назвала сиротскими, больше чем на пол-литра. Рядом на стол поставила тазик с ещё тёплыми пирожками.

И после такого завтрака идти собирать черешню…

Люся всё равно полезла на лестницу, а я вернулась к веранде и, прихватив ещё пару пирожков, присела на корточках в нескольких метрах от пса.

В этот раз он не кидался на меня. Лежал на земле и смотрел тоскливым взглядом в сторону.

– Туман, – тихо позвала я.

Он не отреагировал. Даже ухом не повёл, словно от удара палкой начисто лишился слуха.

– Туман, – сказала я укоризненным тоном, – ну как тебе не стыдно? Да, я каюсь, редко приезжаю в гости, но это ведь не повод на меня кидаться.

Пёс стрельнул в меня своими большими глазами и снова упёрся в забор.

– Вкусняшку будешь? – я решила сразу зайти с козырей и разломала один пирожок пополам.

Запах куриного мяса мгновенно распространился, но и это не повлияло на поведение пса. Разве что облизнулся и поискал глазами источник.

Я бросила полпирожка на траву около будки, и когда он и на это не отреагировал, махнула рукой.

– Ну и дурак, – сказала я, проходя мимо, – будешь на меня кидаться, сдохнешь. Нам обоим будет лучше, если ты меня признаешь.

Пока я пыталась примириться с собакеном, Люся успела собрать полное ведро.

Черешни на деревьях, впрямь, было много. А кроме этого, за забором стояли трое мальчишек лет двенадцати и смотрели на подружку жадным взглядом.

– Эй, – обратилась я к ним, – черешню хотите?

Они втроём молча уставились на меня.

– И что молчим? – спросила я. – Черешню хотите или нет?

– Ну, ам, ынцелес, – ответил высокий чернявый мальчишка.

– Люся, – крикнула я подружке, – ты понимаешь, что он говорит?

– А что он сказал? – отозвалась девчонка.

– Ну, инцелес, вроде, – ответила я.

– А, – сказала Люся, – он тебя не понимает.

– В смысле, не понимает? – переспросила я. – Он русский язык не знает?

– Наверное, учится в молдавской школе, – пожала плечами Люся. – Ничего удивительного.

Для неё, может, и не удивительно, а для меня – шоковое состояние. Вырастут вот такие, и будут потом орать: «Кто не знает молдавского языка – чемодан, вокзал, Россия!» А потом влезут румыны, и по городу будут ходить натовские войска.

– Люся, – сказала я, – слезай.

– Зачем? – отозвалась подружка, запихивая в рот горсть черешни.

– Слезай, узнаешь, – ответила я. – Спроси этих гавриков на их языке, если они хотят черешню. И если хотят, пусть собирают. Три ведра нам – одно себе. А то мы вдвоём тут неделю провозимся. И если есть дружки у них, пусть всех тащат на урожай.

Люся удивлённо похлопала глазами.

– Так и сказать им?

– Разумеется, – подтвердила я.

Отличное решение. Уже через полчаса на деревьях висели полтора десятка мальчишек, а мы с Люсей устроились в тенёчке и наблюдали.

Разумеется, они не только собирали, но и уплетали черешню за обе щеки. Но до обеда почти обобрали три дерева, и каждый честно унёс свою долю домой.

Когда Любовь Семёновна увидела кадки, наполненные с горкой, глаза у неё разбежались в разные стороны.

– Вы это собрали всего за три часа? – поразилась она, глядя то на собранную черешню, то на деревья. – Так вы сегодня сможете всё собрать.

– Бабушка, – я нахмурилась, – ну какой «всё»? Мы жутко устали, и на сегодня хватит.

Люся после моих слов покрылась красными пятнами, а Любовь Семёновна вздохнула с сожалением, но потом расплылась в улыбке.

– Конечно, можно и завтра. А сейчас давайте пообедаем, а после почистите черешню.

– Что сделаем? – переспросила я.

– Ну как что? Помыть и вынуть косточки. Я варенье буду делать.

– Все-все? – ошарашенно переспросила я, прикидывая фронт работ.

– Ну конечно, пропадёт ведь.

– А есть какая-нибудь приспособа для этого? Или чем вынимать косточки? Не пальцами ведь.

В прошлой жизни я из черешни варенье не делала, но точно знала, что какой-то станочек имелся.

– Конечно! – закивала Любовь Семёновна, поковырялась у себя в голове и протянула мне шпильку для волос.

– Этим? – вероятно, мои глаза полезли на лоб.

Любовь Семёновна снова закивала.

Епрст! Съездили к бабушке на блины.