Текст книги "Оторва. Книга 8 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
– Решила имидж поменять, – я растянула губы в ответ на скупую улыбку Андрея Андреевича.
– Имидж поменять, – повторил мои слова Андропов, и они втроём весело рассмеялись.
– О, – продолжая смеяться, – сказал Брежнев, – а вот и Николай Игоревич вернулся. Сейчас узнаем его мнение по поводу мастерства нашего юного дарования. Можно ли ей доверить опасное оружие в её столь раннем возрасте?
Теперь я точно зависла. Припомнила, что Брежнев говорил о подарке, и я намекнула насчёт прав, а вот оружие… На фига козе баян? Оно ведь, если именное, то обязательно пристреляно. Бахнешь где-то, и моментально выйдут на твой след. И толку от него? Дома в сейфе держать?
Генерал остановился около нас и протянул свою заветную папочку Леониду Ильичу.
– Ну-с, и какой вердикт? – поинтересовался Генсек, открывая папку.
– Положительно, – ответил Николай Игоревич. – Сюда ехали, ни разу руль не схватилась второй рукой. Очень уверенно и свободно.
– Хм, – сказал Брежнев, – а где вторая рука была?
– На рычаге коробки передач, – ответил генерал, – словно в потоке машин шла.
Дошло, что это автомобиль Генсек окрестил опасным оружием.
– Ну что ж, – сказал Леонид Ильич, – поздравляю со сдачей экзамена.
И протянул мне удостоверение, которое я сразу раскрыла.
Штампик: «Разрешено на всех пяти категориях». Внизу, для особых отметок, шариковой ручкой было написано: «Действителен с 6 августа 1977 года».
– А что это за надпись? – сразу поинтересовалась я. – В смысле, действителен только после дня рождения?
– Если не будет надписи, – то права войдут в действие с 1979 года, когда исполнится 18 лет, – пояснил Николай Игоревич.
– Понятно, – кивнула я и перевернула права. Снова глянула на фото, опять же чёрно-белое, со срезанным уголком, и потому никаких наград видно не было.
– Что-то не так? – спросил Леонид Ильич.
– А-а-а, – протянула я, – а на самолёт?
Глава 17
Не засмеялся только генерал МВД. Глянул на меня из-под нахмуренных бровей и хотел что-то сказать, но хохот Андропова не дал ему такой возможности.
Брежнев весело кхекал не меньше минуты, оглянулся на Громыко и сказал:
– Андрей Андреевич, что мне это напомнило? Смирнова помнишь? Напарники, где он с Шуриком играет: «А компот?» – и он снова начал весело кхекать.
– Только сказать хотел, – отсмеявшись, заявил Юрий Владимирович, – сам вспомнил именно этот момент.
Среди деревьев мелькнул чёрный автомобиль, в котором по силуэту я узнала «Чайку». Оказалось, был проезд на территорию, но наверняка не для каждого гостя. Во всяком случае, нас пропускать на колёсах прямо к огоньку никто не собирался.
Автомобиль, не глуша мотор, остановился. Из него выбрался мальчишка, не старше Бурундуковой, и лёгким бегом приблизился к нам.
– О, – проговорил Генсек, обращаясь к парнишке, – всё закончили? Порядок? Мама где?
– В машине.
Мальчишка оглянулся, сдержанно поздоровался со всеми. Оглянулся на меня, кивнул и принялся с интересом разглядывать.
Ну и я его разумеется.
Симпатичный, высокий и стильно одетый для этого времени. Брюки чёрные со стрелочками и широким ремнём, тёмно-коричневые туфли. Пиджак, своего рода, был произведением искусства. Зелёный в крапинку, по-другому и не опишешь, приталенный, идеально подогнанный по фигуре и легко мог конкурировать с пиджаками, которые я видела в XXI веке. Во всяком случае, в СССР ничего подобного ни разу не встретила, хотя, по сути, сколько я пробыла в 77 году?
Всегда удивлялась, но от мужчины в идеально сшитом костюме я всегда чувствовала потоки сексуальности. Наверное, то же самое ощущали и они, глядя на женщину в нижнем белье. Разные у нас взгляды.
Волосы у мальчишки были аккуратно зачёсаны на правую сторону и слегка прикрывали уши.
