Текст книги "Оторва. Книга 8 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
Глава 3
За двадцать минут до…
Увидела странные взгляды, направленные на меня, и, отвернувшись, сказала:
– Выпустить шасси.
Виталик в этот раз всё сделал без вопросов.
– Шасси выпущены.
– Отключи всё лишнее электрооборудование, – скомандовала я.
Насколько аккумуляторы заправлены, мне было неизвестно, но точно знала, что подкачку шин должны обеспечивать, и приборы мне были нужны. Не дай бог, они на последнем издыхании, а нам ещё интерцепторы выпускать. Без них вообще не остановимся.
Виталик лихорадочно освободился от ремней безопасности, протиснулся между сиденьями и, как мне показалось, почти мгновенно вернулся и так же лихорадочно пристегнулся.
Мысленно похвалила его за оперативность.
Была мысль развернуться, но едва мы добрались до высоты 300 метров, я увидела взлётку с горящими огнями и вспомнила её. В XXI веке по ней бродил народ, ездили автомобили, и многие даже не знали, что в этом месте располагался первый аэропорт Москвы.
В 1977 году он уже не работал. Была небольшая воинская часть, но продолжали садиться вполне приличные самолёты, а потом, когда Москва разрослась, его совсем прикрыли. Тем, кто жил поблизости, совершенно не нравились полёты у них над головой, да и глупо взлетать в центре города.
Кто-то мне рассказывал, что улицы Гризодубовой и авиаконструктора Сухова – это бывшие аэропортовые рулёжки, а на месте самого аэропорта возвели многоэтажную элитную громадину. И, кажется, торговый центр «Авиасити». А вот на начало взлётки посадили храм. Построили в честь Сергия Радонежского.
Но было ещё одно совпадение. Недалеко от храма в прошлой жизни Синицына поймала пулю, и доставили её, как говорили, в медицинский городок на Ходынке, а именно в Боткинскую больницу, где, возможно, она всё ещё лежала в реанимации, пока я гуляла в чужом теле.
Но это было в будущем, а пока перед нами лежала вполне симпатичная полоса, с двух сторон которой ярко горели огни. И нашей высоты должно было хватить, чтобы сесть в торце.
– Высота 300, скорость 320, – вспомнил про свои обязанности Виталик, сообщая это нервным голосом.
– Закрылки 48.
– Закрылки 48, – отозвался он, а через несколько секунд добавил: – Высота 200. Скорость 300.
– Руку на интерцепторы, – сказала я, глядя на приближающуюся полосу.
Всплыло в памяти, что длина около двух тысяч, и нужно сесть на самый край, а скорость уменьшить до минимальной.
– Высота 100, скорость 280!
– Садимся, – сказала я и почти выкрикнула: – Выпустить интерцепторы!
Совсем мягкой посадки не получилось. Переднее колесо оказалось на асфальте, а вот задние поймали грунтовку. Хорошо хоть почти вровень с ВПП.
Самолёт грузно коснулся, взбрыкнул не сильно и побежал. Именно побежал, цепляя все кочки, словно не приземлились, а снова попали в турбулентность.
– Мы сели? – голос Виталика повис в воздухе. – Мы сели?
– Скорость?
– 230!
Я надавила обеими ногами на верхнюю часть педалей, и в этот момент фонари полосы погасли. Даже выдохнула от возбуждения. Если бы это произошло на пару минут раньше, нам был бы кирдык. Вот какого они огни то включают, то выключают, ироды.
В кромешной тьме я вообще ничего не видела. Просто удерживала штурвал в одном положении и давила педали.
Что произошло дальше, я не запомнила. Кажется, самолёт, едва переваливаясь на шасси, как избушка на курьих ножках, сошёл с полосы и медленно двинулся по грунтовке. Мне показалось, что он в конце концов встал и всё замерло, хотя кресло подо мной продолжало раскачиваться, а потом наступила темнота.
* * *
Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.
Звягинцев положил телефонную трубку и, обернувшись к генерал-майору, сказал:
– С КДП Внуково сообщили: при заходе на посадку в результате удара молнии загорелся правый двигатель. Самолёт развернуло, он начал падать и даже достиг критически малой высоты. Думали, разнесёт аэровокзал. Но в последний момент пилот сумел выровнять машину и поднял её в воздух. И ушёл азимутом ноль на высоте приблизительно 350–400 метров. Прямо на Москву. А ведь у них топлива считай и нет.
