Текст книги "Оторва. Книга 8 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
К этому добавилось изящное обручальное кольцо, и на этом мой аппетит сделал остановку.
– Три тысячи четыреста девяносто два рубля, – выговорила продавщица и уставилась на меня, словно в надежде, что я откажусь.
Я раскрыла сумочку, надорвала упаковку и отсчитала тридцать пять купюр.
Дама пересчитала их два раза и почему-то снова глянула на генерала.
– Коробочки не беру, слишком громоздкие, – сказала я, – мне их некуда засунуть, а вот мягкие мешочки – это обязательно.
Вернулись в салон красоты, где Мария Александровна и в самом деле управилась минут за семь. Застегнула серёжки и произнесла с выдохом:
– Очень красивые, и тебе идут, – сказала она. И принялась вновь разворачивать мою голову в разные стороны. – Ну всё, ты готова, можешь смело идти и покорять.
Кого покорять не озвучила. Всё-таки генерал стоял рядом.
Он уже поднялся с кресла, но я его остановила и обратилась к Марии Александровне:
– Сделайте мне, пожалуйста, на левом ушке ещё две дырочки, – я показала золотые гвоздики, – и воткните их туда, пожалуйста.
И опять две пары глаз уставились на меня, как на ненормальную.
В прошлой жизни я так ходила, и что? По-моему, выглядела просто очаровательно.
– А почему в левом? – спросила Мария Александровна, так как генерал, по моему понятию, потерял дар речи.
А ведь хотела ещё пирсинг на животике сделать, но вовремя передумала, решив, что потом как-нибудь, в менее опасном месте. К тому же побоялась, что у обоих внезапно тик начнётся.
– Так в правом – это для карьерной лестницы, а в левом – на удачу в любви, – легкомысленно отозвалась я.
Лучше бы промолчала.
– А что? – сказала через несколько секунд, напомнив слова генерала, а то побоялась, что они мне начнут тыкать комсомолом. – Совершать подвиги можно, а покупать золотые украшения и носить их – нельзя?
Подвеска была слишком большой, это точно для органного зала или балета, а вот кулончик на тонкой цепочке, браслет и колечко я добавила к своему антуражу.
Старый еврей в ателье меня удивил. Не ожидала, что такие тоже работали в КГБ, но, вероятнее всего, я ошибалась, и он был обычным фотографом. Главное, что дело своё знал на все сто.
Генерал прикрепил мне ещё одну медаль рядом со Звездой, так подумала изначально. Оказалось, комсомольский значок на красной колодке, но выглядел как реальная награда.
– Почётный знак ВЛКСМ, – пояснил генерал, – завтра в десять утра вас ждут в Комитете комсомола и торжественно вручат, но на фото пусть присутствует.
Я кивнула и подумала: «Если не останавливаться на достигнутом, то иконостас через месяц будет больше, чем у Тыгляева».
Фотограф стоял в трёх метрах от меня, цокал языком и командовал:
– Два дюйма вправо, на полдюйма подними голову вверх, на четверть дюйма опусти. Не дышать. Какая эффектная девушка и Герой Советского Союза!
– А можно на комсомольском билете тоже поменять фотокарточку? – спросила я у генерала, когда мне разрешили подняться со стула. – А то сами видите разницу.
Николай Игоревич вздохнул и забрал комсомольский билет с собой.
Вот приятно, чёрт возьми, когда у тебя на побегушках целый генерал, хоть и удивительно. Могли ведь доверить такую почётную миссию кому-нибудь рангом пониже.
Брежнев произносил какую-то речь, стоя во главе стола. Все присутствующие тоже стояли с рюмками в руках и внимательно слушали.
Увидев меня, Леонид Ильич умолк, поставил свою рюмку на стол и, поправив очки на носу, уставился в мою сторону.
И все тут же развернулись, заинтересовавшись, куда смотрит Генеральный секретарь.
Гоголь отдыхает.
