Текст книги "Оторва 10 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
Глава 16
Когда Александр сказал, что ювелира зовут Яков Моисеевич, меня пробило на ха-ха, хотя объяснить я ничего не могла. Ну как рассказать про ещё одного Якова Моисеевича из Москвы? Тот не был ювелиром, но бордовый пиджак, которым все восторгались, переделал под меня всего лишь за четверть часа.
Создавалось впечатление, что только евреи трудились на благо СССР и стремились привести его к коммунизму. Во всяком случае, в комитет комсомола никого не тянуло. Возможно, их просто по национальной принадлежности не пропускали, пока. Потом только они и засели во всех эшелонах. Сообразили, что шить и торговать ювелиркой не столь прибыльно, зато хлопотно. Ресурсами намного выгоднее, и при этом можно было ходить в белых перчатках.
Пока Александр договаривался с Яковом Моисеевичем, а Люся с Андреем сидели на лавочке под небольшим деревянным грибом, я разглядывала двор на предмет отступления.
Насколько помнила, евреи никогда не сдавали своих клиентов и действовали настолько скрытно, что комар носа не мог подточить, но было и не без уродов.
Якову Моисеевичу, со слов Александра, было около семидесяти, и этот прожжённый ювелир потому и продержался так долго и клиентурой обзавёлся, что никого не сдавал. Такое распространялось как цунами. Кто захочет иметь дело с евреем, который стучит в ГПУ?
Но когда я ненароком переспросила Александра о детях, кому-то ведь нужно было передать своё наследие, не чужому мальчику с улицы, выяснилось, что у уважаемого еврея имелся младший сын тридцати лет отроду. Вот кого следовало опасаться.
Поэтому я, делая вид, что гуляю, изучала двор, прикидывая, в какую сторону уходить и каким образом изменить свой облик.
Изначально готовилась к Западной Украине, но была возможность опробовать свою задумку здесь, если, конечно, что-то пошло бы не так. Как ни крути, а прицениться к бриллиантам хотелось заранее.
Дом ничем не отличался от остальных пятиэтажек. Три подъезда, и жил Яков Моисеевич в последнем, на четвёртом этаже. Перед домом располагался детский сад, сбоку – небольшой палисадник, засаженный орешниками и тополями, в котором, не в пример нашему двору, детей было гораздо больше.
Девочки играли в классики, нарисовав мелом на дороге большие квадраты. Чуть дальше громко кричали нечто знакомое: «Морская фигура, замри!» Десятка два детей срывались с места к ведущему и тут же мгновенно замирали после его слов.
В палисаднике мальчишки от десяти до пятнадцати лет сражались на палках. Вернее, кто-то один пытался защитить несколько консервных банок, установленных друг на друга, а остальные кружили вокруг него, пытаясь их сбить. Жизнь без интернета, как она есть. Настоящие друзья, а не никому неизвестные аккаунты, за которыми ты даже не знал, кто находился.
Я обошла палисадник и уже приближалась к подъезду, когда из него вышла Гольдман и уже знакомый чел. Он был в цивильном, и на голове была обыкновенная кепка, но я его сразу узнала и мгновенно нырнула в густой кустарник.
С одной стороны, неожиданно, а с другой – так много внезапно встало на свои места. Множество вопросов и загадок рассыпались в одно мгновение.
Единственный вопрос, который засвербел в голове: кто по своей должности главнее был в СССР: генерал Брадулов Николай Константинович или первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сазонов Николай Васильевич? Хотя нельзя было отрицать, что у обоих могли быть влиятельные люди из подтанцовки.
Спутник Гольдман махнул рукой и зашагал вдоль дома в противоположную сторону, а Марина, скользнув взглядом по двору, развернулась и зашагала к подъезду.
Андрей с Люсей сидели спиной, да ещё их прикрывала детская горка, где столпилась малышня, вот она их и не заметила, а иначе бы обязательно нарисовалась.
Но какая неожиданность! Гольдман жила в одном подъезде с Яковом Моисеевичем и, разумеется, его знала. Я понадеялась, что именно в этот момент, пока Гольдман поднималась по ступенькам, Александр не выйдет ей навстречу.