Кеворков несколько секунд смотрел на полковника немигающим взглядом, а потом хлопнул себя по лбу.
– Ай да молодец! На Ходынку пошла. Больше некуда. Там полоса 1900, но я уверен, что она посадит тушку. Вот чувство у меня такое. Точно посадит, – он схватил фуражку со стола и быстрым шагом направился к двери, бросив на ходу: – Черкасов, быстро поехали, перехватим её там.
* * *
Сколько они просидели в полной тишине, никто впоследствии вспомнить так и не смог. Как-то не верилось, что самолёт уже совершил посадку и стоит на земле.
Виталик попытался разглядеть что-нибудь за окном, но, как на грех, в этот момент самолёт окутало туманом, который, казалось, куда-то двигается.
– Мы летим в облаках, – констатировал бортинженер, прильнув к стеклу, – точно в облаках. Кругом серые облака.
И, не в силах оторвать взгляд от окна, от этого невероятного зрелища, он продолжал смотреть и бубнить себе под нос:
– Самолёт повис в облаках. Мы летим.
Оглянулся на Наталью Валерьевну, увидел её закрытые глаза и сосредоточенное лицо. Хотел сказать, что они каким-то образом повисли в воздухе, спросить, что это может означать, но в этот момент его взгляд зацепил Бурундуковую.
Она висела на ремнях безопасности, голова склонилась на грудь и чуть повернулась, а подбородок упёрся в блузку, на которой растекалось бурое пятно. Глаза её были закрыты.
– Ева? – испуганно проговорил Виталик, но девушка даже не шевельнулась. – Ева, что с тобой? Ева, очнись!
Наталья Валерьевна открыла глаза и тоже глянула на Бурундуковую.
– Ева⁈
Она попыталась встать, но ремни безопасности вернули её на место. Наталья Валерьевна отстегнулась, приподнялась, и её взгляд упал за окно, на быстро мелькающие облака. Она оглянулась на инженера и в замешательстве спросила:
– Мы приземлились или летим?
Виталик, тяжело дыша, замотал головой.
– По ощущениям самолёт стоит, а глядя в окно, мы где-то высоко в небе. Я не понимаю, что происходит.
Наталья Валерьевна обернулась к Бурундуковой и одной ладонью приподняла подбородок девушки.
– Кровь? – она приложила руку к шее, пытаясь отыскать у Евы пульс.
– Чёрт, чёрт, чёрт! – выкрикнула она через мгновение. – Виталик, включи свет. Игорь! Помоги вытащить Еву с кресла в коридор. Не могу найти пульс.
Наталья Валерьевна отстранилась в сторону, пропуская старшего лейтенанта, и, увидев безумные глаза инженера, повторила:
– Свет включи, Еве нужна помощь, а кругом темнота.
– Не включается, что-то не так, – ответил Виталик, глядя на приборы, и тут же громко выкрикнул: – Высота 100, скорость 280! Мы летим!
Наталья Валерьевна замерла, оглянувшись на окно, за которым продолжали проноситься всё те же серые облака.
Моргунов успел освободить от ремней Бурундуковую, поднял её на руки и встал в ступоре, пытаясь сообразить, что делать дальше: выносить Еву из кабины, как сказала Наталья Валерьевна, или сажать в кресло. А кто иначе посадит самолёт?
Он машинально развернулся и попытался опустить девушку обратно.
– Игорь, ты что делаешь? – возмутилась Наталья Валерьевна. – Я же сказала, выноси её!
– А кто будет управлять самолётом? – спросил старлей, запутавшись в своих мыслях.
– Да мы стоим. Мы сели уже. Ева посадила самолёт, не ощущаешь? Никаких толчков нет. Мы стоим на месте! – Наталья Валерьевна снова оглянулась на инженера. – Что у тебя с приборами? И свет включи в самолёте, или так и будем в потёмках лазить?
Виталик постучал по стеклу высотомера и радостно воскликнул:
– Высота ноль, скорость ноль. Мы стоим. – Он пощёлкал выключателем и растерянно поднял глаза на Наталью Валерьевну. – Свет не включается, что-то где-то замкнуло. Я сейчас поищу.