– Ева? – ещё раз поправив очки, произнёс Леонид Ильич. – Вот уж Мария Александровна расстаралась. Я тебя не узнал. Вроде ты, а вроде не ты. Товарищи, – тут же переключился он, – Ева, проходи на своё место. Позвольте представить, кто ещё не знает, девушку, которая пилотировала тот самый горящий самолёт и умудрилась чудом посадить его, не разрушив до основания, и спасла всех пассажиров, а это более чем сто восемьдесят человек.
Пока я добралась до стола, все уже, опустив рюмки, активно аплодировали.
Ну вот она – минута славы. Я взяла в руку рюмку Владислава Николаевича, которую он, как и все, поставил на стол, и одним махом опрокинула содержимое в рот.
Глава 12
В зале наступила тишина. Никто не успел поднять бокальчик, а Бурундуковая уже тяпнула. Полный афронт мог получиться, если бы в рюмке оказалась водка.
Вот только этот гад недоношенный, Владислав Николаевич, в тару себе налил обыкновенной минералки. Хотел за моё здоровье простой воды выпить. Ботаник хренов.
Я опустила рюмку на стол и, выдохнув, сказала:
– Пока причёску делали, ужас как устала, и пить хотелось невмоготу. Минералка, – я указала на бутылку, стоящую на столе, – Ессентуки.
Народ начал перешёптываться, а один самый неверующий поднял рюмку и принюхался. Не обнаружив знакомого запаха, он громко сказал:
– Позвольте, Владислав Николаевич, но ведь это ваша посуда. То есть вы нас уже больше часа за нос водите. И как это понимать? Нет, вы только гляньте на него. А ещё громко поддерживал.
Ботаник промямлил что-то неразборчиво, пытаясь высказать в свой адрес оправдательные слова, но тут кто-то стал колотить ложкой или вилкой по графину, и все замолчали, повернув головы в сторону генерального секретаря.
Сначала они выпили за Бурундуковую, потом за Еву, потом за обоих и перешли к комсомолке, спортсменке и далее по списку.
К тому времени, когда они стали пить за будущее комсомола, я уже наелась. Мне принесли графин с вишнёвым компотом, и стащить рюмку у кого-нибудь я не пыталась. Момент прошёл. Но за Владиславом Николаевичем теперь следили внимательно сразу несколько человек и отнекиваться ему не давали.
Сколько прошло времени, я не знала, но наверняка не меньше часа, когда вновь появился генерал и поманил меня за собой.
Первым вручил красную книжицу, на которой золотыми буквами было написано: «Герой Советского Союза». Сверху герб СССР.
– Потом рассмотришь, – сказал он, когда я её раскрыла.
Ага, потом. Мне же любопытно. Сама медаль с левой стороны вверху, снизу новая фоточка и круглая печать. Справа большими буквами: «За мужество и героизм». Вот могут нормально написать, когда есть желание. Совсем другое дело. Сразу всё ясно. Предъявишь, и никто не будет задаваться вопросами: за что и почему.
– Фотография обычно сюда не клеится, – сказал Николай Игоревич, – но в вашем варианте решено было это сделать. Паспорта у вас ещё нет, а это почти удостоверение личности. Чтобы не нужно было носить ещё один документ.
Правильное решение, тем более что и фотография получилась шикарной. Плохо, что чёрно-белая, но и так я на ней отпозировала на пятёрочку.
Орденская книжка и комсомольский билет. Причём сам билет остался тот же, а вот фоточка была новая, и в верхнем углу добавилась маленькая треугольная печать, вероятно, типа: «Исправленному верить». Я же, сколько ни всматривалась, не нашла место соединения.
Джигарханян в роли «Горбатого» говорил, что на Петровке, небось, целый отдел шлёпает документы разных мастей. Он даже не предполагал, как они это делают быстро и качественно. Не подкопаешься.
– И папка, – закончил генерал, – здесь листы награждения, справка по положенным льготам и грамота. Желаю успехов, – он улыбнулся и по-дочерни обнял меня. Ласково и нежно. И даже козырнул перед уходом.
– Спасибо, – пробормотала я ему вслед.
Когда я вернулась, про меня уже никто не помнил. Беседовали между собой. Пили, закусывали, но, что любопытно, пьяным не увидела никого, а ведь все в возрасте. Хорошая тренировка была у партийных работников.