Вероятно, Боженька услышал мои слова и не столкнул их случайно на лестнице. Саша вышел через десять минут, и я постаралась как можно быстрее увести нашу компанию подальше от злополучного дома.
* * *
Яков Моисеевич дождался, когда затихнут шаги в подъезде, и, пройдя на кухню, остановился сбоку от окна.
Через минуту незнакомка, покинувшая его квартиру, вышла на улицу и зашагала в сторону палисадника, скрывшись за деревьями.
То, что она покинула двор пешком, а не на автомобиле, ничего не значило. Машина могла стоять за углом или в соседнем дворе, потому как вряд ли такая очаровательная девушка, одетая с иголочки, пришла на собственных ногах. В это Яков Моисеевич не верил.
– Папа, – на пороге кухни возник младший сын, – а чего это ты, дорогой, не купил этот бриллиант, такой, чтоб аж глаза слепились? Деньги ж дома! Зачем было говорить, чтоб она завтра пришла? А если вдруг не придет, а? Такое кольцо, с таким камнем, можно было бы продать, знаешь ли, в три шкуры.
Яков Моисеевич оторвался от созерцания двора и оглянулся.
– Ты совсем дурак, Соломон? Ты потерял глаза и не видел эту кралю? Да от неё за версту воняет конторой. Подумай своими куцыми мозгами: откуда в нашем городе появился такой бриллиант? Это же алмаз из якутской дайки, и не самого маленького размера. Если это нас решили таким образом тряхнуть, а я в этом нисколько не сомневаюсь, то я буду последним глупцом, который на это купится. Нет, на мякиш Якова Моисеевича не взять. Я потому и прожил долгую жизнь, что всегда знал, куда ввязываться не стоит.
Думая о своём, он проследовал в комнату, шаркая тапочками, и, подняв телефонную трубку, набрал номер. Когда на другом конце мужской голос ответил, Яков Моисеевич произнёс:
– Андрей Фёдорович, вам не хворать. У меня к вам дело необходимой важности. Не могли бы вы прийти ко мне в гости. Это было бы лучше всего, и, поверьте, крайне необходимо.
* * *
Подполковник Андрей Фёдорович Суховирский собрал всю свою команду, кому он мог полностью доверять, буквально за час. Даже двое, кто был в отпуске, явились в отдел.
– Всего два бриллианта? – поинтересовался майор Рудокопов, когда подполковник изложил ситуацию.
– Показала два, – подтвердил Андрей Фёдорович, – но все известные подобные случаи говорят об обратном, Николай Андреевич, вам ли это не знать.
– Но, может быть, смежники? – спросил капитан Дружелюбов.
– Я тоже так изначально подумал, – ответил подполковник, – и пока вы собирались, уже пробил все варианты. Мы действительно имеем уникальный случай, поэтому с уверенностью могу сказать: нет. Нас восемь человек, и четырёх оперов нам выделит убойный отдел, чтобы, во-первых, ювелир был уверен, что она была на автомобиле. То есть нужно будет перекрыть все подступы к дому, а их всего два, и не выпустить никого. Это и так ясно, что всего одна девушка не может участвовать. Её обязательно должны сопровождать, не в авоське ведь носят алмазы. Ювелир утверждает, что бриллианты таких размеров никогда не поступали в продажу. Более того, он за свою жизнь впервые держал такой бриллиант в руках. Говорит, что якутские алмазы на самом деле очень маленькие, а тот, что он видел, просто уникальный.
– А в какую цену он оценил бриллиант? – поинтересовался Рудокопов.
Подполковник озвучил.
Все, кто находился в помещении, принялись переглядываться.
– А ювелир описал женщину? – спросил Дружелюбов, – обычно они очень внимательные.
– Да, – подтвердил Суховирский, – он взял со стола стопку бумаг и протянул их майору, – все могут ознакомиться.
Рудокопов пробежал глазами по верхнему листу и, оставив его себе, остальные передал дальше.
– А на какое время договорились?