В тамбуре бортпроводниц зажёгся свет, и в кабину заглянула Жанна, держа в руках фонарь «летучую мышь».
– Самолёт совершил посадку, или мне только кажется? – спросила она, оценивающим взглядом рассматривая кабину.
– Мы на земле, – подтвердила Наталья Валерьевна. – Позовите доктора, пожилого мужчину со второго ряда, срочно. И подвесьте фонарь, чтобы не в темноте сидеть. Игорь, выноси Еву и клади на пол.
Седой мужчина лет шестидесяти поднял голову и, встретившись взглядом с Натальей Валерьевной, покачал головой.
– Пульс двадцать пять, явно выраженная брадикардия. Давление пятьдесят на тридцать. Это критические показатели. Острая нехватка кислорода. И в самолёте душно. Нужно срочно открыть двери, вызвать скорую помощь и доставить девушку в больницу, иначе она умрёт. И время идёт на минуты.
Наталья Валерьевна почувствовала, как у неё перехватило дыхание.
– Жанна, – выдохнула она, – открыть двери. Срочно.
Бортпроводницы бросились к выходу, и уже через несколько секунд в салон проник свежий ветерок.
Наталья Валерьевна выглянула на улицу, тут же обратив внимание на стоящих в нескольких шагах от трапа людей в военной форме.
– Игорь, – сказала она, – выноси Еву на улицу. – Скользнула взглядом по пассажирам. Успела подумать, что они тоже ещё не пришли в себя после полёта и потому сидели молча, глядя словно в одну точку. И, поджав ноги, скатилась по трапу.
Увидев перед собой двух прапорщиков и трёх солдат, Наталья Валерьевна сходу набросилась на них:
– Прапорщик! Немедленно вызывайте скорые, не менее десяти штук. На борту есть раненые. Вы на автомобиле? Отлично, я его реквизирую. Мне нужно срочно доставить в госпиталь одного человека.
И, решив, что этого было более чем достаточно, она обернулась к Игорю, который вместе с Евой на руках уже скатился вниз.
Но не тут-то было. Прапорщик, возмущённый таким обращением к себе, сам перешёл в наступление.
– Подождите, подождите, дамочка. Кто вы вообще такие и каким образом оказались на территории воинского подразделения?
Но она его словно и не услышала. Обернулась и стала раздавать команды:
– Игорь! Бурундуковую грузите в автомобиль. Ты остаёшься здесь. Катя, ты со мной?
– Куда⁈ – взревел Дымцев. – А ну стоять! Сейчас сначала разберёмся, кто вы такие.
Наталья Валерьевна обернулась, смерила говорившего строгим взглядом, словно учительница нашкодившего ученика, и, распахнув удостоверение, ткнула Дымцеву под нос.
– Старший лейтенант Комитета государственной безопасности Колыванова Наталья Валерьевна. Выполнять, прапорщик! Скорые сюда. А будешь препятствовать – под трибунал пойдёшь.
Дымцев отступил назад, представив лицо майора, если он сейчас подчинится этой неизвестной женщине, и ничего хорошего не увидел.
Что ответить и как, он не успел сообразить. К разговору подключился молодой парень с девушкой на руках.
– Это что? Ходынка, что ли? – спросил Моргунов, останавливаясь перед прапорщиками. – Наталья Валерьевна, моё удостоверение из нагрудного кармана достаньте и предъявите им.
– Я уже своё показала, – отмахнулась Колыванова.
– Я думаю, моё будет надёжнее, – возразил старлей и, шагнув вперёд, попросил одного из прапорщиков: – В нагрудном кармане. Достаньте, пожалуйста.
Дымцев вынул удостоверение, раскрыл его, и у него распахнулись глаза.
– Фамилию видим? Имя, отчество? – спросил Моргунов. – Вот и замечательно. Удостоверение обратно кладём. И кто у нас на дежурстве?
– Майор Тумаков, – неуверенно ответил Дымцев.
– Николай Сергеевич? – переспросил Моргунов и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: – Товарищ прапорщик, поехали к нему и получите конкретный приказ. Но девочку положим на заднее сидение. А старший лейтенант Колыванова сядет за руль, чтобы потом не задерживать их. И не нужно беспокоиться, ведь без приказа Николая Сергеевича ворота не откроют. А у нас каждая минута на счету. Девушка умирает.
