Текст книги "Оторва. Книга 8 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Перспективочку нарисовал, хуже не придумаешь. Мне всю ночь бродить, тем более в его компании, совершенно не хотелось, а вот потанцевать – это да. Глянуть, как отрывалась молодёжь возраста Бурундуковой, и ни где-нибудь, а в Москве.
– Не переживай, меня пропустят. Я хочу на вечер.
– Ты не знаешь тётю Машу, – тяжело вздохнув, сказал Андрей.
– А кто это вообще такая?
– Старшая уборщица. Она может и тряпкой, которой моет полы, ударить по лицу.
– Да что ты, – удивилась я, – ты сам это видел?
– Я нет, но рассказывали.
Вряд ли, конечно, тётя Маша била кого тряпкой, а если и врезала, то точно без свидетелей. Или наговоры.
– Не знала, что в вашей школе за подобное мероприятие отвечает уборщица. Да ещё и старшая. Что за должность такая?
– У нас образцово-показательная школа на весь район, и мы уже полгода держим вымпел.
– Круто, – сказала я, – боритесь за почётное звание школы высокой культуры быта.
– Что? – переспросил он.
– Ничего, разберёмся.
Мой ответ прервал громкий звонок, и все, кто находился на улице, потянулись в школу.
– Что будем делать? – спросил Андрей.
– Ничего, – ответила я, – подождём, когда все зайдут, тогда и подтянемся.
Минут через десять, когда школьный двор опустел, я кивнула Андрею.
– Пошли, наш выход. Главное, ничего не говори, я сама всё сделаю. Понял?
– Понял, – согласился он.
Причёска и макияж мне слегка приподняли возраст, и с натяжкой лет двадцать можно было дать, так что я, сделав строгое лицо, смело вошла в вестибюль школы и мгновенно была остановлена дородной женщиной в синем халате. За столом сидел ещё один молодой человек в костюме, галстуке и с красной повязкой на рукаве. И, вероятно, по случаю торжественного мероприятия повязку выдали новенькую и чистенькую.
Он остался сидеть на месте, слегка мазнув по мне взглядом, а вот женщина устремилась вперёд.
– Куда прёшь? – спросила она, пропустив Андрея и преграждая мне путь.
Едва сдержалась от возмущения. Сразу напомнила мне Зою из больницы, хотя комплекцией явно не дотягивала.
А ведь хотела всучить ей трёшку и тихо проскользнуть за Андреем. Увы, тихо не получилось.
– Я Ева Илларионовна, – начала я, но гарпия в лице тёти Маши меня перебила.
– Знаю я, кто ты такая, сказано: посторонним вход воспрещён. Давай, иди, пока тряпкой по лицу не получила.
Даже любопытно стало, за кого она меня приняла, или Валера постарался и предупредил бдительную уборщицу, что, скорее всего, было именно так.
Наверняка на пару организовали маленький бизнес.
– Иди по-хорошему, – поддакнул парень за столом.
Я перевела свой взгляд на него и строгим громким голосом сказала:
– Бегом позвать сюда директора школы.
Умолкли оба, а тётя Маша даже отступила на шаг.
Не знаю, чем бы закончилось наше противостояние, но в этот момент в вестибюль с улицы вошли две женщины лет сорока, и, заметив нас, одна из них спросила:
– А что здесь происходит?
Тётя Маша показала на меня и ответила:
– Вот, Александра Евгеньевна, пыталась прорваться в актовый зал, но меня Люстриков Валера заранее предупредил о посторонней. А она требует вызвать Маргариту Львовну.
Надо же, какое имя у директора школы. Подумалось, что и фамилия под стать, не то что мне досталась.
– Я завуч школы, – тут же обратилась ко мне Александра Евгеньевна. – Здесь действительно проходит закрытое мероприятие для старшеклассников, и посторонним входа нет.
– Да, – кивнула я. – Образцово-показательная школа, я знаю, и потому я здесь.