Отвлекла на пару секунд Владислава Николаевича, попросив засунуть папку ему в портфель. Хотелось прогуляться, и таскать её подмышкой не было никакого желания.
– А ты куда собралась? За нами через час машина будет, – сказал он, увидев, что я осталась стоять.
Но и в самом деле – я была сытой и довольной, а вот пройтись по Москве в своём прикиде хотелось. Протянуть ещё на пару часов минуту славы.
– Никуда, сейчас вернусь, – пообещала я, – только носик припудрю.
– Хорошо, – согласился он, сообразив, что мне нужно, и показал на другие двери, – это там.
Я поблагодарила и вышла из залы.
В конце коридора стояло несколько человек и курили. Вот у них и поинтересовалась, как проще выбраться из Кремля.
– Уже уходишь? – спросил один и сам себе ответил: – И правильно, церемония закончилась, отдыхай. А куда хочешь сходить? На Красную площадь, в Александровский сад…
Начал он перечислять, и я его тут же остановила.
– В сад.
Он указал рукой мне за спину.
– По ступенькам вниз, – выйдешь на улицу повернёшь направо и никуда больше не сворачивай. Увидишь.
Только сейчас заметила, что они все слегка поддатые. Но только слегка. Поблагодарила и пошла в указанном направлении.
Помещение, где находилась вертушка, было большим. С креслами, диванчиками, словно зал ожидания.
– Товарищ майор, – сказал дежурный за стойкой в форме старшего лейтенанта.
Вроде офицер, а без старшего по званию определиться никак не смог разглядывая меня.
Навстречу вышел действительно майор и широко улыбнулся.
– Бурундуковая Ева Илларионовна, – он скользнул взглядом по левой груди, – поздравляю с заслуженными наградами, – и приложился рукой к фуражке, а потом взял меня за руку и потряс.
Увидела в углу телевизор, и стало понятно, откуда он меня знает. Хотела шагнуть к вертушке, но майор, всё так же улыбаясь, сказал:
– Можно какой-нибудь документ, чтобы занести в журнал посещений.
Полезла в сумочку и выудила удостоверение Героя Советского Союза.
Даже то, что майор прекрасно видел Золотую Звезду, документ его тоже впечатлил. Осторожно открыл его, внимательно прочитал и подсунул старшему лейтенанту. После чего с той же осторожностью вернул.
Думала, уже выход на улицу, но нет, перешла в другое помещение, где находились ещё один старший лейтенант и два рядовых солдата. Что называется – первая линия обороны. Здесь у меня документы проверять не стали, а сразу распахнули металлическую решётку, и оба солдата встали по стойке смирно, а лейтенант козырнул.
– Вольно, – произнесла я громко, вышла на улицу и тут же влилась в огромную толпу.
Создалось впечатление, что у всех жителей Москвы сегодня выходной, и они дружно направились к Мавзолею Ленина. Еле выбралась из водоворота, поглядывая на кулон и награды и опасаясь, что кто-нибудь в толпе позарится на моё добро.
Как мне показалось, никто даже внимания не обратил, или все смотрели в другую сторону, но я благополучно пересекла дорогу и остановилась около памятника императору Александру Первому.
Человек тридцать, обступив монумент, внимательно слушали высокую женщину в цветастом платке, которая в этот момент указывала на Кремль и объясняла, что насыпь – не что иное, как остатки бастиона, возведённого ещё Петром Первым.
Я аккуратно бочком обошла экскурсию и двинулась по дорожке подальше от городского шума.
Было любопытно увидеть разницу между 77 годом и двадцатым следующего века.
Однако далеко уйти не удалось. Прямо передо мной остановилась слегка полноватая женщина в цветастом платье и парнишка моего возраста в костюме и очках. Женщина всплеснула руками, вытаращила глаза и громко произнесла, привлекая к нам внимание:
– Ева Жеймо! Здравствуйте, как я рада, что с вами всё в порядке, а то вас как увезли, нам ничего и не сказали. Господи, – она снова всплеснула руками, – дай же мне обнять тебя и расцеловать.
И она распахнула объятия.
После товарища Брежнева мне никакие лайки не были страшны, но у благодарной пассажирки были ярко накрашены губы. Сразу представила себя обласканной и сделала шаг назад.