– Садитесь, – произнёс Дымцев, мгновенно принимая решение.
– Катя, садись на заднее сиденье, – тут же скомандовала Наталья Валерьевна, – примешь Еву к себе.
Дымцев сел впереди на место пассажира. Колыванова устроилась за рулём и, развернув автомобиль, помчала его по дороге.
– Здесь налево, – старлей и прапорщик сказали это одновременно и посмотрели друг на друга.
Автомобиль остановился у двухэтажного здания, и Моргунов, аккуратно подняв ноги Евы, выбрался на улицу.
– Наталья Валерьевна, прямо, направо и до упора. Там КПП. Пусть позвонят майору Тумакову. А Боткина почти за углом. Я позже к вам присоединюсь, – Моргунов обернулся к Дымцеву.
– Пойдёмте, товарищ прапорщик.
Старлей постучал в дверь и сразу распахнул её, не дожидаясь приглашения.
Майор Тумаков мгновенно приподнялся на кушетке и едва не рявкнул на вошедшего, но, увидев Моргунова, спросил с удивлением:
– Игорь? Ты как тут? Что-то с отцом?
– Да ну что вы, Николай Сергеевич, надеюсь, всё нормально. Вкратце скажу. Пассажирский самолёт совершил экстренную посадку на вверенной вам территории. И я был на борту. Есть раненые, нужны скорые, с десяток. И главное. На вашем автомобиле нужно доставить девушку в Боткина. Она может не дождаться приезда медработников.
– Ого, – сказал майор, поднимаясь на ноги, – ну ты меня и ошарашил. Если нужно, конечно, бери машину. А что с ней?
– Я не врач, – ответил Моргунов, – а она уже в автомобиле и, возможно, уже у ворот.
– На КПП? – спросил Тумаков, оглянувшись на дребезжащий телефон.
– Именно, – ответил Моргунов, – и, вероятно, это вас.
Николай Сергеевич шагнул к столу и, подняв трубку, сказал:
– Майор Тумаков. Да, в курсе, выпускай и оставьте ворота открытыми. Пусть солдатики проконтролируют. Сейчас с десяток скорых заедет. Да, давай.
Он положил трубку и, увидев в дверях прапорщика, кивнул ему.
– Илья Григорьевич, позвоните 03, пусть пришлют десять скорых и поднимите два взвода по тревоге. Пусть идут к самолёту. Где, кстати, он стоит?
– У второго поста, – доложил Дымцев.
– Пусть поступят в распоряжение прапорщика Зимородкова. Мало ли какая помощь понадобится. И включите прожектора на второй пост.
– Так точно, – отозвался Дымцев, – разрешите выполнять, товарищ майор.
– Давай, – махнул рукой Тумаков и, развернувшись к Моргунову, сказал: – А теперь более подробно: что случилось? Забыл спросить. Борт-то цел? Все живы? А я пока соберусь, и пойдём к самолёту.
– Абсолютно, – подтвердил Моргунов, – и даже краску на крыльях не поцарапала.
– В смысле, не поцарапала? – не понял Тумаков. – Что ты имеешь в виду?
– Так у нас пилотом была девушка. Даже, можно сказать, девочка. Шестнадцать лет, – добавил он, глядя, как глаза майора начали округляться.
* * *
Наталья Валерьевна остановила автомобиль напротив приёмного отделения и, буквально влетев внутрь и размахивая корочкой, потребовала немедленно организовать экстренную помощь.
Пока санитары несли девушку на носилках, врач обратился к Наталье Валерьевне и поинтересовался, что случилось.
Колыванова в двух словах сообщила, и доктор, кивнув, ушёл, предложив дожидаться результата в коридоре.
Минут через пять подошла медсестра и записала данные, а потом потянулось томительное ожидание.
– Да сядь ты, – сказала Екатерина Тихоновна, глядя, как Наталья Валерьевна нервно меряет шагами коридор, – всё будет в порядке, не переживай. Девочка крепкая, организм молодой.
Наталья Валерьевна кивнула и замерла на месте, глядя в конец коридора, по которому шагали двое в военной форме.
«А эти как узнали так быстро?» – подумала она.
Кеворков быстрым шагом приблизился и, остановившись напротив, сказал:
– Доброе утро, Наталья Валерьевна. Вы тоже здесь? И что говорят врачи?