– Познакомься, Ева, – сказал Брежнев, – это мой внук Андрей, шестнадцать лет, как и ты, закончил девять классов. Андрей, – обратился он к парню, – а это та самая Ева Бурундучок, о которой я рассказывал на днях.
– Привет, – сказал мальчишка, показав приятную улыбку.
– Привет, – кивнула я в ответ.
– Дед, – Андрей оглянулся на Леонида Ильича, – мы сегодня постреляем?
Поймала себя на мысли, что ничего никогда не слышала о родственниках Брежнева. Мелькало что-то в интернете о его скандальной дочери, кажется, Галине, но и только. А у него ещё и внуки были.
И обращение к генеральному секретарю – дед.
– Вот как раз хотел предложить Еве прогуляться до тира, – Леонид Ильич оглянулся и, разглядев в десяти шагах фигуру, стоящую к нам вполоборота, сказал: – Гена, возьми китель, жарко становится.
Он расстегнул куртку (кителем я бы это точно не назвала, скорее камзол Робин Гуда) и скинул её на руки подбежавшего парня. И сразу на правом боку нарисовалась здоровенная кобура, в которой находился классический «Миротворец».
Я и без того знала, что Брежнев – фанат оружия и автомобилей. Но то, что он таскал револьвер ковбоев Дикого Запада, которые были прекрасно разрекламированы Бриннером и остальными членами «Великолепной семёрки», не представляла. В то же время можно было с уверенностью сказать, что кольт Леонида Ильича не был изготовлен в XIX веке, а наверняка для Генсека сотворили нечто убойное, но по форме напоминавшее именно «Миротворца».
Как сказал когда-то Тыгляев: «Демократию в США установил именно кольт, а не проповедники с Божьей иконой».
Мне в последнее время вообще стало казаться, что все монастыри и церкви, построенные по всему миру, изначально задумывались как нечто иное. Во всяком случае, не для рассказов о замечательной загробной жизни в Раю и о том, что для этого нужно сделать. Нет никакого Рая с молочными реками и кисельными берегами, и попадает человек после смерти в какое-нибудь бренное тело, возможно, с самого рождения. Ничего не помнит о прошлой жизни и терпит всё те же лишения. Или как я – в сломанном сценарии. В Бурундуковую и без памяти. Если бы не Люся, случайно оказавшаяся в больнице, запросто завалилась ещё в первые дни пребывания. Теперь-то легче стало, но историю КПСС никто не отменял, и ещё какой-то предмет об идеологическом воспитании через примеры из жизни комсомольцев. Глядишь, моими стараниями Ева Бурундучок и в учебник попадёт. Вот смеху будет!
– Ну так мы с Евой пойдём сразу в тир и там тебя подождём, – то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Андрей и, словно вопрос был на этом закрыт, протянул мне руку: – Идёшь?
Мол, что нам со старпёрами топать? У них своя свадьба, у нас своя.
Вложила свою ладошку в его руку.
«Джонни и Кэти шли по аллее. Милые дети».
Представила нас именно в таком ракурсе, когда мы вдвоём, под одобрительно-благосклонный кивок Брежнева, держась за руки, свернули в небольшую берёзовую рощу.
Пожалела, что не апрель и нельзя собрать настоящего живого сока.
– Хотел бы я, – внезапно сказал Андрей, когда мы отдалились от всех на приличное расстояние, – оказаться в том самолёте рядом с тобой и увидеть, как ты управляешь такой махиной. Это, наверное, гораздо интереснее, чем ездить на машине.
– Интереснее, – согласилась я.
– Ты красивая, – сказал он, остановившись и рассматривая меня, – давай будем дружить? Ты ведь не против?
– Не против, – я утвердительно кивнула в ответ, – но живу в Молдавии и завтра или послезавтра улетаю на слёт в Крым.
– Да? – во взгляде Андрея появилось искреннее удивление. – А я слышал, что тебе сделают предложение, от которого ты не сможешь отказаться и останешься в Москве.
Не помню, в каком году сняли фильм «Крёстный отец», но, вероятно, тот, кто собирался мне сделать лестное предложение, его уже успел посмотреть.
– О чём ты? – спросила я. – Ничего о подобном не слышала.