И медленно извлекла из сумочки своё новенькое удостоверение. Протянула женщине так, чтобы надпись сразу бросилась ей в глаза, и небрежным голосом проговорила:
– Я герой Советского Союза, Ева Илларионовна. – Заметив большое зеркало на стене, я шагнула к нему и принялась разглядывать своё отражение. – Комитет комсомола. Сегодня была в районо, и меня попросили поприсутствовать в вашей школе на вечере выпускников, – я сжала губы, вспомнив, что умудрилась съесть почти всю помаду, – убедиться, что школа остаётся образцово-показательной, а то, знаете ли, был звоночек нелицеприятный. – Я подбила локон двумя пальцами, и когда он изящно повис около ушка, продолжила: – А мне тут угрожают заехать грязной тряпкой по лицу.
Я обернулась. На обеих женщин страшно было смотреть, а завуч ещё и подавала какие-то идиотские знаки уборщице, которая пятилась задом к ступенькам, ведущим в подвальное помещение.
Чувак с красной повязкой уже вскочил со стула и, подражая остальным присутствующим, стоял, выпучив глаза.
Ого, как их проняло! Книжицу мою уже успели рассмотреть, держала её Александра Евгеньевна открытой. А герой Советского союза в 77 году в СССР был явно фигурой значимой.
В который раз порадовалась тому, что именно сюда вклеили фотокарточку, и никакого другого документа предъявлять не нужно было. Там всё указано, но без даты рождения, а то хороша бы я была из комитета комсомола в пятнадцать лет.
Так как обе дамочки продолжали молчать, я вынула из сумочки Золотую Звезду и приложила её к платью.
– Награды, как видите, со мной, но мне не хотелось бы демонстрировать их. Хочу поприсутствовать в яркой, оживлённой атмосфере, поговорить с учениками, с учителями, но совершенно инкогнито.
Так как уборщица уже исчезла, а эти трое продолжали хранить молчание, тупо уставившись на меня в полном неадеквате, я, слегка склонив голову набок, спросила:
– Вы меня понимаете?
Глава 14
– Я вам сейчас всё объясню, Ева Илларионовна, – отмерла Александра Евгеньевна. – Это просто досадное недоразумение, поверьте. Все виновные будут наказаны.
– Ну что вы, – я сделала самую обворожительную улыбку и поспешила выдернуть своё удостоверение, пока она не скомкала его, сжимая и разжимая ладони. – Всё в порядке. Ваша тётя Маша, простите, не знаю её по отчеству, просто кладезь вашей школы. Буквально грудью легла на амбразуру, и это правильно. На такие вечера посторонних никак пускать нельзя, а то будет как в 132-й школе в прошлом году, просто ужас.
Обе дамочки интенсивно заморгали, и Александра Евгеньевна с придыханьем спросила:
– А что было в 132-й школе?
– Ну как же, не слышали? На дверях не было вот такой тёти Маши, и трое бывших учеников школы беспрепятственно вошли. А ещё были подвыпившими. Лучше после начала вообще двери закрыть, на всякий случай.
– И что эти трое сделали? – спросила вторая дама.
– Изнасиловали в туалете выпускницу. Дело, конечно, постарались не раздувать, чтобы не бросить тень на учителей, но на вид поставили всем без исключения. Даже бытовало мнение директора исключить из партии, но, слава Богу, заступились. Как-никак, двадцать лет безупречной работы.
– Да вы что⁈ – Александра Евгеньевна всплеснула руками и тут же обратилась к своей спутнице. – Бена Исаевна, пожалуйста, сходите за Марией Васильевной, я вас прошу. Пусть немедленно закроет двери и побудет здесь ещё полчаса, вдруг опоздавшие будут. Какой ужас, бедная девочка, бедные родители! – и снова развернулась ко мне. – Так вы не сердитесь на Марию Васильевну?
– Нет, конечно, и на вашем месте даже премию ей выписала бы, – я показала пальцем в потолок, – за бдительность.