– Здравия желаю, – ответила Колыванова и пожала плечами, – не знаю. Ещё ничего не сказали.
– Но это всё равно, я уверен, что с девочкой будет всё в порядке, а вас я более не задерживаю, – улыбнувшись, произнёс Кеворков. – Дальше мы сами.
Наталья Валерьевна не успела ответить. Дверь в помещение, куда занесли Еву, открылась, и на пороге появился врач. Он поправил халат на себе и медленным шагом приблизился. Остановившись в полушаге от Натальи Валерьевны, он произнёс:
– Мне очень жаль, мы сделали всё, что могли. Если бы чуть раньше девочку доставили, нам бы удалось её спасти, но, увы, слишком поздно. Она скончалась.
Генерал-майор чертыхнулся и, отстранив доктора, вошёл в помещение.
Девушка лежала на столе. Одна рука свесилась вниз, и никакого движения.
Кеворков приблизился и приложил к шее Бурундуковой два пальца, простоял несколько секунд и, развернувшись, вышел в коридор.
Глянул на полковника и махнул рукой.
– Поехали, Черкасов, к Андропову. «Награды» получать.
Глава 4
У меня такое уже было. Вываливаешься из сна с пустой головой. Вроде мозги на месте, размышляешь, а ощущение, что голова не только совершенно пустая, но и где-то в другом месте. Словно злобные индейцы надрезали скальп вместе с черепушкой, вычерпали изнутри всё столовой ложкой и посадили скальп обратно. А голову надели на шест.
И дежавю. В тот момент, когда увидела выкрашенный известью потолок. Нахмурив брови, повернула голову и упёрлась взглядом в синюю оконную раму. В синюю! Я в больнице?
Повертела головой в разные стороны и нашла десять отличий.
Палатой это помещение назвать было трудно, скорее нечто вроде процедурного кабинета. Кушетка, несколько шкафов со стеклянными дверцами, письменный стол и два стула. Неизвестный агрегат непонятного назначения, похожий на аккумулятор, выкрашенный в зелёный цвет, с множеством проводов, и ещё один высокий стол, на котором лежала я. Подушки под головой не было, и я на всякий случай глянула на свои ноги. Пошевелила пальчиками, разыскивая бирку.
А изначально было ощущение, что мне вернули тело Синицыной, но нет, оно явно продолжало принадлежать Бурундуковой. А моя белая блузка ещё и заляпана была кровью.
И как это понимать?
По спине пошёл холодок. Я прекрасно помнила посадку, потом топила изо всех сил педали, пытаясь остановить самолёт, и он вроде даже остановился, а вот как я оказалась в больничке – полный провал.
Ну не мог же мне самолёт присниться. Или мог?
Я приподнялась на локтях и, свесив ноги, села. Точно высокий стол, ноги до пола не доставали сантиметров сорок.
Взгляд зацепился за валявшиеся на полу туфли. Мои новые туфли, но с одним отличием. Правый каблук полностью отсутствовал. Захотелось взвыть – ну что ж мне так на обувь не везёт. Совсем новенькие туфли и, пожалуйста. И кто придумал такие неудобные педали в самолёте? Учитывая, что нигде больше я не бродила, а когда села на место КВС, оба каблука были на месте, вывод напрашивался сам собой. Всё-таки затянуло под педали.
Я спрыгнула на пол, присела, развела руки в разные стороны, покрутила головой. Ничего не болело, разве что мышцы рук и ног слегка ныли, но это не было болью от причинённой травмы.
Обнаружив на стене зеркало, подошла и присмотрелась. Нет, не Синицына. Физиономия принадлежала Бурундуковой, а на верхней губе присутствовали следы крови.
Где-то носом приложилась? Попробовала раскрутить жёсткий диск в голове, но память ничего не подсказала. И тогда что я делала в больнице? Из-за того, что кровь носом пошла?
Я подошла к умывальнику и, открыв кран, вымыла лицо. Снова вернулась к зеркалу и, взяв с кушетки вафельное полотенце, вытерлась. Ну, совсем другое дело! Личико стало прежним и вполне симпатичным. Нос не болел, и, стало быть, зря подумала, что врезалась им обо что-то.
