Текст книги "Оторва 10 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Глава 7
Последним на площадку вышел Максимов, задержался дольше всех, втирая мне нечто высокое и светлое. Еле дождалась, когда у него горло пересохнет и он покинет квартиру.
Присела рядом с трюмо, прислонила дверцу к стене и принялась осматривать тумбочку. Сообразив, что самостоятельно устранить неполадки не получится и придётся вызывать мастера, я шагнула в сторону своей комнаты и застыла на месте, услышав шум из маминой комнаты.
Словно кошка, спрыгнула на пол с подоконника. Но у Бурундуковых никаких животных не было.
Я быстрым шагом прошла по коридору, открыла двери и буквально обомлела. Эти два ушастых придурка раскладывали свои вещи на стульях. Вообще ни в какие ворота!
– Алё, гараж, совсем охамели? – возмутилась я.
– Письмо на тумбочке от мамы, – Туманов показал рукой на конверт, – там всё написано.
Я мельком оглянулась. Почерк Прасковьи Дмитриевны я никогда не видела, так что мне можно было втюхать всё что угодно, хотя в данный момент я не сомневалась: мама Евы это сделала из лучших побуждений. Как же, два мента будут охранять её дочку!
– У вас одна минута, собрали свои вещи и покинули квартиру, – ответила я и развернулась, чтобы уйти.
– Вот когда будешь хозяйкой, – голос Туманова прозвучал насмешливо, – тогда и будешь распоряжаться. Мы хоть и дальние, но родственники, так что успокойся. Произошло небольшое недопонимание, ну так ты сама первой начала. Могла ведь поинтересоваться, кто мы и откуда, а не нападать внезапно исподтишка. Сейчас чаёк попьём и помиримся. Веришь, я даже не обижаюсь на то, что ты нас немного поколотила. К тому же без последствий, так что мы квиты.
Так они ещё и родственнички! Но, судя по всему, очень дальние, и ни Ева, ни они её никогда не видели. И я не горела желанием их лицезреть.
– Пошли вон, – произнесла я, оборачиваясь, – или в следующий раз это будет не немножко.
– Ева, ну давай не морочь голову. У нас был сегодня трудный день, мы устали. Не хочешь чай – ложись спать, завтра поговорим.
– До завтра вы не доживёте, можете поверить.
Туманов набычился и протянул руку в сторону тумбочки.
– Прочитай письмо от мамы.
– Ясно, – ответила я, – по-хорошему не получилось.
Развернулась и быстрым шагом отправилась на кухню. Выбрала самый длинный нож и прошла в коридор.
Разумеется, я не собиралась никого им тыкать, да и морду бить не хотелось, но и оставлять этих уродцев у себя под боком не было никакого желания. Пусть думают, что я маленькая, психованная сучка и в данный момент взвинчена до такой степени, что могу и подрезать.
Так как никаких звуков из комнаты не раздавалось, я подняла телефонную трубку и сделала вид, что набрала номер. И только сейчас вспомнила, что никто на мой звонок не явился. Я даже замерла, переваривая эту новость. Вот уроды! Меня тут могли на части порвать, а они даже не шевельнулись. Сделала зарубку на памяти и громким голосом сказала:
– Алло, скорая? У нас тут два человека с ножевыми ранениями, приезжайте быстрее, а то истекут кровью.
Ещё пару раз дакнула, продиктовала адрес под нескончаемый гудок и положила трубку.
Когда оглянулась, Туманов вместе со своим молодым другом стояли на пороге комнаты и пялились на меня.
– Ты зачем скорую вызвала? – спросил майор.
Я подняла нож и двинулась на них.
– Может, ещё успеют вас спасти. Хотя и сомнительно.
– Вот же дура, – Туманов сплюнул на пол. – Успокойся, сейчас уйдём, но и твоей мамочке никто не поможет. Так и знай. Сегодня же позвоню.
Ну это он мог втирать сколько угодно. Я точно знала, что завтра днём, около двенадцати по Москве, Илья Спиридонович и мама Бурундуковой приземлятся в Одессе. Отец Люси сказал. Ещё подумала, что завтра у меня будет тяжёлый день. Убедить Фёдора Аркадьевича не рассказывать ничего можно было и не пытаться. К тому же, уходя, он намекнул, что нам нужно будет обсудить сегодняшний вечер.
– Ключи, – потребовала я, когда они уже стояли в дверях.
Туманов словно случайно уронил их на пол и захлопнул за собой дверь. Друзья-товарищи называются. Вот уж точно: имей таких друзей, и враги не нужны.