– Ох, – выдохнула Александра Евгеньевна. – Я обязательно сообщу ваши пожелания Маргарите Львовне. – Она метнула взгляд, как мне показалось, сразу в разные стороны, во всяком случае, это было очень быстро, и предложила: – Но что же мы тут стоим, давайте пройдём в учительскую. У нас там небольшой сабантуйчик намечается.
И она, подхватив меня под локоток, настойчиво повела в противоположную сторону от актового зала. Не стала сопротивляться. Бена Исаевна, кем бы она ни работала в школе, но директора должна поставить в известность до того, как неизвестная Ева Илларионовна из комитета комсомола заглянет туда, где проходит мероприятие.
Мы прошли по вестибюлю до конца, спустились по трём ступенькам и оказались около учительской.
Точное расположение той школы, где я училась. Налево – младшие классы и единственный туалет на весь первый этаж. Туда и бегали мальчишки зимой на перемене, чтобы быстро перекурить.
– Сюда, – сказала Александра Евгеньевна и открыла двери учительской.
Небольшой сабантуйчик. Ничего себе! Четыре стола, сложенных в большой прямоугольник, ломились от закусок. Но нужно отдать должное: водки на столах не было, только шампанское. Правда, бутылок было немерено: десять на столе и картонный ящик в углу, из которого выглядывали запечатанные фольгой горлышки. Сделала вывод, что сегодня на выпускном не присутствует ни один учитель мужского пола.
– У нас чисто женский коллектив, – подтвердила моё предположение Александра Евгеньевна. – Знакомьтесь, товарищи, – обратилась она к трём женщинам, которые усердно сервировали столики. – Ева Илларионовна, герой Советского Союза из комитета комсомола, по заданию райкома посетить вечер выпускников в нашей школе. – И, оглянувшись на меня, представила учителей.
Невысокая, чуть ниже меня, но крепко сбитая, светловолосая молодая женщина оказалась преподавателем физкультуры – Еленой Витальевной.
Уже пожилая, но явно следившая за собой, была учителем географии. Ни одного седого волоска, что в её возрасте было совершенно невозможно, и вполне разумный макияж. Звали бабульку Инна Никитична.
Третьей была чопорная дама в строгом костюме и очках а-ля мымра. Ну, то есть, на самом деле, очки Фергюсона, но вместе с ними живо напомнила мою любимую Ольгу Павловну. Хорошо хоть ни имя, ни отчество не совпали. К тому же, Елена Васильевна преподавала русский язык и литературу. А когда она поздоровалась нежным, грудным голосом, я от умиления едва её не расцеловала. Такого сексуального голоса я вообще никогда не слышала и сразу прикинула, что если ей сделать другую причёску и поменять очки, от ухажёров прохода не будет. Достаточно произнести в автобусе: «Передайте за проезд, пожалуйста», и полсалона выйдет на нужной ей остановке.
Женщины изначально напряглись, но я сделала самую обаятельную улыбку и, кивнув одновременно всем, сказала:
– Очень приятно. А знаете, я бы и не пришла, но накатило. Захотелось потанцевать с мальчиками, вспомнить детство. Я с такой завистью смотрю на школьников из окна по утрам. С каким бы удовольствием снова села за парту в родной школе!
Инна Никитична причмокнула языком и поинтересовалась:
– Извините, Ева Илларионовна, за нескромный вопрос, а сколько вам лет? Вы так рассказываете, словно это было давно, а между тем выглядите очень молодо.
– Это в бабушку, – кивнула я несколько раз, – она в сорок выглядела на двадцать пять. А мне двадцать шесть, замужем, дочке пять лет.
– М-м-м, прекрасно выглядите, – снова причмокнув языком, произнесла Инна Никитична.
– А вы не слышали, что рассказывала Бена Исаевна вчера, – сказала Елена Витальевна, – председатель родительского комитета?
– Нет, – Инна Никитична оглянулась, – меня вчера не было.