Я села на кушетку и обулась. Ещё ни разу не приходилось ходить с поломанным каблуком. Со стороны, наверное, выглядело, будто у меня до коликов болит левая нога, совершенно неудобно.
Поэтому взяла туфли в руки и вышла в коридор. Хоть влево, хоть вправо, расстояние до дверей было совершенно одинаковым. Подумала и зашагала направо.
Наталью Валерьевну со спины не признала. Показалось, что стоит какая-то сутулая женщина, хотя платье и показалось знакомым. Она оглянулась на звук моих шагов, но это и неудивительно. Шлёпала я как ластами, сообщая всем, что иду босиком.
Я и спереди не сразу поняла, кто передо мной стоит. Лицо зарeванное, волосы как у ведьмы всклокоченные. Никакого отношения к той психологичке, которую я знала.
– Ева⁈ – и голос у Натальи Валерьевны был сухой и надтреснутый, как у Бабы-яги из фильма «Морозко».
– Ева⁈ – назвала повторно моё имя, но теперь голос был донельзя перепуганным.
Она схватила меня за плечи и притянула ближе, осматривая и ощупывая.
– Ева⁈ – голос стал радостно возбуждённым.
Наталья Валерьевна обхватила меня обеими руками и стиснула до хруста. Отодвинула на вытянутых руках и снова обняла.
– Наталья Валерьевна? С вами всё в порядке? – поинтересовалась я.
– Ева! – и она покрыла моё лицо поцелуями.
Мне даже неудобно стало. Наталья Валерьевна меня стискивала в своих объятиях, а я стояла, вытянув руки по швам, как истукан. Обнять в ответ не могла – в руках туфельки. Как бы это смотрелось со стороны?
– Доктор, доктор! – голос у Натальи Валерьевны сделался визгливым.
Она отпустила меня и двумя руками заколотила в двери. Полный кринж.
Что на мне не так? Только что себя в зеркало видела, и с лицом точно всё в порядке. Или её смутило кровавое пятно на блузке? Так я проверила, там никакой раны не было. Или сейчас не было, а какое-то время назад была?
Пока размышляла над странными действиями Натальи Валерьевны, дверь открылась, и в коридор шагнул эскулап. Дядечка лет под пятьдесят или старше. Халат нараспашку, в одной руке папка, в другой – картонка с верёвочками. Очки у него сидели на кончике носа, и, вероятно, он был близоруким, потому как не поправил их, а глянул поверх.
Я сглотнула, пытаясь понять, что происходит. То, что я в больничке, догадалась, а вот почему эти двое пялились на меня как на призрака, оставалось загадкой.
Секунд двадцать прошло, не меньше. Доктор оглянулся на Наталью Валерьевну и громко крикнул:
– Зоя Владимировна!
Я сделала шажок назад, пытаясь собрать мозги в кучу.
Наталью Валерьевну на самом деле зовут Зоя Владимировна? У Наташи сестра есть? Вот то-то я её сразу не узнала. Стояла согнутая как крючок. А платье? Оно у них одно на двоих?
Учитывая, что ситуация становилась всё более загадочной, я отступила ещё на шаг, прикидывая, как отделаться от этой парочки. Но в это время из кабинета выскочила ещё одна женщина, явно старше доктора лет на десять. Глянула на меня и начала креститься, бормоча себе что-то под нос.
Она это делала так неистово, что мне в голову полезли совсем дурные мысли. Вышла я из комы, и сейчас вовсе не СССР. Ну, не верилось, что такую женщину, которая постоянно осеняет себя крёстным знамением, стали бы держать в больнице на какой-либо должности. А на этой, как и на докторе, был белый халат, только застёгнутый на все пуговицы.
Вспомнила, как в самолёте Наталья Валерьевна попросила её ущипнуть, чтобы прийти в себя, но тут же отказалась от этой мысли. Если эта троица отреагирует как я в тот момент, так замордуют меня за шесть секунд.
Поэтому сделала ещё шажок назад. Хорошо хоть они за мной не последовали. Только доктор, склонив голову на левое плечо (вероятно, так он лучше меня видел), спросил:
– Вы себя нормально чувствуете?
Вот кто бы говорил. Видели бы они себя со стороны, так не меня бы спрашивали.
Но на всякий случай кивнула и тоже проявила уважение:
– А вы как себя чувствуете? С головой всё в порядке?