– Завтра в пятнадцать ноль ноль, – ответил Суховирский, – так что у нас полно времени подготовиться. Двое будут ожидать в квартире у ювелира. Пропускаем объект внутрь, и трое идут следом. Остальные – в оцеплении. Не нужно забывать, что Козырев вернулся, поэтому держим всё в полной тайне до завершения операции. Возьмём всю группу, полностью реабилитируем себя перед Брадуловым и вернём утраченные позиции. И Козырева сможем подвинуть. Есть у меня одна задумка.
* * *
Сумма, которую озвучил ювелир, меня крайне озадачила. В моё время такой бриллиант стоил три миллиона, а тут, хоть и была по меркам СССР внушительная сумма, но не такая, на которую я рассчитывала. Да ещё и денег, якобы, требовалось собрать. В то, что у ювелира-еврея не хранилась такая сумма где-нибудь в тайнике, я не верила.
И был ещё один вопрос: в чём унести? В авоське, замотав банкноты газетами?
Но как бы то ни было, на следующий день, когда подошло время, я тщательно рассмотрела себя в зеркале и двинулась на встречу.
* * *
– Внимание всем, приготовиться, – прозвучал голос в рации. – Автомобиль припарковался перед подъездом. В салоне только два человека. Объект выходит на дорогу. Описанию полностью соответствует. Пропускаем в подъезд, даём войти в квартиру и только тогда – захват.
– Объект вошёл, – проговорил Суховирский, когда захлопнулась подъездная дверь. – Дружелюбов, аккуратно вдоль дома выдвигайся, – он улыбнулся и добавил: – Мышка в клетке.
Глава 17
Капитан Дружелюбов – единственный, кто мог наблюдать объект спереди. Остальные находились по периметру и могли видеть девушку в лучшем случае в профиль, а то и со спины.
Дружелюбов вспомнил описание, которое предоставил старый еврей, и решил про себя, что незнакомка выглядит гораздо лучше.
Русые волосы, собранные в косу; яркий макияж; большие серьги, которые ювелир тоже оценил не в малую сумму; длинное бордовое платье почти до пят, чёрные туфли на шпильках. Двадцать два-двадцать три года – определил Дружелюбов, незаметно разглядывая девушку. Рост больше ста восьмидесяти, но это, разумеется, из-за шпилек, которые превратили незнакомку в длинноногую красавицу.
Дружелюбов сразу представил, как эти великолепные ноги могут обхватывать тело во время интимной близости, и у него на мгновение спёрло дыхание. Единственный изъян – при таком высоком росте у девушки, по мнению Дружелюбова, была совсем маленькой грудь. Два едва заметных холмика, которые при желании можно было накрыть одной ладонью.
Была у него одна такая: высокая, статная, и грудь на месте. Правда, потом оказалось, что она в лифчик вату натолкала, чтобы привлечь к себе внимание.
Эта не пользовалась таким примитивным методом.
«Ну почему такие красивые женщины вместо того, чтобы стать актрисами и радовать народ с экрана кинотеатров, связывают свою жизнь с преступным миром? Освободится лет через десять, потасканной и никому не нужной», – подумал Дружелюбов, медленно двигаясь от угла дома с авоськой в руке, в которой лежала буханка хлеба и два пакета молока.
Он первым должен был зайти в подъезд за незнакомкой, изображая постояльца.
Прежде чем скрыться за дверью, она бросила взгляд на подполковника, который находился у соседнего подъезда и стоял к ним спиной, потом мельком глянула на Дружелюбова.
– Объект вошёл, – проговорил Суховирский, когда захлопнулась дверь. – Дружелюбов, аккуратно вдоль дома выдвигайся, – он улыбнулся и добавил: – Мышка в клетке.
«И зачем повторять дважды одно и то же, – подумал Дружелюбов, – ведь он и так уже выдвинулся. А остальные без сообщения видели, что двери за женщиной закрылись».
Потом при разборе, мнения у всех разошлись по поводу того, сколько прошло времени, пока Дружелюбов приближался к подъезду. Кто-то говорил сорок секунд, кто-то уверял, что больше, хотя капитану показалось: не более двадцати.