– Отмени вызов скорой, – донёсся голос из-за двери.
Ну да, стала бы я её вызывать. Раз ножевое, значит, позвонили бы ментам. Максимов бы всех дежурных ментов мог за собой притащить. А оно мне надо?
Повесила ключ на гвоздик и принялась стягивать с себя одежду, ещё раз напомнив себе, что нужно сантехнику поменять. Вот сколько можно вести тазиковую жизнь.
Москва. 19 июля. Лубянка. 16.00.
Андропов оглянулся на стук и, увидев Ивашутина, спросил:
– Принёс?
– Так точно.
– Ну и что замер на пороге, как пень? Включай.
Ивашутин подошёл к магнитофону и, достав из портфеля бобину, быстро приладил её. Оглянулся на Андропова и, получив кивок, нажал клавишу «пуск».
Бобины завертелись, и в динамиках послышались голоса.
– Профессор Вяземский, – подсказал Ивасишин.
– Узнал, – усмехнулся Юрий Владимирович, – давненько не слышал его голос. Стало быть, решил тряхнуть стариной. А я всё думал, кого потревожит Михаил Петрович. Дело-то деликатное.
Собеседники перебросились парой незначащих слов, и Солдатов поинтересовался, что удалось выяснить.
– Вероятнее всего, после сотрясения, – заговорил профессор, – у девочки улучшились все способности, которые были до этого скрыты, плюс усилились те, которыми владела лишь на начальном этапе. Никаких других вариантов и быть не может. Эта область мозга совершенно не изучена, хотя, если говорить откровенно, мозг человека был и остаётся загадкой. Мы делали неоднократные попытки прояснить белые пятна, залезть человеку в голову, но все они заканчивались плачевно. И два года назад было решено отказаться от подобных экспериментов, так как ни один не продвинул нас ни на йоту.
– И что мы в этом случае имеем? – спросил Михаил Петрович.
– В некотором смысле гения. Но любой человек может быть гением, если этого захочет, – в голосе профессора появился смешок.
– И на сколько процентов в таком случае работает её мозг?
– Послушайте, мы уже говорили об этом. Мозг – это не набор независимых организмов, которые человек по своему желанию может включить или выключить. Это сложное взаимодействие многих частей. Это глупое предположение, что у человека 90% мозга не задействовано. Это как мышцы. Поднимайте каждый день гирю только одной рукой, а второй ничего не делайте, и через год вы увидите разницу. Так и с мозгом: та часть, которая будет не задействована, – она полностью атрофируется, и человек превратится в идиота. Мы уже провели десятки исследований и можем утверждать, что у здорового человека все части мозга остаются неповреждёнными. Те, кто утверждает, что у человека есть скрытый потенциал, – лгут. Мы ведь пытались создать человека, обладающего сверхпамятью. Для этого было даже задействовано двадцать пять обычных людей. Кто-то раньше, кто-то позже сумели достигнуть определённого уровня, но дальше не продвинулся ни один.
– То есть её умение пилотировать можно объяснить только умением пилотировать?
– Разумеется. Она находится в том возрасте, когда мозг схватывает всё на лету. Предложите пятнадцатилетним школьникам посидеть на тренажёре. Девять из десяти с удовольствием изучат новую игрушку, и через полгода, попади в подобную ситуацию, хотя бы один выйдет из неё победителем. Что и произошло с Бурундуковой. Больше ничем это объяснить нельзя. То же самое со стрельбой, борьбой и прочим. Был бы жив её отец, можно было бы задать ему наводящие вопросы, но, увы, приходится полагаться только на ответы Евы, а выдумывает она или нет, к сожалению, установить достоверно невозможно.
– Очень жаль, очень жаль, – проговорил Михаил Петрович, – а по поводу анализов никаких изменений?
– Молодой человек, ну какие могут быть изменения? Первый и второй образец – самые близкие родственники. Я вам это расписал на четырёх страницах. Учитывая, что образец номер один принадлежит женщине лет сорока, а образец номер два – шестнадцатилетней девочке, это мать и дочь.
Профессор Вяземский и Михаил Петрович разговаривали ещё двадцать минут, но ничего существенного в их разговоре больше не проскользнуло.
Ивасишин выключил магнитофон и замер перед Андроповым.
Юрий Владимирович ещё с минуту молча размышлял, а потом махнул рукой.
– Неинтересно. Результатам профессора Вяземского я доверяю. Пусть Солдатов забирает в свою гвардию. Там ей самое место. Глянем на неё через годик.