– Здравствуйте, – я выставила перед собой руки, – я тоже рада вас видеть в здравии, но прошу вас, никаких дружеских поцелуев. Вы снесёте мне макияж, а ещё ваши губы… Прекрасная помада, но уверяю, она совершенно не будет смотреться на моих щеках.
Женщина замерла и растеклась в улыбке.
– Конечно, конечно. Меня, кстати, зовут Алевтина Валерьяновна, а это мой сын Андрюша, – и она, повернувшись к своему отпрыску, зашипела тихо: – Почему молчишь? Говори спасибо за спасение мамы.
Мальчишка испуганно заморгал и даже слегка поклонился.
– Товарищ Герой Советского Союза! Приношу огромную благодарность от лица пассажиров самолёта и особенно от моей мамы.
Я едва не охренела. Вот это он выдал! Мамочка оказалась той ещё штучкой, наверняка и муж сидел у неё под каблуком, а по квартире ходил не иначе как строевым шагом. Да ещё и сына называла Андрюшей. Видно, что парню лет шестнадцать-семнадцать, хоть и худощавый. Костюм приличный, для чего-то застёгнутый на все пуговицы, белая рубашка, комсомольский значок. Только обувь нездоровая: сандалии на носках. Вероятно, тоже бренд от мамочки.
Тётка, с серьёзным видом выслушав речь от сыночка, снова расплылась в улыбке.
– Какая же вы красивая и так молодо выглядите для своих лет! И уже командир воздушного судна, – она снова перевела взгляд на Андрея, – внучка той самой Жеймо, твоей любимой Золушки.
Я и не заметила, как нас окружила толпа вольных слушателей. Наверное, стоило снять награды и спрятать в сумочку. К тому же генерал забыл напомнить о комсомольском знаке отличия, а я забыла отдать, и теперь минута славы грозила затянуться до самого вечера.
– Что здесь происходит? – Народ расступился, и перед нами оказались сразу шесть милиционеров и семь или восемь дружинников, среди которых я сразу узнала толстушку Машу, которая гонялась за мной по стройке. Гонялась – это, конечно, громко сказано, но её подленькую душонку я хорошо запомнила.
Других знакомцев, которые были с ней в прошлый раз, не было. Подумала: не узнает, и причёска другая, и выглядела я с макияжем старше. Но едва нас окружили стражи порядка, как она громко заговорила:
– Товарищ милиционер, товарищ милиционер, я её узнала! Мы несколько дней назад ловили её, но она сбежала. Задержите преступницу!
Коза драная! Награды не заметила, а в лицо узнала.
Я расправила плечи, чтобы Золотая звезда засверкала на солнце, и строгим голосом произнесла:
– Ты кого обвиняешь, колобок? Хочешь за клевету заработать пятнадцать суток и поработать на улицах Москвы?
– У неё, наверное, и награды фальшивые, – взвизгнула толстушка, – может, что-то ещё замышляет.
– Товарищ старший лейтенант, – обратилась я к ближайшему милиционеру, – вы не хотите задержать эту девушку за клевету против Героя Советского Союза?
Абсолютно уверена: если бы на моём месте оказался кто-то постарше меня, никто из ментов не решился бы потребовать документы. А вот личико Бурундуковой явно не внушало доверия.
– Товарищ милиционер, – вступилась за меня Алевтина Валерьяновна, – да вы что, это же Ева Жеймо, внучка Золушки! Пилот первого класса. Я летела с ней в самолёте.
Мент глянул на толстушку Машу, и когда та интенсивно закивала, перевёл взгляд снова на меня: на награды, на браслет на руке, на кулон, задержался на серьгах и снова скользнул на награды.
Я решила не дожидаться, когда он примет решение. Достала из сумочки красное удостоверение и протянула его менту со словами:
– Я Герой Советского Союза. Вот удостоверение.
Старший лейтенант раскрыл его, сделал несколько глотательных движений и, приложив руку к фуражке, произнёс:
– Извините, товарищ Герой Советского Союза, ошибочка вышла.
Он оглянулся на толстушку, но та уже пятилась задом, прячась за спины остальных дружинников.