Он потянул дверь на себя и едва не столкнулся с девочкой. Во всяком случае, по мнению Дружелюбова, она выглядела школьницей: чёрные волосы, слегка растрёпанные; безобразные очки, сидевшие на кончике носа; бежевое платье сантиметров на пять выше коленей; туфельки почти без каблука и ни грамма косметики. А ещё она некрасиво щурилась из-за своей близорукости.
Дружелюбов обратил на девчонку внимание только по одной причине: у неё была выдающаяся грудь. Он любил женщин с мощной грудью, а здесь, благодаря вырезу, сразу было понятно – ваты там не было. Всё настоящее. Мелькнула мысль, что такая грудь на незнакомке смотрелась бы просто изумительно. А тут, надо же, досталась какой-то пигалице.
Дружелюбов посторонился, пропустил девушку и шагнул в подъезд.
Через несколько минут они уже втроём оказались на четвёртом этаже, и Суховирский приложил ухо к двери.
– Слишком тихо, – проговорил он, хмуря лицо, – а ведь уже должны были всё закончить. Главное чтобы она оставила на купюрах свои пальчики.
Они постояли ещё минуту, потом ещё одну и, не дождавшись сигнала подполковник, достав рацию, негромко произнёс:
– Николай Андреевич, что у вас? Взяли?
Рация зашипела, и раздался голос майора Рудокопова:
– Ещё не заходила.
– То есть, как не заходила? – взвился Суховирский. – Она уже минут как десять вошла в подъезд, мы около дверей, открывай!
Подполковник обернулся к Дружелюбову:
– Проверь пятый этаж, – и тут же сказал в рацию: – Кто выходил из подъезда?
– Товарищ подполковник, – раздался голос лейтенанта Ветрухова, – с тех пор как вы вошли, более никто не выходил.
– Никого не выпускать! – сказал Суховирский и нервно сглотнул.
Дверь в квартиру открылась, и на пороге показалось бледное лицо ювелира.
– Яков Моисеевич, – хрипло произнёс Суховирский, – вы смотрели в окно? Это была она?
– Она, она, – закивал ювелир.
– Кто там сзади дома? – прорычал подполковник в рацию. – Никто не вылезал на улицу через окна?
– Никак нет, – тут же раздался ответ, – никого.
Суховирский обвёл всех присутствующих взглядом.
– Значит, она что-то почувствовала и находится в данный момент в одной из квартир.
Он снова поднёс рацию к лицу:
– Что там с водителем?
– Утверждает, что он её сегодня видел второй раз. Первый был вчера, подвозил по этому адресу.
– Рудокопов, – сказал Суховирский, снимая кепку и вгрызаясь пальцами в волосы, – все квартиры обойти и найти эту суку.
– Без постановления на обыск? – усмехнувшись, ответил майор. – На каком основании? Да и что мы предъявим, даже если допустить, что мы её найдём? Вы уверены, Андрей Фёдорович, что мы обнаружим при ней бриллианты?
Суховирский водрузил кепку на голову и двумя руками потёр виски.
– Пошли вниз, тут уже нечего делать, – сказал он.
– Так может, в квартире кого-то оставить? – спросил Рудокопов.
– Зачем? – усмехнулся Суховирский, спускаясь по ступенькам. – Мы тут так нашумели, что она точно уже не придёт. Как отписываться теперь?
– У водителя показания взяли? – поинтересовался Суховирский, когда они всей толпой высыпали из подъезда.
– Вот, – лейтенант протянул три исписанных листа. – У него и паспорт с собой, и права. Занесли все данные. Его в отдел?
Подполковник махнул рукой.
– Зачем? Будет нужно – вызовем. Только вряд ли он ещё что-нибудь сможет добавить, – он со злобой оглянулся на окна дома. – И ведь сидит где-то и смеётся над нами. Дружелюбов, остаёшься следить за подъездом. Красильников – сзади дома. Всё, поехали.
Только подъехав к РОВД, Суховирский вспомнил про деньги.
– Твою мать, – выругался он, – и что, никто не вспомнил? Они ведь подотчётные, мне их сдать нужно. Миша, – обратился он к лейтенанту, – сгоняй, забери у ювелира.
Дружелюбов устроился на скамейке напротив подъезда, облокотился на спинку и принялся разглядывать окна квартир, надеясь увидеть человека, который за ним наблюдает. А ведь она должна была подглядывать.