Глава 8
Дверной звонок разбудил меня в начале восьмого.
– И кого это принесло в такую рань? – пробурчала я, натягивая халат. – Если, блин, это опять менты, желающие вселиться в квартиру, то я точно вас спущу с лестницы. Козлы!
Едва я открыла дверь, как в коридор ввалилась Люся с горящими от возбуждения глазами.
– Люся, ты на время смотришь? Я легла в два часа ночи. Какого чёрта? Или нам снова на консультацию?
Она меня словно и не расслышала.
– Это правда? – прошептала она.
– Что правда? – переспросила я, спросонья не понимая вопроса.
– Что ты Герой Советского Союза. Это правда?
– И ты ради этого разбудила меня в такую рань? – возмущённо отозвалась я.
– Да я еле-еле дождалась, когда предки на работу свалят, – восторженно произнесла Люся. – Я с шести утра не сплю и жду. Вчера слышала, как они на кухне обсуждали это. Меня спрашивали, за что тебя наградили, а я ничего не знаю. Почему ты мне ничего до сих пор не рассказала? Это же нечестно. Говорила, что мы с тобой подруги, а я узнаю последней такие новости, – затараторила Люся крепко обнимая меня.
Ещё и родителей предками назвала, а до сих пор были исключительно родители. Глядишь, и сленгом из двадцать первого века скоро может заговорить, хотя я сама его перестала использовать. Ну, или почти. Периодически словечко промелькнёт, и всё. Сразу соображала, что произнесла незнакомое слово, по вытянутым лицам собеседников. Даже те, кто в принципе неплохо знал английский язык, не соображали, о чём это я.
– Люся, – я скривилась, – меньше знаешь, крепче спишь.
– Но мне-то можно было рассказать, – продолжила монолог Люся, – тебя наградили, когда ты в Москву ездила? А кто тебя награждал? Сам Леонид Ильич? Это он потому приезжал к нам в лагерь? Это ведь за бензовоз, когда все думали, что ты погибла? Мне предки, знаешь, какой допрос учинили. Мне пришлось немножко рассказать. А покажи Звезду Героя. А она действительно золотая?
Кажется, я набычилась. Поэтому, отстранившись от девчонки, глянула в зеркало и, убедившись, что так и есть, попробовала расслабиться. К тому же и подружка отпрянула назад, разглядев на моём лице злобное выражение.
– Покажешь? – умоляюще произнесла Люся. – Ты ведь даже не представляешь, что это для меня значит. Только представь: мы с тобой с детства дружим, никогда не ссорились, ну разве что пару раз по пустякам. В садик один ходили, в одну группу, и тут вдруг…
Она замолчала, прижав руки к груди.
– Что вдруг? – спросила я.
– Как что? Ты моя самая лучшая подруга и Герой Советского Союза. Моя подруга – Герой Советского Союза. Ты даже не представляешь, что это такое.
– Не представляю, – согласилась я, – ну проходи. Всё равно уже разбудила. Я пока кофе сварю. Будешь?
Люся пролетела мимо меня в комнату.
– В ящике, – крикнула я вдогонку и ушла на кухню.
Когда я вернулась в комнату, Люся всё ещё продолжала разглядывать звезду.
– Так тебе и орден Ленина дали, – восторженно заявила она, – и медаль комсомольскую. Я такую никогда не видела.
– Орден Ленина вместе с Золотой Звездой идёт, – сказала я, усаживаясь в кресло, – а комсомольский значок добавили к остальному.
Не может же простой комсомолец быть героем. Такому обязательно нужно быть примером. Хотя зря они решили, что Синицына в образе Бурундуковой может подать пример. А если и подаст, то лучше его не повторять.
– Ты продолжай восторгаться, – сказала я, – а я пока в душ схожу.
– Ага, – кивнула Люся и вновь поднесла Золотую Звезду к лицу, – такая тяжёлая.
Я успела сходить в ванну, сделать ещё чашку кофе, а Люся всё так же продолжала играть с наградами.
– Кофе будешь с бутербродами? – спросила я, так как желудок заурчал.
– Кофе нет, лучше чай, – отозвалась Люся.
Я позвала её на кухню и поставила чайник.
– Твои сегодня приезжают? – поинтересовалась она, когда мы успели прикончить по пять бутербродов и, не дожидаясь ответа, сказала: – Вкусно с рыбой. А ты где её покупала?
– В тринадцатом, – ответила я, чтобы не рассказывать про поход в спецмагазин.