– Я ошиблась, я ошиблась, – чуть ли не завопила она, когда все взгляды устремились в её сторону, – но правду вам говорю, она очень сильно похожа. Я не хотела.
– Будете подавать жалобу, товарищ Герой Советского Союза? – спросил старший лейтенант, так и не оторвав руку от фуражки.
– Да ладно, – я махнула рукой и убрала удостоверение в сумочку, – не хотелось бы отбивать у неё рвение служить Родине, просто ей следует быть гораздо внимательнее, а то, чего доброго, по её указке посадят добропорядочного гражданина. Вот тогда это будет трагедия.
Ну а что? Я тоже уже научилась пафосно разговаривать. А если потренироваться, так и речь с броневика на субботнике смогла бы толкнуть не хуже Ленина.
А что с ними делать? В наряде с утра, и, разумеется, момент награждения пропустили, а повторов в этом времени наверняка не было, а жаль.
– Товарищи, расходитесь, – попросил кто-то у меня за спиной, а старший лейтенант, наконец-то опустив руку, внезапно вспомнил и обратился к Алевтине Валерьяновне:
– А почему Жеймо? Что же вы меня путаете?
– Это я так назвалась в самолёте, – сказала я. – Хотела успокоить пассажиров. Выдумала, что мне тридцать лет и что я пилот самолёта. А иначе как бы предотвратила панику, если бы они узнали, что за штурвалом шестнадцатилетняя девушка?
Кто стоял рядом, раскрыли рты. В удостоверении сказано за «мужество и героизм», а вот даты рождения не было. Чтобы совсем добить народ, предъявила комсомольский билет.
– Так вы пилотировали тем самолётом, который едва не потерпел крушение во Внуково? – сказал старший лейтенант, начиная что-то припоминать, – В воскресенье. В «Правде» писали, что он горел и падал, но в последний момент пилот смог поднять его в воздух.
Лучше бы он этого не говорил. Народ стал скапливаться вокруг нас ещё теснее.
Я кивнула.
– Точно, я и есть тот самый пилот.
– Но вам ещё нет шестнадцати лет, – сказал старший лейтенант и, вдруг вспомнив о чём-то, добавил: – Пожалуйста, не уходите, я сейчас.
Он вернул мне билет и протиснулся сквозь толпу. Вернулся буквально через минуту со стопкой газет и, развернув одну, показал на мой портрет.
– Подпишите вот здесь, пожалуйста, – и протянул ручку.
Минут сорок стояла, подписывала, так как некоторые слушатели после слов старлея тоже кинулись к киоску «Союзпечать». «Правда», «Комсомольская правда», «Труд», «Вечерняя Москва» и ещё парочка местного значения.
Толстушка Маша, красная как рак, тоже протянула мне газету, что-то бубня про извинения.
Едва прямо около памятника Александру митинг не устроили, уговаривая меня рассказать, как это – управлять большим лайнером.
Спасла Алевтина Валерьяновна, громко сообщив, что мы, к сожалению, и так сильно задержались, а нам уже пора, опаздываем.
Я никуда не опаздывала, но поспешила ретироваться вслед за ней, так как кто-то вспомнил, что на набережной ещё два киоска есть и около метро – парочка.
Когда толпа осталась позади, я попыталась аккуратно вытащить руку из крепкого захвата Алевтины Валерьяновны, а когда не вышло, остановилась.
– Вы меня, конечно, извините, – сказала я, – но рядом с нами никого нет, поэтому давайте не будем бегать. И вообще, куда вы меня тащите?
– Простите, простите, – тут же залопотала она, освобождая мою руку, – но я хотела пригласить вас на чашечку чая с тортиком. Андрюша сдал последний экзамен и получил аттестат зрелости, и я испекла «Наполеон». Вкуснотища! Не откажите, пожалуйста, – и она зыркнула на сына.
– Товарищ Герой Советского Союза, – тут же отреагировал Андрюша, – пожалуйста, я вас очень прошу, не откажите. Мама печёт очень вкусные торты. Я вас с сестрой познакомлю. Это ненадолго, у меня сегодня выпускной бал, и через час мне уже нужно быть в школе. А вы уже были на выпускном балу?