Снова появилась грудастая девчонка с очками на переносице. Она прошла под балконом вдоль дома и исчезла в подъезде.
Из-за огромных очков нормально рассмотреть лицо не удалось, да и волосы спадали на лоб, но пока девчонка двигалась вдоль дома, он не мог оторвать глаз от пышной груди.
«А ведь через пару-тройку лет будет доставлять кому-то удовольствие. С такой-то грудью, – подумал Дружелюбов, глядя ей вслед, – и фигурка неплохая».
Капитан закурил и несколько минут сидел, наслаждаясь дымом.
«И сколько ему здесь сидеть? Подполковник не уточнил. Понятно, если она появится, они с Красильниковым её задержат и доставят в отдел, только был ли в этом смысл?»
Дружелюбов поёрзал на твёрдой скамейке, подбирая место поудобнее, и его взгляд задержался на автомобиле райотдела.
– Ну наконец-то, – обрадовался он, когда из машины выбрался Ковригин. – Что скажешь, Миша? Приехал за нами?
– Нет, – отрицательно мотнул головой лейтенант, – представляешь, деньги забыли забрать. Суховирский вспомнил, когда до РОВД добрались. С этой суматохой совсем вылетело всё из головы.
– Смотри, смотри, – Дружелюбов стрельнул глазами в сторону подъезда, – маленькая, а какая грудастая.
– Видел уже сегодня, – кивнул Ковригин, – вырастет – вообще бомба будет, – он, смеясь, показал ладонями, какая грудь будет у девчонки через несколько лет. Ладно, поднимусь, заберу пакет.
– Иди, – махнул рукой Дружелюбов, прикидывая, сколько ещё сидеть придётся в этом дворе.
«Да и зачем? Она ведь может сегодня не выйти. Не будут же они всю ночь охранять подъезд».
Лейтенант Ковригин вылетел на улицу, словно его в квартире у ювелира облили скипидаром.
– Не выходила? – заорал он от дверей подъезда.
– Кто? – не понял Дружелюбов.
– Наша краля, – ответил лейтенант, подбежав к скамейке и вращая головой в разные стороны.
– Никто не выходил, – подтвердил Дружелюбов, – а в чём дело?
– Да в том-то и дело, – каркающим голосом сказал Ковригин, – она пять минут назад вошла к ювелиру и забрала деньги.
– Продала алмаз? – переспросил капитан в волнении, поднимаясь со скамейки.
– Нет, – отрицательно качнул головой Ковригин, – просто забрала. Ювелир говорит, сказала, что за моральный ущерб.
Глава 18
Впервые этот фокус показали на ТВ-шоу «Удиви меня», кажется, в 2010 году или на год-два позже. Но это не важно, так как в 1977 году никто в мире не мог себе представить такое. Кроме меня, разумеется. Делать десять штук мне не требовалось, и я ограничилась всего тремя.
Илья Спиридонович упорхнул с утра проверить свою квартиру и сказал, что хотел бы ещё на работу заглянуть. Прасковья Дмитриевна даже завтракать не встала. Разумеется, я через стенку слышала, как они громко дышали почти до утра и от чего она устала.
А я игралась полночи со своими платьями, делая небольшие перерывы, но не для отдыха. Накладные реснички, самый модный бренд от Лены, в корне отличались от тех, которыми мне приходилось пользоваться, так что и здесь требовалась тренировка.
Единственное, что быстро у меня изначально получалось, – сдёргивать парик и лохматить волосы.
Уснула только в четыре утра.
Частник, которого я вчера подцепила в своём новом образе, услышав, что за час практически ничего не деланья, он получит четвертак, мгновенно согласился. А когда я, побывав в квартире у Якова Моисеевича, предложила сделать ещё одну поездку на следующий день, мужик едва не кинулся меня целовать.
Не окажись у Лены застёжек-липучек, пришлось бы пользоваться заклёпками, а это не одно и то же. Ещё из трёх предложенных фарцовщицей корсетов я выбрала один, который просто идеально мне подходил. Он стягивал грудь так, что превращал её в нечто чуть более единички. Но стоило корсет спустить чуть ниже, и грудь принимала такие пышные формы, что могла свести с ума кого угодно.