– Она разговаривала с Алевтиной Валерьяновной, матерью одного из выпускников. Так эта самая Алевтина Валерьяновна летела в воскресенье из Крыма на самолёте.
– На том самом самолёте? – всплеснула руками Александра Евгеньевна.
– Именно, – подтвердила Елена Витальевна.
– И что там было на самом деле? А то столько слухов, что ничего не понять. Единственное, что известно: самолёт благополучно сел, а ведь рассказывают, что он был весь в пламени, – подключилась преподаватель литературы.
– Представляете, оба пилота что-то съели или выпили, но факт в том, что уснули, и за штурвал села девушка. Причём на вид ей Алевтина Валерьяновна не дала бы больше четырнадцати, а оказалась взрослой женщиной. Мало того, пилотом и внучкой Жеймо. Вот она и посадила самолёт!
Я закашлялась, причём так сильно, словно в дыхательное горло попала кость.
– Что, что с вами, Ева Илларионовна? – мгновенно забеспокоилась Александра Евгеньевна и налила полный фужер воды.
Я сделала большой глоток, газики попали в нос, и я раскашлялась ещё сильнее. Они обступили меня со всех сторон, и Елена Витальевна своим мощным кулаком пару раз стукнула по шее так, что у меня дыхание вконец спёрло, но и кашлять перестала.
Они ещё поахали несколько минут, и когда я окончательно пришла в себя, Инна Никитична предложила:
– А давайте выпьем коньячку, всё-таки такой день. Новая смена вступает во взрослую жизнь, а у меня так вообще юбилей. Сороковой выпуск, – и она, тяжело вздохнув, выудила из-под стола знакомую бутылку.
Оказывается, не только шампанским забавлялись учителя.
Но едва она налила в четыре стопочки напиток, который только своим запахом вскружил мне голову, двери в учительскую распахнулись, и на пороге показалась миловидная женщина. Даже не смогла определить сходу, сколько ей лет.
– Маргарита Львовна, – Александра Евгеньевна выдвинулась ей навстречу, – а у нас гость из комитета комсомола. Герой Советского Союза.
– Какая вы молоденькая, – удивлённо проговорила Маргарита Львовна, прикрывая за собой дверь. – Даже не верится, что в вашем возрасте в мирное время можно совершить что-то героическое. Я буквально поражена.
– На самом деле Еве Илларионовне двадцать шесть лет, – сообщила Инна Никитична. – Замужем и растит дочь.
– Я вижу по фигуре, что взрослая женщина, – Маргарита Львовна кинула взгляд на мою грудь, на украшения, – но лицо словно не старше наших выпускников. Просто чудо.
Я раскрыла сумочку и вынула оттуда удостоверение, а заодно и Золотую Звезду.
– Можно подержать в руках? – поинтересовалась она и, перехватив награду, сделала восхищённый взгляд. – Представляете, у меня нет ни одного знакомого Героя Советского Союза. Вы первая. И орден Ленина есть?
– Ну да, – сказала я и вытащила орден, а за ним выбрался и комсомольский значок.
– Ева Илларионовна, – в её голосе появились нотки возбуждения, – а вы можете надеть свои награды и выступить перед нашими выпускниками? Рассказать о своём подвиге, дать им своё напутствие во взрослую жизнь. Только представьте себя на их месте, как им будет интересно это услышать. Этот вечер останется в памяти на всю жизнь.
Я с тоской глянула на заветную стопочку. Вот не могла бабулька чуть раньше вспомнить про коньячок. Уже могли бы приговорить бутылку на четверых, и я была бы более расположенной к разговорам.
Но ответить не успела.
Где-то за пределами учительской комнаты раздался девичий крик.
– Что это? – испуганно произнесла Александра Евгеньевна.
Маргарита Львовна положила мои награды на стол и почти выбежала в вестибюль. За ней потянулись и остальные. Оставаться одной было неудобно, да и опустошить в одиночку рюмку не решилась, чтобы не испортить о себе мнение. Впихнула всё в сумочку и вышла за остальными.