– Ух ты, – сказала Люся, – нужно будет вечером папе сказать. Он такую рыбу любит. Если, конечно, она ещё есть.
Я по этому поводу не стала её расстраивать. Помыла посуду и сообщила, что мне нужно пару платьев ушить для себя.
– Шей, – согласилась Люся, – я пока схожу, сифон заправлю. Они в девять открываются. Если повезёт, буду первой. Или ты тоже пойдёшь?
– Какой сифон? – заинтересовалась я.
– С газировкой.
– Э-э-э, – протянула я, – что ты имеешь в виду?
Люся пожала плечами.
– Берёшь сифон и идёшь на станцию. Там его заправляют газировкой. Вкусно.
– А у нас есть сифон?
Ещё не поняв, что это такое, тут же заинтересовалась. Ясен пень, газировка лучше воды из-под крана.
– Конечно есть, – закивала подружка, – мы часто вдвоём ходим.
– И где он? – я порыскала глазами по кухне, потом, вспомнив что-то, высунулась на балкон.
Примерно такой был у нас, когда я была маленькой, но мы его заправляли сами – баллончиками. У этого место под баллоны отсутствовало. Но, видимо, ещё не придумали, и потому ходили на какие-то станции. Ещё сироп купить, и дома всегда будет сладкая вода.
– Иду с тобой, – подтвердила я и, вручив сифон Люсе, ушла переодеваться.
Без двадцати девять на заправку сифонов уже была очередь человек в двадцать, среди которых четыре одноклассника. Так как они стояли кучно, мы аккуратно ввинтились в середину очереди. Едва успела предупредить Люсю, чтобы ни гу-гу. А то уже успела рот открыть.
– Вот я их сейчас огорошу! Надо было надеть на себя медали, представляешь, как здорово!
– Куда? – я ухватила Люсю за руку и зашипела на неё: – Молчать!
– Почему? – удивилась подружка.
– Потому, – ответила я, – давай ещё на всю очередь начнёте орать. Никому ни слова.
– Ладно, – потупилась девчонка, – а когда заправим сифоны и отойдём?
– Нет, – категорично заявила я.
Люся тяжко вздохнула и кивнула.
– И вообще никому. Понятно?
– Понятно, – с грустью в голосе ответила Люся.
Когда шли обратно, задержались на площади. Прямо на дороге выгрузили краном бетонную плиту, а с другого грузовика – искорёженный легковой автомобиль. И так было понятно, что выжить после такой аварии шансов было ноль, но рядом установили табличку, в которой сообщалось, что четверо пассажиров и водитель погибли на месте. Причина – скорость. Словно памятник и эпитафия. А в будущем о таком не заботились, а зря. Понатыкали бы на каждом выезде из города, глядишь, и аварий меньше было бы.
Мальчишки с класса остались и дальше разглядывать останки, переговариваясь. Да и народу набежало позыркать. Все с умным видом перечисляли, что в автомобиле вышло из строя, и спорили, можно ли его восстановить.
Можно, конечно, если поменять кузов и остальные детали.
Закончила я возиться с платьями около четырёх часов дня. Как раз вовремя.
Только сложила, как явилась Мария Александровна.
– Ага, – сказала она, увидев меня.
Я почему-то сразу подумала, что придётся шить ещё пару часов, но, как выяснилось, дизайн одежды в данный момент Люсину маму не интересовал вообще.
Она посадила меня рядом с собой и потребовала:
– Рассказывай.
Хорошо хоть выпытала у Люси, что она успела растрепать родителям, поэтому выдала информацию строго в рамках.
Тётя Маша на протяжении всего разговора охала и ахала, а под конец даже всплакнула на пару с Люсей. Погладила меня по голове и отпустила с миром.
Зря я выдохнула свободно. Не успела занести в комнату готовую вышивку, а ведь рассчитывала проверить в действии, как щёлкнул дверной замок и в коридоре раздался гам, ничуть не меньше того, что стоял вчера вечером в подъезде.
Поймала себя на мысли, что успела по ним соскучиться, хоть и не ощущала их своими родственниками, ни дальними, ни ближними.
Глава 9
На шум прибежала Мария Александровна и, даже не дав нам обняться, прямо с порога выпалила:
– А вы знаете, что Ева – Герой Советского Союза!