– Ну, скажут, наверняка, сегодня или завтра, – пожал плечами Андрей и шагнул по тропе дальше. – А ты разве будешь против?
Я задумалась. Хотела ли я сейчас остаться в Москве? Вряд ли. Это всё время находиться под пристальным вниманием. А то, что закончится именно этим, я нисколько не сомневалась. В Кишинёве тоже уже не оставят в покое, но это всё же периферия, и там я могла чувствовать себя гораздо спокойнее. И ещё, мальчик Андрей, внук Генерального, ни дай Бог, влюбится как в национальную героиню. Хлопот не оберёшься. А оно мне надо?
– Наверное, нет, – ответила я. – Хочу домой. Там всё гораздо привычнее.
– Да ты что⁈ Это же Москва.
«Ага, все рвутся сюда, словно она резиновая», – вспомнила я.
Бурундуковая отказалась стать чемпионкой олимпиады, не стоило и мне менять традиции. Хотя, если решили сделать предложение, вероятно, от него действительно невозможно будет отказаться.
С другой стороны, вряд ли приставят к моей голове ствол пистолета и предложат выбрать одно из двух. Не те нынче времена, да и мы не в Америке. Ну а уж если придётся выбирать между тем, как остаться добровольно или остаться добровольно-принудительно, то нужно будет сразу определить плюшки и торговаться за каждую с остервенением.
– Действительно, это Москва, – согласилась я, – но доучиться в школе мне бы хотелось дома.
Там хоть Люся была, на которую можно было опереться как на, хоть и маленький, но источник знаний. Плюс неизвестно куда подевавшийся французский язык. Этим феноменом точно заинтересуются.
– Какая разница? Будем ходить в один класс и даже сидеть за одной партой, – простодушно сказал Андрей. – Я договорюсь.
Вот только этого мне и не хватало. Договорится он. Внимание к Бурундуковой удвоится в разы, а мальчик Андрюша хоть и был сексуально привлекательным, с пухлыми губками, но едва я представила будущие перспективы, желание переехать в столицу пропало начисто.
– Подумаю над твоим предложением, – пообещала я, когда мы вышли из берёзовой рощи и перед нами открылся тир.
Я-то думала, что будет нечто закрытое, с наушниками, очками и прочей прелестью, но перед нами находился небольшой полигон со столбиками, на которых были развешаны мишени: ближе, дальше и очень кучно.
Андрей оглянулся на грунтовую автомобильную дорогу, и я вслед за ним. Вероятно, по ней и должны были прибыть основные стрелки, но пока даже отдалённого шума не было слышно.
– А ты уже целовалась? – неожиданно спросил мальчишка.
А в принципе, ничего неожиданного не было. Это ведь не мальчик Петенька, который едва в обморок не завалился прямо на могилку от лёгкого поцелуйчика. У Андрея, небось, от девчонок отбоя не было. Возможно, даже воплотил свои юношеские фантазии с кем-нибудь и не однажды, и пока стояли, успел заглянуть мне в вырез не один раз. Именно не на награды, а на доступную часть груди. И мысли у него целиком пошлые.
И самое смешное: сейчас, когда я могла легко оторваться с отпрыском Генерального секретаря нашей великой Родины, мне этого совершенно не улыбалось. Был бы на его месте Каренин, я бы задумалась, но с внуком Брежнева мне заигрывать категорически было нельзя.
Поэтому, не раздумывая, ответила:
– Нет, – а чтобы он не стал ничего предлагать, добавила: – И желания такого у меня никогда не было.
– Ну и зря, – сказал он, совершенно не расстроившись, – это очень приятные ощущения, особенно в первый раз.
Насколько помнила, в первый раз ничего приятного не было. Даже в какой-то мере противно. Это блюдо, которое нужно распробовать, а потом уже не оторваться. Хотя, возможно, у всех по-разному бывает. И насколько это нравилось парням в первый раз, мне было невдомёк.
Нашу идиллию очень вовремя прервал гул моторов, и из-за деревьев показались две чёрные «Волги», битком набитые пассажирами.
Тот, которого Брежнев назвал Геной, положил на стол четыре разных модели, в том числе и ПМ.
Леонид Ильич продемонстрировал мне свой «Кольт» и сказал:
– Покажешь нам своё умение? Мне сорока на хвосте принесла, что ты с десяти шагов попадаешь в пятикопеечную монету. Так ли это?