На ступеньках сидела девушка, которую я не сразу признала из-за одежды. Когда она окликнула Валеру на улице, я запомнила светлое приталенное платье, туфельки на низком ходу и колье. А сейчас на ней было бледно-лиловое бальное платье и босоножки на высоченных каблучках. Не меньше восьми сантиметров.
Она, почти закатив глаза, стонала во весь голос, а преподаватель физкультуры Елена Витальевна ощупывала её лодыжку, приговаривая:
– Ну как же так, Света, не смотреть под ноги! Куда же ты торопилась? – Она подняла глаза на Маргариту Львовну и отрицательно покачала головой. – Если и не перелом, то трещина уж точно.
– Ах, как это ужасно! – Маргарита Львовна достала платок и вытерла лоб. – Вызывайте скорую!
Александра Евгеньевна вернулась в учительскую, а я присела рядом с Еленой Витальевной.
– Можно я?
– А вы врач? – удивлённо спросила она, но сдвинулась в сторону.
– Света, – сказала я, снимая босоножек с её ноги и привлекая к себе внимание, – смотри мне в глаза и не отворачивайся. Где у нас болит?
Без рентгена почти невозможно исключить скрытые повреждения, и лучший выход, конечно, наложить шину и лёд, чтобы уменьшить отёк и боль, и отправить девчонку к травматологу, но…
Во-первых, дежурным врачом мог оказаться не слишком опытный. Пока довезут, пока сделают рентген, там уже начнёт скапливаться кровь, и вправлять такой сустав гораздо сложнее. И получит девочка хроническую нестабильность. А если не будет вовремя распознан и вправлен, вообще наступит деформация.
Перелома я не нашла, и Света реагировала на мои нажатия знакомо. Вполне безобидный вывих. Не однажды приходилось вправлять на тренировках, и ещё ни разу не ошиблась.
Танцевать какое-то время она не будет, плясать во всяком случае, а медленный, облокотившись на партнёра, – запросто.
Света громко закричала и откинулась назад, и только благодаря Валере, который присел рядом с девушкой, не завалилась на пол. Так-то ничего страшного, но платье могла испачкать.
– Ева Илларионовна! – вскрикнула Елена Витальевна. – Что вы делаете?
– Ничего, – я аккуратно опустила ногу девушки на пол. – Света, пошевели пальчиками.
– Ой, – сказала она.
– Что? – поинтересовалась я.
– Почти не болит, – она прислушалась к своим ощущениям, – ну да, боль прошла, просто ноет, как будто слегка ударилась.
– Что вы сделали? – снова спросила Елена Витальевна.
– Лёгкий вывих, – пояснила я, – просто вставила на место, а вас не учили этому?
– Но вывих лодыжки нельзя вставлять, обязательно требуется хирургическое вмешательство! – возмутилась она и, схватив Светину ногу, начала ощупывать её двумя руками.
– Ну да, – буркнула я, поднимаясь, – и покалечить девочку. Засунуть её в гипс на несколько месяцев. Замечательная перспектива.
– Не нужно в гипс, у меня нога совсем не болит, и я сейчас танцевать буду, – заверещала Света и потянулась за босоножкой.
– Куда? – тут же отреагировала я. – Никаких шпилек, где твои туфли?
– Но я не могу танцевать в туфлях.
– А в гипсе полгода хочешь? – спросила я, отбирая босоножку. – Неделю как минимум никаких нагрузок. А лучше вообще в постели полежать. Кстати, – я обернулась и, встретившись взглядом с Маргаритой Львовной, спросила: – Медпункт открыть можно и взять бинт?
– Так она не сможет танцевать? – спросила Александра Евгеньевна.
– А что она должна была танцевать? – спросила я, хотя уже и сама догадалась, увидев на Валере фрак.
– Иоганн Штраус – сын. «Весенние голоса», они так долго тренировались, – Александра Евгеньевна сжала ладони в один кулачок.