На весь подъезд ляпнула так громко, что на нижних этажах захлопали двери. Небось, решили, что сегодня вторая серия и Бурундуковая снова кому-то морду бьёт. Во всяком случае, пока Илья Спиридонович и Прасковья Дмитриевна, раскрыв рты, слушали последние новости, человек десять подтянулось и принялись бесцеремонно заглядывать в квартиру.
Так как меня никто не услышал, когда я предложила перенести совещание в комнату или на кухню, я втянула тётю Машу в коридор. За ней всосались дядя Федя с Люсей, и в коридоре стало тесно. К тому же, прямо по центру стояли два чемодана и нечто вроде вещмешка, которого точно не было, когда они уезжали.
Одним словом, сорвали нам соседи трогательную встречу любящих родителей с дочкой-паинькой.
Илья Спиридонович хмурился, переводя взгляд с Марии Александровны на меня. Прасковья Дмитриевна держалась двумя руками за своё сердце, и создавалось впечатление, что ещё пару слов – и она грохнется в продолжительный обморок.
Пришлось протиснуться на кухню и принести табуретку, на которую и усадила маму Бурундуковой. Как раз вовремя успела, а то она уже глаза закатывать стала.
Илья Спиридонович поднял руку, останавливая спич Марии Александровны. Сказал: «Подождите». Убрал в сторону чемоданы и предложил всем проследовать в мою комнату. И почему в мою? Разумнее было бы уйти в мамину. Она раза в два с половиной по более была.
Мария Александровна расположилась в кресле. Я, Люся и мама сели на диван, а Илья Спиридонович и Фёдор Аркадьевич остались на ногах, возвышаясь над нами, как Пик Коммунизма в 3D-проекции. Эдакий видеомэппинг.
– А теперь ещё раз, чётко и внятно, – сказал Илья Спиридонович, когда наступила тишина, – Что сделала Ева? Села в горящий бензовоз? – и он развернулся ко мне. Побуравил меня глазами и потребовал: – А ну-ка, рассказывай, что там на слёте учудила.
Бывают в жизни моменты, когда хочется тяпнуть сто грамм коньячку, чтобы промочить горло. Я бы сейчас, наверное, всю бутылку засосала, и плевать, в каком состоянии мне бы предстояло проснуться.
Вспомнилось, как мы с Аланом обмыли нашу первую годовщину. Утром встали с такой головной болью, а ведь я выпила всего ничего, так что за Алана реально переживала. Он даже проснулся ещё пьяненьким и, зажав уши, проклинал предложенный нашими друзьями ёрш. А ведь вечером ему нравилось.
Я посоветовала опохмелиться. Алан посмотрел на меня и спросил: «Что это – опохмелиться?»
Я попыталась объяснить. Он целую минуту меня слушал, ещё минуты две размышлял, хотя было видно, что этот процесс ему давался с трудом. Вероятно, так и не поняв суть, он уточнил: «Для того чтобы протрезветь, я должен выпить ещё больше?»
А какое выражение у него было в тот момент на лице! Ну прямо как у Ильи Спиридоновича, когда я принялась рассказывать про свои приключения.
Пока я говорила, Золотая Звезда пошла гулять по рукам. Каждый брал её с каким-то благоговением, осторожно, как нечто хрупкое, которое может рассыпаться в руках, если пережать. Даже Люся это делала с осторожностью.
Ну да, не девяностые, когда на эту награду всем стало наплевать. Вроде и свобода открылась, и в магазине школьники могли легко приобрести и водку, и сигареты, и никто не требовал паспорта. Каждый день кого-то убивали, взрывали, увозили в лес, закапывали. Дети на улицах грязные и вонючие. Очереди за «ножками Буша», талоны. Пьяное и бедное Подмосковье, бабушки у метро, волна беженцев. Злое время свободы.
Я этого не видела, но знала. В отца каждый день стреляли бритые отморозки. Мне было семь лет, когда мама заложила свои драгоценности, чтобы купить на день рождения куклу Барби.
Длинные очереди за всем. Осталось в памяти, как ветеран пытался прорваться вне очереди. Крики, завязалась потасовка. Кто-то сорвал с пиджака Золотую звезду и убежал. Озлобленные, голодные люди. Пропала вера в страну.
Не хочу вспоминать.
– Что не хочешь вспоминать?
Голос словно выплыл из пелены. Пока они разглядывали награды, я задумалась. Навеяло моим детством, и невольно сравнила.
Они смотрели на меня рассеянно-удивлённо.
– Да ничего, – я пожала плечами, – было и было. Вероятно, поступила правильно, раз наградили. Да любой бы так поступил. Просто в тот момент я была ближе всех.