Кроме Брежнева и его соратников по охоте, которых я уже видела, к нам присоединились ещё двое, лет за шестьдесят, и, вероятно, тоже принадлежали к элите.
Леонид Ильич представил нас друг другу, но их имена мне ничего не сказали.
И два молодых человека нарисовались невесть откуда. Гора мышц. Как без них. Про этих товарищей Брежнев и словом не обмолвился.
Я пожала плечами и ответила:
– Нааговоры. Кто-то мои способности явно преувеличил. Если и попала разок, то совершенно случайно.
– Ну-ну, – усмехнулся Брежнев, – не прибедняйся. Какой пистолет выберешь?
С удовольствием шарахнула бы из «Кольта», но никогда не держала его в руках и не представляла, на что он способен, поэтому выбрала родного Макарова.
– А я был уверен, что захочешь пострелять именно из «Кольта», – сказал Леонид Ильич, – он гораздо более покладист в этом отношении.
– Возможно, – не стала я отрицать очевидное, – но ПМ мне как-то более привычен.
– Более привычен, – проговорил Брежнев, – надо же, – и ещё раз повторил, – более привычен. Ну ладно, давай. Вот мишени, продемонстрируй. Сегодня как раз и ветра нет. Ничего не помешает продемонстрировать нам чудо.
До ближайших двух, которые находились в шаге друг от друга, было двадцать пять метров. Сразу определила привычное расстояние для Макарова. Чётко между ними, но гораздо дальше находилась третья. Но если первые две мишени представляли собой стандартную с цифрами, то последняя изображала грудную, до пояса и без головы.
В ближайшие я могла попасть, легко удерживая пистолет навесу двумя руками. А вот для стрельбы по дальней мишени требовался упор. Это если я хотела качественно удивить всех присутствующих. Приходилось стрелять и дальше, когда спорили, кто поляну накрывать будет, но здесь это была последняя мишень.
Пантелеймонович, глядя на наше ребячество (условия спора он не знал, а то бы все по шапке получили), как-то спросил: «И кому это нужно? Из пистолета Макарова за сто метров стрелять?»
На что Тыгляев ответил: «Ясно зачем. Чтобы убить».
Я подошла к столику и, взяв пистолет в руки, выбросила магазин, убедилась, что патроны на месте, вставила обратно, сняла с предохранителя и потянула затвор.
Поза оказалась совсем неудобной, пришлось отставить одну ногу назад, и сразу представила, как округлилась попка под натянутой юбкой.
Все стояли сбоку и потому, в какую мишень я собиралась стрелять, разглядеть не могли. Не двадцать пять метров, куда можно уложиться в пять секунд, расстреливая обойму. Потратила около минуты и, оставив пистолет на столе, выпрямилась.
– Я что-то не пойму, – проговорил Генсек, вглядываясь в мишени, – кто-то заметил, куда Ева попала? Гена, будь добр, сходи, сообщи результат.
Гена лёгкой трусцой засеменил к мишеням. Оглядел внимательно одну, затем вторую и, оглянувшись, закричал:
– Леонид Ильич, – даже в молоко не попала.
– Мда, – сказал Генсек, хмуря брови, или мне так показалось, – как же ты ни одним патроном не попала? А ведь меня убеждали.
Я сделала невинное личико и спросила:
– А нужно было в эти две мишени пулять?
– Ну разумеется, – удивлённо сказал Брежнев, – они и расположены под стандартный пистолетный выстрел.
– Я не знала, – я пожала плечами.
– Это потому, что слишком долго целилась, – сказал Андрей Андреевич.
– Подожди, – правая бровь Леонида Ильича приподнялась, – в каком смысле не знала? А куда же ты тогда стреляла?
– Так вон в ту, – я кивнула, – в грудную без головы.
– В какую грудную? – заинтересовался Брежнев, – в ту дальнюю? Ну ты придумала. Мы туда с прицелом стреляем. Сто метров ровно.
Он замолчал, и его лоб прорезала борозда.
– Погоди, – остановил он сам себя, – ты что, в самом деле стреляла в дальнюю мишень?
– Ну да, – я снова кивнула, – подумала, что эти слишком близко стоят. Прям детский сад. И вы от меня ждёте нечто более серьёзное.