Ностальгия. Сразу нахлынуло. Я была из последнего поколения, которое училось в школе только десять лет, и свой первый бал запомнила навсегда. Нас было всего двое, кто умел танцевать вальс: я и Наташка, одноклассница. И мы были нарасхват, потому как к нам на бал пришли ребята из лётного училища, а они все до одного были прекрасными танцорами. Потом почти всем классом отправились на смотровую площадку на Воробьёвы горы и встречали рассвет.
Но школьный бал мне запомнился не только этим. Владимир Владимирович Путин 25 июня по дороге во Внуково, откуда он должен был отправиться в Южную Африку на переговоры с президентом ЮАР, остановил свой кортеж на Воробьёвых горах, чтобы встретиться с выпускниками школ.
Увидев его, направляющегося к нам своей уверенной походкой, девчонки радостно взвизгнули и бросились ему навстречу.
И я бежала вместе со всеми.
Глава 13
Новые Черёмушки я не узнала. Улицы те же, а вот дома… Вместо высоток район был застроен панельными пятиэтажками. Ни деревьев, а если где и росли были совсем низкими.
Что-то всплыло в памяти: это именно здесь началось массовое строительство хрущёвок. Но вот что их было так много – не ожидала. И на карте метро не нашла Люблинско-Дмитровскую линию, как и станцию «Волжскую».
Словно оказалась в незнакомом городе, когда мы стали петлять среди пятиэтажек.
Алевтина Валерьяновна вместе с Андрюшей так упорно меня уговаривали, что я согласилась заскочить на минутку в гости, хотя, наверное, нужно сказать, что соблазнили «Наполеоном». Во рту почти мгновенно выделилась слюна с уже почти забытым запахом.
Решив, что минутой славы я сыта по горло, сняла все награды и спрятала в сумочке. А то каждый встречный голову выворачивал, а я не могла понять, конкретно на что: на Золотую звезду или на шикарную грудь. И подумала, что не стоит им конкурировать между собой.
Торт действительно оказался чудным. Я, не стесняясь, схомячила четыре здоровенных куска, сама удивляясь, куда в меня столько влезло после вполне приличного обеда в Кремле.
Алевтина Валерьевна, глядя на мой аппетит, проявила заботу, намекнув, что мне в таком возрасте так много сладкого лучше не есть, чтобы не растолстеть.
И зачем тогда всю дорогу соблазняла своим тортиком? Так что я лишь отмахнулась.
– Не переживайте, у меня прямая кишка, и располнеть мне не удастся.
Хотя какая конституция была у Бурундуковой, я не знала, но была твёрдо уверена, что если начнёт проявляться животик, я его мигом сгоню физкультурой.
Андрюша решил отправиться на свой выпускной в носках и сандалиях. Не сам до этого додумался, а по совету мамы. И это с учётом того, что надел ослепительно белую рубашку с запонками.
Я скривилась и поинтересовалась, имеются ли у него туфли.
Собственно, захотелось посмотреть, как отмечали выпускной в Москве в 77-м году, но идти с молодым человеком в шлёпанцах – то ещё удовольствие.
– На улице такая жара, а он пойдёт в туфлях? Нет, у него ножки запарятся, – тут же сообщила Алевтина Валерьяновна. – К тому же это сейчас в моде.
Я засомневалась, что подобный стиль был вообще когда-нибудь в тренде, но, учитывая модную мамашу, равнодушно пожала плечами и сказала:
– Уже нет. А главное – так в Париже давно никто не носит.
Алевтина Валерьяновна зависла, разглядывая обувь на ногах Андрюши.
– А что в моде? – спросила она через минуту.
– А что у вас есть? – тут же переспросила я, – к примеру, поменять синие брюки на чёрные.
– Но это ведь костюм, – не согласилась Алевтина Валерьевна.
– Ну и что? – я пожала плечами, – пиджак выглядит гораздо ярче, и чёрные брюки с ним будут смотреться гораздо эффектнее. Просто великолепный вечерний образ.
Белые носки нашлись в единственном числе, и на одном, на пятке, имелась небольшая дырочка.