Доктор, как держал голову на плече, так и покивал, убедив меня полностью в своей неадекватности.
Наталья Валерьевна, а это всё ж таки была она (Зоей доктор бабульку назвал), приблизилась вплотную и снова обняла меня.
Отодвинулась на полшага, продолжая держать за плечи, и сказала:
– Если бы ты только знала, как ты меня напугала.
Я её напугала?
Наверное, мои брови стали домиком, даже почувствовала борозду, которая прочертила весь лоб.
– А что вообще происходит? – решила поинтересоваться, чтобы как-то прояснить обстановку.
– Подождите, Наталья Валерьевна, – сказал доктор, отдал папку своей ассистентке, шагнул вперёд, поднял картонку на уровень моих глаз и обратился ко мне: – Пожалуйста, проследите глазами за моей рукой, не шевеля головой.
Вероятно, мои брови, которые стояли домиком, приняли вертикальное положение. Я выхватила из его рук картонку и прочитала вслух:
– Бурундуковая Ева Илларионовна. 1961 г.р. № 1.
Перевела взгляд на эскулапа и спросила:
– Это что такое? Бирка, что ли?
– Вы только не волнуйтесь, Ева Илларионовна, – сказал доктор, и Наталья Валерьевна ему поддакнула.
– Да, Ева, я тебя умоляю, только не волнуйся. Сейчас тебе Вадим Дмитриевич всё объяснит.
– Понимаете, какое дело, – продолжил доктор слегка дребезжащим голосом, – всё дело в том, что буквально несколько минут назад я констатировал вашу смерть. Сердце остановилось. И то, что вы сейчас стоите перед нами, это просто невероятный случай, хотя и не исключение. Во время войны такое не раз случалось, а вот в мирное время ни разу не слышал. Я уже и определение вынес, даже в морг позвонил, чтобы за вами санитар с каталкой пришёл. И направление оформил.
Он взял лист из рук старушки, который лежал поверх папки, и развернул, чтобы я могла прочитать.
Ну надо же. Направление он выписал, как на процедуры, только к патологоанатому в морг.
А ничего так чёрный юмор в СССР был, весёленький.
– А почему здесь стоит номер один? – спросила я. – Я что, первая?
Доктор, подумав, кивнул.
– Вот здорово, – сказала я, размышляя, – а патологоанатомом нельзя к вам устроиться? Смотрю, у него работа не пыльная, за полгода первый пациент, и тот несостоявшийся. Небось, уже и ножи наточил, а труп прямо из-под носа сбежал.
– Нет, нет, – возразил доктор, – номер один – это за сегодня вы были первой. А то, что шутите – это очень хороший признак. Давайте, милая моя, пройдёмте в кабинет, я вам пульс измерю и артериальное давление проверю. И прокапаем вас.
– В смысле, прокапаете? – спросила я, так как само слово совершенно не понравилось. – Чем это?
Доктор сложил руки вместе, выдавил на лице улыбку и сказал:
– Витаминчиками и, может, что ещё добавим, но сначала я вас послушаю. А потом будем определяться. Ну надо же какой случай.
– Ева⁈ – назвала Наталья Валерьевна моё имя вопросительно, вероятно, решив, что пауза затянулась.
Ещё бы! Как-то не укладывались в голове слова эскулапа, и я молча стояла, разглядывая бирку. Вот с такой хренью меня собирались запихать в холодильник. Очнулась бы через час – и привет родителям.
Внутри как-то стало нехорошо.
– Давайте пройдём, – и доктор, взяв меня под локоток, повёл уже в знакомый кабинет.
Не стала отнекиваться. Если сердце действительно встало – это совсем нехороший признак. Хотя причину понять можно было. Стресс, какой-никакой, присутствовал и на организме должен был отразиться. Ещё нескафе наглоталась с водой сомнительного качества. Нервничала, конечно. Три посадки, горящий двигатель. Напрягалась вовсю, удерживая штурвал и когда давила на педали.
И странность. Усталость была дикая, это я хорошо помнила, до звёздочек в глазах. А вот очнулась на столике и словно выспалась. Тело ныло, но это мышечное, и всё. Сон ни в одном глазу. Сейчас бы кофейку «Амбассадор» с коньячком – и совсем хорошо бы стало.