– Хм, – сказал Брежнев и, увидев приближающегося паренька, сказал:
– Гена. Сбегай-ка, будь добр, до последней мишени.
Гена обернулся, и лицо его скривилось.
– Зачем, Леонид Ильич? Она даже в молоко не попала, а я сегодня с утра новые мишени повесил. Можно стрелять.
– Так Ева говорит, что туда и стреляла, – сказал Брежнев. – Вот мы и хотим знать, попала ли она хоть одной пулей в цель. Расстояние не шуточное. Давай, сбегай быстренько.
Гена кинул на меня недоверчивый взгляд, в котором я не разглядела даже маленького намёка на любовь, и снова перешёл на трусцу. Ну а как он хотел? Иметь такое доходное место с нехилой зарплатой, да ещё разные плюшки в виде свежедобытых кабанчиков, и при этом не носиться взмыленным? Так не бывает.
Стоял он около мишени не меньше минуты, словно статуя. Показалось, что рисует что-то на ней, и опять трусцой помчался к нам.
– Ничего? – спросил Брежнев, когда до Гены осталось с десяток шагов.
– Ничего не понимаю, – ответил парень, – только сегодня свежую мишень повесил, а сейчас её словно специально кто-то наковырял. Но я все отверстия пометил. Можно снова стрелять.
– То есть Ева попала? – голос у Генсека стал удивлённым. – Так что же ты мишень не принёс?
Гена оглянулся в сторону мишени.
– Далеко. Из Макарова не попасть, – сказал он.
– Но отверстия есть? – снова спросил Брежнев.
– Восемь штук, – подтвердил Гена.
– Все восемь? – не поверил Брежнев. – Что же ты сразу не захватил. Ну-ка, принеси мишень сюда на рассмотрение.
Гена кинул на меня озабоченный взгляд и любви в нём ко мне явно не прибавилось. Он вздохнул и снова перешёл на рысь.
– Ничего себе! – громко заговорил Андрей, когда мишень легла на стол. – Четыре мертвяка и два тяжёлых. Вот это да!
– Андрей, – женский голос возник у меня за спиной, – сколько раз говорить: не надо вслух произносить подобные слова.
– Но, мама, – восторженно ответил Андрей, – ты только глянь на мишень! Как Ева офигительно стреляет!
– Андрей!
Я обернулась. Невысокого роста женщина с огромной шапкой русых волос стояла с нахмуренным видом.
Я поздоровалась, и она в ответ молча кивнула.
А что мама хотела? Ребёнок ходит в школу, общается с одноклассниками, и ему совершенно не интересно прослыть маменькиным сынком, который все слова произносит исключительно правильно. Для этого нужно, чтобы сидел дома и не он ходил к преподавателям, а они к нему.
– Однако, – произнёс генерал МВД, тоже пробившись к мишени, и повторил ещё дважды.
А я вдруг вспомнила, кого он мне напомнил: Кису Воробьянинова в ресторане, когда тот пытался ослепить и совратить Лизу. Даже голос был чем-то похож, и это его: «Однако».
«Однако. Телячьи котлеты два двадцать пять. Однако».
Не так чтобы очень сильно я рассмеялась, тем более никто не понял, что меня развеселило.
Просто закралась мысль, что генерал и Филиппов – родственники.
Глава 18
Обед состоялся на улице, среди высоких сосенок.
Если стулья были фабричные, причём с фигурными резными спинками, то стол сваяли, вероятно, егеря из того, что было по книге «Сделай сам». Обычные доски обтесали, покрыли лаком и установили навсегда на закопанных в землю толстых ножках из тех же сосенок. Простенько и со вкусом.
Но выдержать такой стол мог любой натюрморт. Во всяком случае, когда я увидела количество еды и бутылок, сначала удивилась, как он до сих пор не развалился на составляющие. Потом обратила внимание на кривые ножки и на всякий случай проверила, попробовав толкнуть стол руками. Действительно, установили на века, даже на миллиметр не шевельнулся.