И третий момент. У Лены оказались туфли со сменными каблуками – так сказать, поставила точку в моём перевоплощении.
Главным я использовала бордовый цвет, который за несколько секунд превращался в чёрный, а далее – в салатовый. Увы, других тканей не нашлось, поэтому пришлось использовать то, что было.
Второй образ пышногрудой девочки я дополнила безобразными очками Ильи Спиридоновича, которые без толку валялись на полке на кухне. На него они были малы, и он их использовал, не надевая. Мне же они подошли почти идеально. А чтобы не слетели, использовала резинку на дужках.
Глянув на себя в зеркало, я едва своим хохотом маму не разбудила. Пришлось убежать в комнату и уткнуться в подушку. Такой рожи я никогда не встречала. Будь я в XXI веке, обязательно поставила бы себе в «ВКонтакте» на аватарку.
С накладными ресничками я походила на светскую львицу, а вот девчонка с пышной грудью и нелепыми очками превращала меня в моль облезлую. Оба образа так разительно отличались друг от друга, что узнать меня в них – это нужно было очень сильно постараться. И только в момент моего перевоплощения.
Частник отвёз меня к высотке на Верхней Ботанике, туда и отправилась к нему на встречу, сделав вид, что я проживаю именно в ней.
Если бы старый Яша меня сдал, к водителю бы всё равно никаких претензий не нашлось. Дураку стало бы понятно, что искать кралю в том доме абсолютно бесполезно.
Двигаясь к подъезду, я незаметно стреляла глазами в разные стороны, поэтому первой и увидела Суховирского. Он стоял спиной, и если бы не дурацкая кепочка, в которой я застукала его накануне рядом с Гольдман, могла и не узнать.
Дёргаться смысла не было. Стало понятно, что ювелир сдал меня с потрохами, и двор полностью обложили, поэтому я спокойно продолжила путь.
Когда подходила к подъезду, из-за угла дома выглянул ещё один придурок и вразвалочку двинулся ко мне. Хоть бы рацию спрятал! Или он думал, что я не обращу на него внимания? Обратила. И никакая авоська с пакетами молока его не зашифровала. Лучше бы рацию туда засунул и прикрыл буханкой хлеба.
Не знаю, сколько времени заняло моё перевоплощение. Мне показалось минуту, а то и две, хотя на самом деле не должно было пройти более двадцати секунд. В крайнем случае – тридцать.
Впихнула шпильки за длинную батарею. Кстати, первое время меня это удивляло, но Люся подтвердила, что зимой батареи отапливались, а не стояли на каждом этаже для красоты. В моём сознательном детстве ничего подобного не было. Отапливать подъезд! Это с каким угаром нужно проснуться, чтобы подобное в голову втемяшилось.
Парик прижала под грудью корсетом, напялила очки и – вовремя! Нос к носу столкнулась с чуваком, у которого из кармана торчала рация.
На полусогнутых ногах и слегка сутулясь, я вышла из подъезда. К тому же он посторонился, любезно меня пропуская и закрывая своей тушкой от Суховирского, который уже шагал к нам. И, как мне показалось, всё, что он мог запомнить – пышную грудь и огромные, на пол-лица, очки, которые сползли на кончик носа и там застряли.
Я прошла через палисадник и в доме, рядом с детским садом, поднялась на пятый этаж. А потом весело наблюдала, как менты – аж двенадцать человек – дружно обсуждали невнятную ситуацию.
С водилы, как я и предположила, сняли кучу показаний, проверили документы и отпустили. Лицо Суховирского источало при этом такую злобу, что его ярость докатилась даже до меня.
Наверное, стоило уйти и забыть про ювелира, но что-то внутри меня сделать это вполне логическое действие не пускало.
Ну а какого чёрта он натравил ментов? И оставить это безнаказанно? Да ни в жизнь! Мог просто отказаться и сделать мне ручкой, так нет – начал плести про свою тяжкую жизнь, а потом стуканул. Да ещё кому! Сука старая. А сам-то каким образом на дому выполнял заказы? Без крыши, которой он должен был отстёгивать долю малую, не прокатило бы. А Суховирский, который тут как тут, и управдом – мамочка идейной комсомолки – реальное прикрытие. Родственнички!