– Так, – проговорил Илья Спиридонович, – в баре есть бутылка коньяка. Давайте-ка выпьем за это дело, – и он, не дожидаясь ответа, шагнул в коридор.
– Ева, – позвал он меня за собой, – мы тут кое-какие деликатесы привезли с Дальнего Востока, помоги бутерброды нарезать.
Илья Спиридонович приволок на кухню вещмешок и принялся развязывать тесёмки. Его взгляд скользнул по пеналу, на котором лежали консервы из спецмагазина. Он перевёл взгляд на тарелку на которой был нарезан балык. Мы с Люсей уплетали с утра, а я забыла убрать его в холодильник, хотя он и так не мог испортиться. Не успел бы.
Илья Спиридонович глянул на свой вещмешок, снова метнул взгляд на стол, на консервы и, почесав затылок, растерянно произнёс:
– А когда я успел выгрузить продукты? Я же и на кухню ещё не заходил.
И на всякий случай он взял в руки одну баночку с красной икрой.
– Это я купила, – призналась я, чтобы у него тик не начался (было ведь уже подобное), – в магазине для Героев СССР.
– Вот чёрт, – пробубнил он невнятно, – а я сижу и понять не могу, что происходит. Ну давай тогда, сделай бутерброды. А я пойду бутылку достану и стопочки.
Мда. Икра вообще-то под водочку хороша. Балык – вообще не в тему, а хороший коньяк в закуске не нуждается. Тем более что там пить? Их четверо, по стопарику бахнут – и всего делов.
– Какие бутерброды? – поинтересовалась я, – под коньяк? Кто под коньяк бутерброды ест, да ещё и с рыбой? Вот коробка шоколадных конфет есть. Можно лимон с сахаром. Это ведь не водка.
Илья Спиридонович замер на пороге кухни и уставился на меня.
Я кашлянула.
– В журнале работница прочитала, – попыталась я выкрутиться, – там обсуждали, что хорошо идёт под коньяк.
Только этот журнал и пришёл в голову. Видела его на витрине «Союзпечати». А что там вообще обсуждали, я была без понятия, так как никогда не заглядывала в него. Но может, и о коньяке шла речь.
– В журнале работница? – с недоверием произнёс Илья Спиридонович, – не знал, что женщины любят поговорить о коньяке. Ну ладно, давай лимон. Под шоколад я сомневаюсь, что его можно пить.
Захотелось сказать, что очень даже можно. Ещё как можно! Самое то! Но взгляд Ильи Спиридоновича мне не понравился, и я полезла в холодильник за лимоном.
На всякий случай на поднос поставила коробку конфет и не прогадала. Даже дядя Федя потянул себе две, и это до коньяка. Но и я ошиблась. Илья Спиридонович принёс две бутылки. Первую разлили по стопкам и моментально приговорили, а вот разлив по второй, принялись разглагольствовать.
Поздравлять меня, поднимая бокалы, желать долгих лет жизни, здоровья и прочую лабуду.
Все уже допили и перешли на закуску, а Илья Спиридонович продолжил говорить пафосные речи. Вспомнил отца Бурундуковой, каким он был замечательным человеком и как правильно воспитал свою любимую дочь. Ну а как он её любил, все, конечно, помнят.
Наконец ему удалось разглядеть, что он единственный, кто задерживает тару. Обвёл нас взглядом и, остановившись на Люсиной маме, сказал:
– Но если честно, Маша, ты меня напугала. Влетела с криком: «Ева – Герой Советского Союза!» Да ещё глаза горят, и вот, – он показал левой рукой размер глаз, – а это, между прочим, была прерогатива Евы сообщить, что она удостоилась такого высокого звания. Так то, – и он поднёс стопку ко рту.
– Так это из-за вчерашнего вечера, – пришёл на помощь жене Фёдор Аркадьевич. – А так-то мы и не знали. Вчера четверо милиционеров пришли к Еве, так она их мордой в пол положила, ну как в РОВД. Я когда заглянул: трое без сознания, а четвёртому она пистолетом грозит. Да ещё и выстрелила для острастки, чтоб, значит, не дёргался.
Надо же! Только недавно размышляла, что ухо, горло и нос имеют общие проходы, и вот – прямое доказательство.
Нет, через уши у Ильи Спиридоновича коньяк не пошёл. Вероятно, в силу возраста они имели пробки, а вот через нос ударили все мощные струи, как с брандспойта.
А нечего задерживать тару. За что Иван Грозный убил своего сына? Вот то-то же.