К тому времени, когда мы с Андреем, проплутав по лесу, подошли, все уже вернулись с полигона. И кроме шестерых мужчин, с которыми я удосужилась познакомиться, был тот, с которым встретилась сразу, как выбралась из автомобиля, со странным отчеством, и присутствовали три женщины: Наташа и две подозрительные дамочки лет под пятьдесят. Подозрительными я их сделала, потому как оказались они каким-то чудом прямо напротив того места, где мне и Андрею оставили свободные стулья (хоть на том спасибо, а то думала, что дед посадит внука рядом с собой и я опять окажусь одна).
Обе посматривали изредка в мою сторону, прислушивались к словам, которые я произносила, и задавали периодически странные вопросы. Причём это делали с разницей в несколько секунд, перебивая друг друга и практически не давая мне ответить. Почувствовала себя на перекрёстном допросе.
Я успела проголодаться, и в первую очередь меня интересовало, что за блюда на столе, какое в них мясо, ну и названия, разумеется. Но хоть и выглядело всё экзотическим, как выяснилось, Брежнев предпочитал русскую кухню.
Выпили за удачную охоту, за меткий выстрел Леонида Ильича, за мир, труд, май, июнь, комсомол и один раз за моё здоровье.
Я съела здоровенный шмат косули и пощипала рябчика. А потом сидела и удивлялась, куда столько еды помещается в народ. Нереально много.
В самый разгар появилась мама Андрея и поманила его пальцем.
– Смотри, – сказал он мне, доставая блокнот и ручку, – это мой домашний, а это, – он записал ниже ещё один номер, – я у деда по воскресеньям, мы в шахматы играем. Звони в любое время. Обещай что позвонишь.
Брежнев ещё и в шахматы любил играть. Подумала, что как-нибудь нужно будет с ним обязательно сразиться. Уж он точно не стал бы швыряться досками, если проиграет.
Я пообещала, а когда Андрей ушёл, скомкала листочек и закинула под стол.
Собственно, застолье было и так не ахти, а когда осталась одна, вообще превратилось в смертную скуку. Они рассказывали старые несмешные анекдоты, случаи из охоты и весело гоготали, а я сидела и думала, как бы свалить по-тихому.
Во всяком случае, в этот день никто бы не стал мне делать никаких предложений, потому как все успели выпить и болтали кто о чём.
Выручила Наташа. Минут через десять, как Андрей побрёл за своей странной мамашей, она, заметив, что я явно скучаю, предложила прогуляться по лесу.
– А может, мы это, домой поедем? – спросила я, когда мы отошли шагов на двадцать. – Тут всё в полном разгаре, а я бы хотела собраться и глянуть на расписание. Вроде программу-минимум выполнила, пора и честь знать.
– Не пойму я тебя, – сказала Наташа в раздумчивости, – или хочешь весь слёт ошарашить наградами?
– О, нет, – тут же открестилась я от такого предложения, – у них ведь телевизора нет, газеты им читать некогда, может, никто и не знает, и было бы неплохо, чтобы и дальше пребывали в неведении.
– А что так? – удивлённо переспросила Наташа. – Баллов своей команде добавишь.
– Наградами?
Действительно, не поняла, какое отношение имели мои награды к спортивным состязаниям.
– Машинально добавят из уважения к Золотой Звезде, – пояснила Наташа.
В принципе, думала, что такое могло случиться, но мне бы вообще не хотелось, чтобы о них кто-либо знал. До поры до времени. Потом как-нибудь можно будет их продемонстрировать, но в нужный момент, так чтобы это выглядело убойно.
– Тогда тем более не хотела бы, чтобы кто-нибудь из них об этом знал. Так что очень прошу не разглашать. Это делать нужно в самый ответственный момент.
– А Каренин?
– В первую очередь, – подтвердила я и тут же спросила: – Где он? А то Михаил Петрович молчит как рыба. С ним всё в порядке?
Наташа сделала несколько шагов вперёд и, остановившись около высокой сосны, провела рукой по коре и развернулась, так как я осталась стоять на месте.
– С ним всё в порядке, – сказала она спустя несколько секунд, – можешь не переживать. Но у меня к тебе есть один очень серьёзный разговор.
«Ну, началось», – сразу промелькнуло в голове, хотя и не ожидала, что этот разговор заведёт Наталья. Думала, кто рангом повыше и с жёсткими условиями. Но, вероятно, решили доверить вступление именно ей, так как мы перешли вроде как на доверительные отношения.