Вспомнила. Кофе в сумке, а она в багажном отделении. И кто за ней проследит? Мы же на военном аэродроме сели, заглянут вояки и выжрут всё. Они ведь сплошные мамочкины. Разве что Екатерина Тихоновна там осталась и будет охранять до моего возвращения.
Взгляд зацепился за непонятный ящик. Сразу не обратила внимания, а вот сейчас разглядела: за ним две пластины-электроды.
– Не поняла, – сказала я, – вы меня что, током шандарахнули? – и обвиняюще ткнула пальцем в сторону дефибриллятора. Теперь-то я сообразила, что это такое.
Доктор кивнул.
– Трижды, но ничего не помогло. Да, пытались завести ваше сердце, – и, помолчав, добавил, – удивительный случай.
А я думала, почему у меня голова такая пустая. Трижды долбанули током. Могла и совсем коньки отбросить.
– Ева! – на пороге появилась Екатерина Тихоновна.
Почти бегом приблизилась и повторила всё точь-в-точь за Натальей Валерьевной. С одним отличием: смотрела на меня не как на привидение, а радостно, хотя на лице следы слёз присутствовали. Вероятно, на пару ревели, когда доктор сообщил о моей скоропостижной. Вот приятно, когда знаешь, что о тебе кто-то будет скорбеть, но и горький ломоть присутствовал. Кофе никто не охранял. Точно выжрут.
– Минуточку, минуточку, – встрял эскулап, – потом будете радоваться, а пока, Бурундуковая, прошу вас, сядьте сюда, – и указал на кушетку.
– Удивительно, просто удивительно, – проговорил он, снимая с меня манжету. – Пульс восемьдесят, давление сто тридцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос.
Наталья Валерьевна покряхтела.
– Ну, это как-нибудь в другой раз. Мы только оттуда вернулись, и я вовсе не горю желанием снова там оказаться.
– Так вы ведь говорили, что на самолёте летели, – удивился доктор.
– Не вижу никакой разницы. Для меня теперь всё, что над землёй, – это космос.
Доктор понимающе покачал головой, обернулся ко мне и сказал:
– Ну что. Сейчас скажу медсестре, она вам витаминчики прокапает, и определим вас в палату.
– В какую палату? – не поняла я.
– Как в какую? – озабоченно произнёс доктор. – В больничную. Полежите у нас недельки две-три, приглядим за вашим состоянием.
– Чего? – у меня брови, вероятно, опять домиком встали. – Какую палату? Да ещё на три недели? Щаз! Я что, головой ударилась, в больнице лежать? Даже и не просите.
И я, подхватив свои туфли, выскочила в коридор.
– Ева, Ева, подожди! – Наталья Валерьевна кинулась за мной следом. – Тебе это необходимо. Нужно пройти полное обследование. Узнать, что случилось с твоим сердцем. А вдруг сейчас выйдем за территорию больницы, и всё повторится вновь? С этим нельзя шутить.
Я остановилась и, обернувшись, отрицательно помотала головой.
– Доктор только что сказал, что меня можно в космос запускать. Значит, абсолютно здорова. Где вы видели задохлика-космонавта? И простите, Наталья Валерьевна, но к больницам с некоторых пор у меня самое негативное отношение. Так что нет. И без моего согласия вы не имеете права меня здесь держать. А ещё мне нужно в Кремль, не хочу пропустить такое мероприятие. Сами же сказали: лично Леонид Ильич награждать будет орденом за бензовоз, – я задумалась на несколько секунд, – а может, и за самолёт что-то перепадёт. Нет, и не просите.
– Может быть, не будем разговаривать в коридоре, – сказал Вадим Дмитриевич, – и пара капельниц с витаминами вам совершенно не повредит.
– Ещё и пару? – возмутилась я.
Делали мне в прошлой жизни капельницы. Часа три лежала, пока рука полностью не затекла. И повторять такой подвиг не было никакого желания.
Около нас остановилась Зоя Владимировна и протянула лист с моим направлением в морг.
– А с этим что прикажете делать, Вадим Дмитриевич? Я ведь уже провела по расходным книгам. Как же мне теперь? Вычеркнуть? А как проверка, сразу спросят, куда труп подевали.
Ну да, трупы в больнице подотчётные. Нельзя ими расшвыриваться туда-сюда.