– Во-первых, он сложный, во-вторых, энергичный, – я отрицательно покачала головой. – Сейчас приедет врач и подтвердит. У неё был вывих лодыжки, несильный, и я его вправила, но если дать нагрузку, она может навсегда остаться хромой.
У Светы на глазах навернулись слёзы.
– И меня заберут сейчас в больницу? Я не хочу в больницу, пусть без вальса, но вы же сами сказали, что медленный я могу танцевать.
– Сможешь, сейчас ногу замотаем и сможешь, – подтвердила я.
Прибежала девушка и протянула мне эластичный бинт. Совсем замечательно. Я зафиксировала ногу, туго обмотав, и разрешила встать на ноги, предварительно сняв вторую босоножку.
– Почти не болит, – сообщила Света, сделав пару шагов, – только ноет.
– Очень жаль, – сказала Александра Евгеньевна, – значит, зря музыкантов пригласили.
– Музыкантов? – удивлённо переспросила я. – Вы пригласили целый оркестр?
– Нет, – Александра Евгеньевна пожала плечами, – молодая, но очень перспективная группа. Я видела их концерт, и они просто замечательно исполнили эту композицию.
– Не может быть, – тихо проговорила я.
– Я вам точно говорю, – начала настаивать Александра Евгеньевна, но я её перебила.
– Я не об этом. Я о группе. Сколько музыкантов? Трое?
– Да, – подтвердила она.
– Я говорю, что не бывает таких совпадений. А кто руководитель? Саша Градский?
– Вы его знаете?
Мать, мать, мать! Уж Саша точно должен был узнать Бурундуковую.
– Встречались, – подтвердила я.
– А вы так говорите, – сказала Александра Евгеньевна, – словно уже танцевали этот танец.
Я кивнула.
– Правда, – обрадовалась она, – так может быть, вы согласитесь станцевать? Партнёр у вас будет просто замечательный, и даже если что-то забыли, он напомнит.
Под аккомпанемент Саши Градского. Когда-то в будущем он меня однажды похвалил, сказав, что я великолепно танцую. И отказаться в такой момент у меня не хватило сил.
При школе, как оказалось, был свой маленький театр, и вполне подходящее платье нашлось по размеру. Обувь на мою ножку отыскать не удалось, но и на своих каблучках я всё равно смотрелась шикарно.
Пока я переодевалась, успела приехать скорая и, осмотрев Светину лодыжку, посоветовала сходить завтра в поликлинику по месту жительства. О чём они ещё болтали, я не услышала, так как нас пригласили в актовый зал.
– А ты точно умеешь танцевать венский вальс? – поинтересовался Валера, когда мы уже оказались у входа.
Я его заверила, что краснеть не придётся, и он распахнул дверь.
Саша оглянулся, и мы столкнулись взглядами. Но если я уже знала, что он здесь, то его удивлению не было предела.
Александра Евгеньевна поднялась на сцену и, постучав по микрофону, сказала:
– Дорогие выпускники нашей школы!
Она продолжала говорить о том, какой у них знаменательный день, повторялась, сбивалась, вероятно, сама волнуясь, и неудивительно. Любой учитель оставлял в каждом новом выпуске частичку себя. За мымру не говорю, это исключение из правил, хотя и она наверняка переживает за своих учеников, но это не точно. А как завуч, Александра Евгеньевна, наверняка переживала за всех.
– Ничего себе, – внезапно сказал Валера, глядя на меня, – тебе точно двадцать шесть лет, и у тебя есть ребёнок?
– Чего? – Я словно выплыла из тягучей массы, и до меня донёсся голос Градского.
Он говорил шёпотом, но потому что рядом находился микрофон, его было прекрасно слышно в динамиках.
– Александра Евгеньевна, вы ошиблись. Бурундуковой Еве не двадцать шесть лет. И не ошибусь, если скажу, что в этом зале она младше любого выпускника. Ей всего пятнадцать.