Я промолчала, ожидая продолжения, но Наташа не торопилась. Вероятно, ждала от меня какого-нибудь вопроса.
– Тебе ещё нет шестнадцати лет, и встречи с Карениным ни к чему хорошему не приведут. Испортишь ему карьеру, а перед ним открылись блестящие перспективы. Ты меня понимаешь?
– Нет, – я отрицательно мотнула головой, – чем же я ему испорчу карьеру? Мы ведь не собираемся лезть в койку раньше времени, а через год я могу стать его законной женой.
Наташа скривилась и, чтобы я этого не увидела, отвернулась. Да поздно, и так понятно, что-то от меня им нужно, но по какой-то причине озвучить прямо не желали.
– И что за перспективы у Каренина, – поинтересовалась я, – которые каким-то образом могу ему обломать?
– Это ты у него сама спросишь, – Наташа уже совладала с собой, и на лице появилась приветливая улыбка, – а по поводу тебя, – она сделала паузу, – мне бы хотелось, чтобы ты посетила один спортивный лагерь.
Я подняла руку, желая её прервать, но Наташа тут же быстро проговорила:
– Не перебивай и выслушай до конца.
Заметив, что я смирилась с тем, что мне всё равно придётся получить некую информацию, она продолжила:
– Я ведь не говорю, что это надолго. День, два, три…
– Два, – перебила я её, чтобы она прекратила считать дни, а то так и до сотни добраться можно.
– Отлично, – тут же согласилась Наташа, – значит, завтра утром и поедем.
– Пятница, суббота, – констатировала я, – значит, на воскресенье на утро можно заказать билет до Симферополя. Правильно понимаю?
– Зачем заказывать? – удивилась она, – Получишь билет на любой день и час, который выберешь.
Конечно, забыла, где Наташа работает. Ещё и ручкой помашут вслед. Ну и ладушки. До субботы как-нибудь дотянуть и к чёрту всех.
Не нытьём, так катанием всё равно уговорили бы, учитывая, что Андрей это где-то подслушал. Значит, всё решили, и у меня согласие спрашивать не собирались. Но два дня – не большой срок, заодно можно было глянуть, что мне хотели впихнуть.
Я только слышала про подобные спортивные лагеря, но чем реально там занимались, понятия не имела. Только на уровне домыслов.
Когда мы вернулись на поляну, мне показалось, что Наташа переглянулась с Вячеславом Ервандовичем, так и не смогла определить его национальность, и он сделал кивок. Совсем маленький, сдвинул голову на сантиметр, но выглядело это именно кивком.
Не стала ломать себе голову над странностями, решив, что само по себе всё равно рассосётся, и напомнила Наташе, что пора бы отправиться домой.
За руль села Наташа. Провернула ключ, воткнула первую передачу и замерла на мгновение, после чего обернулась на меня и выключила двигатель.
– Что это я, – проговорила она, улыбнувшись, – права имеешь, садись за руль.
– Они ещё недействительны, – напомнила я.
– А когда ты на мотоцикле разъезжала вообще без прав? – усмехнулась Наташа и выбралась из автомобиля.
– Вспомни ещё, как я на КрАЗе без прав ездила, – буркнула я в ответ, но послушно переползла на водительское сидение.
– Я пару рюмок выпила, – возразила Наташа, устраиваясь рядом, – а ты у нас совершенно трезвая.
– Для храбрости, что ли?
– Для какой храбрости? – переспросила она.
Будто сама не знала. Со мной поболтать, конечно. Тихо и мирно убедить. Уверена, решила, что, пробыв там пару дней, обязательно захочу остаться, там же небось плюшек на ровном месте не сосчитать. Какая девчонка откажется, когда перед ней откроются такие перспективы?
На самом деле никаких, только на словах. Я не меркантильная, просто знала эту кухню изнутри и внезапно поняла – не хочу. Больше не хочу, тем более в СССР, который не оценил вклад девчонок в афганскую войну. Они остались забытыми, а их дети вырастали в приютах и не имели никаких льгот.
Ещё один минус в СССР – и это было не выдумкой. Я это точно знала, имела знакомых, которым пришлось в добровольно-принудительном порядке туда отправиться. А ещё знала: ни одна девушка, женщина, оказавшись на той войне, не сбежала. Живой – не сбежала.