Когда их осталось только двое: пацан, с лицом лейтенанта, сел на лавочку и принялся наблюдать за задней частью дома, и тот, с авоськой, с которым едва не столкнулась, устроился перед подъездом – мне в голову пришла великолепная идея.
Автомобили ментов только завелись, а я уже слетела с пятого этажа, сделала круг через палисадник и совершенно беспрепятственно проследовала в подъезд, чувствуя затылком на себе внимательный взгляд.
Зеркальце со мной было слишком маленькое, поэтому минут пять потеряла, пока пристроила парик и накладные ресницы. Мазнула помадой губы и утопила кнопку звонка.
Вот хорошее было время! Глазок на двери не ставили, открывали, не спрашивая, кто там. Камеры на подъездах как вид не существовали. Просто прелесть!
Двери в подъезде я открыла незаметно, зажав в руке платок и заслоняя спиной видимость. Больше нигде наследить не могла. И на звонок давила всё тем же платочком.
Открыл мне двери Соломон, и чтобы предотвратить крики и охи, я сразу отключила его, аккуратно опустив на пол.
Яков Моисеевич замер на пороге комнаты, ошарашенно глядя на меня.
– Живой, – успокоила я его, – минут через пару проснётся, поэтому создаём тишину. Чтобы я не нервничала.
– А-а-а, – протянул Яков Моисеевич, не отрывая взгляд от своего отпрыска.
– Бэ, – ответила я, подходя ближе, – что же вы так? Пожилой человек и лжёте. Могли ведь просто сказать, что не будете покупать бриллиант, а вы так некрасиво поступили. Разве вас не учили, что земля круглая?
– Ме-ме, – промычал Яков Моисеевич, – меня заставили. У меня совсем не было выбора. Но деньги есть, вот. Товарищи милиционеры оставили пакет, а в нём вся сумма. Принесли и… – он замолчал, оглянувшись на круглый стол посреди комнаты.
– И оставили деньги, чтобы когда их не будет, вы таки да купили бриллиант?
Я рассмеялась. Очень трудно такое развивалось даже в моём воображении.
Ювелир помотал головой.
– Они забыли, – он попытался улыбнуться, но вышло совершенно неубедительно.
– Менты забыли деньги? – не поверила я такой удаче и при этом сразу соображая, что это ненадолго. Сейчас озабоченность отойдёт на второй план, и они вспомнят. А вспомнят – пошлют кого-нибудь забрать денюжку, и, стало быть, следовало поторопиться.
– Нет, – ответил Яков Моисеевич невпопад и его глаза скользнули на Соломона, который начал подавать признаки жизни. – Возьмите, возьмите их и уходите. Не нужно трогать моего сына. Я вас умоляю.
Яков Моисеевич развернул пакет. Не маленький, надо сказать, пакет. Если перевести в пачки – штук пятнадцать, не меньше. И в чём их нести?
– Сумка есть? – поинтересовалась я у старого еврея.
– Вот, – он взял со стула авоську, – они ведь завёрнуты, и никто не догадается, что у вас деньги. Смотрите.
Он снова упаковал пачки в бумагу, превратив их в прямоугольный пакет, и всунул его в авоську.
Были бы родные, вряд ли еврей так легко с ними расстался, а так – не моё – не жалко. Свалит всё на дамочку, на нападение на сыночка и отмажется. А вот Суховирскому должно было достаться в этом случае по самые гогошары.
Честно говоря, я не знала, что такое гогошары, но Виталик на слёте несколько раз произнёс эту загадочную фразу. Люся сказала, что это перец такой, а не то что я подумала изначально, но встречать сей овощ мне ещё не приходилось.
«Спалю пучеглазую», – пришло на ум. Но я подхватила авоську и, улыбнувшись, сказала:
– Беру только по одной причине. Мне, можно так сказать, была нанесена моральная травма. Я перестала верить в честных людей. Поэтому забираю за моральный ущерб.