– Что ты говоришь? – спросила Наташа, наклонившись в мою сторону.
– Ничего, – я пожала плечами. Ну точно, в этот раз я не размышляла вслух.
– Ты просто что-то негромко бубнила под нос, я подумала, мне говоришь.
Чтобы не отвечать, я сделала вид, что целиком занята автомобилем. Завела двигатель и, глядя в зеркало заднего вида, развернулась на пятачке.
Не доезжая площади пару кварталов, я увидела продовольственный магазин и свернула в переулок.
– Тут одностороннее движение, ты кирпич не видела? – тут же всполошилась Наташа.
– Мне нужно в магазин, – ответила я категоричным тоном, заезжая на тротуар.
– Здесь сквозной проезд, ты перегородила дорогу. Ева, что ты делаешь?
– Я быстро, – ответила я и, отстегнув награды, убрала их в сумочку, ну не ходить же по продовольственному как новогодняя ёлка, и, выпорхнув из автомобиля, устремилась к дверям магазина.
Простучав каблучками по ступенькам, я открыла тяжёлую дверь, обитую железом, и оказалась в огромном помещении, заставленном всевозможными полками и холодильниками. Не магазин в Черноморском и даже не в Кишинёве. Но имелась и некая неприятность – народу тьма-тьмущая. Хотя и работали две кассы, но в каждую стояло не меньше пятнадцати человек.
Я сразу заметила нужный мне отдел и почувствовала, как глаза разбегаются от обилия тортов. Минуты две разглядывала их, пока на глаза не попался «Киевский». Даже в моё время он мне запомнился, правда, тот был совсем маленьким, а вот на который смотрели мои глаза, поражал своим объёмом.
Продавщица любезно предъявила мне его, подняв верхнюю часть коробки, и обвязала тоненькой бечёвкой со всех сторон. Я шагнула к кассам и остановилась.
Вторая кассирша повесила на крючок табличку: «Перерыв» и упорхнула, а вся очередь переместилась в одну единственную кассу. Человек тридцать, а судя по тому, с какой скоростью продвигались покупатели, я могла простоять не меньше часа.
На ум тут же пришла фраза из книги «Трое в лодке, не считая собаки»:
«Люблю смотреть, как гребёт старый лодочник, в особенности, когда он нанят почасовой оплатой. Как медленно и грациозно он работает руками…»
Возможно, и не совсем такой текст, но уверена, что Джером Клапка Джером никогда не видел, как работают продавщицы в Советском Союзе. Если уж он на старого лодочника засмотрелся, то от этой толстушки с пятым размером бюста, который она то и дело клала перед собой на стол, он бы вообще глаз не оторвал.
Я с жалостью глянула на торт и, внезапно вспомнив что-то, оглянулась в сторону касс. Точно, над выходом висел здоровущий плакат: «Ветераны ВОВ и герои Советского Союза обслуживаются вне очереди».
Чтобы меня не вздумали остановить, я полезла в сумочку и снова застегнула награды. А то вдруг кто не поверит удостоверению.
Как оказалось, правильно сделала, хотя вся очередь всё равно злобно заворчала. На ветерана мордашка Бурундуковой никак не тянула, и откуда у соплюшки Золотая Звезда, народ начал интересоваться. А я-то думала, меня сейчас пол-очереди узнает и начнёт просить автографы.
Сделала вывод, что те, кто гуляет по будням в парке, и те, кто вечером толкается в продуктовом магазине, отличаются друг от друга. Во всяком случае, никто меня не признал и не начал аплодировать.
Но продавщица, узрев кроме наград ещё и внушительного вида документ, буркнула на покупателей, и все сразу успокоились.
Сбоку, из овального проезда, почти упершись в бок «Линкольна», стояли оранжевые «Жигули» с люстрой на крыше, а через водительскую дверь выползало нечто круглое. Когда оно наконец смогло выбраться из машины, мне удалось его рассмотреть. Судя по погонам – сержант, а если глядеть только на брюхо, которое выглядывало из-под рубашки, то бравый майор, не меньше. Он надел фуражку и, наклонившись (даже непонятно, каких усилий ему для этого понадобилось сделать), заглянул в заднее стекло.