– Он ведь не будет разуваться, – решительно сказала я и заставила их надеть.
Нашлись и туфли в замшевом варианте, и парнишка предстал в совершенно новом образе.
– Ну я не знаю, – растерянно сказала Алевтина Валерьяновна, рассматривая сына со всех сторон, – Андрюша так никогда не одевался, он будет стесняться.
– Ничего, – пообещала я, – со мной он стесняться не будет, – и на всякий случай спросила, – а у тебя девушки нет? А то хотела бы попасть на выпускной.
Андрей покраснел до кончиков волос и попытался спрятать глаза. В ответ даже не замычал.
– Понятно, – констатировала я, – хочешь, буду твоей девушкой сегодня вечером?
Алевтина Валерьяновна всплеснула руками, а Андрей, глядя в пол, покивал.
– Ну и отлично, тогда нам для полного имиджа не хватает галстука.
Когда я выбрала из всех имеющихся, оставшихся от отца, галстук бордового цвета, мамочку едва кондрашка не прихватил.
– Очень элегантно, – сообщила я, – вот за таким парнем любая девчонка пойдёт хоть на край света. Уверяю вас.
Алевтина Валерьяновна потёрла левую грудь и благословила нас, как Исаак Иакова. Думала, ещё и перекрестит, но нет, только приложила платочек к уголкам глаз.
Пока шли к школе, раз пять стукнула Андрея по спине. Высокий стройный парень, но ощущал себя долговязым и горбился из-за этого, а ещё никак не мог привыкнуть к новому имиджу. Ему бы ещё причёску сменить и очки в роговой оправе, и совсем парень вышел бы хоть куда, но не со своей мамашей. Эта ему и жену, скорее всего, сама разыщет и свечку подержит, чтобы сыночка не промахнулся.
Едва оказались на территории школы, почувствовала себя маленькой девочкой. Когда с Люсей шла на консультацию и позже, ничего подобного не ощущала, а тут прямо накатило. Возможно, что школа, в которой я училась, была близняшкой этой, типовым проектом, или то, что я оказалась именно в Москве.
Девушки в длинных платьях с небольшими разрезами. Все красивые, накрашенные, с высокими причёсками. У большей части и серёжки висели – успели родители постараться. У парочки заметила подвески, а у одной золотое колье, почти один в один с тем, что я приобрела сегодня. Если и имелись отличия, то, вероятно, небольшие. Так что и мажоры в 77 году имелись, и в кучки сбились по интересам. Пока учились, для всех был одинаковый дресс-код, а вот наступил последний день, и сразу стало понятно, кто есть кто.
При виде нас все дружно замолчали, перебрасывая взгляды с Андрея на меня. И так понятно было, что Андрей не лидер класса, а упёртый ботан. В академики они не выбивались, а в лихие девяностые торговали на рынке. Но то, что к таким ещё и относились неуважительно, мне и в голову не приходило, хотя была вероятность, что подобную репутацию Андрей заработал благодаря Алевтине Валерьяновне. Маменькин сынок, тщедушный и слабый.
Возможно, что после вечера он сможет осмыслить и переделать себя, попытаться изменить свою жизнь или так и будет плыть по течению, пока кривая не вывезет.
Перед выходом из дому я встала рядом с Андреем перед зеркалом и определила нас как вполне привлекательную пару, вероятнее, поэтому и оцепенели все, пытаясь сломать свои глаза.
– Цурка, ты ли это? – с удивлением произнёс высокий красивый парень и направился к нам.
– Валера, – окликнула его девушка с тем самым золотым колье, но он только ручкой сделал, даже не оглянувшись.
Оценила их как лучшую пару вечера, если, конечно, такой конкурс существовал в СССР.
– Почему он тебя назвал Цуркой? – спросила я у Андрея, пока красавчик двигался к нам.
– У меня фамилия Цурканов, – шёпотом ответил он.
– А его как кличут?
– Валера.
– Слышала, а он что, бесфамильный?
– Почему? – спросил Андрей совсем тихо.
– И какая?
– Люстриков.
Мда. Посоветовала бы поменять после женитьбы, если, конечно, у будущей избранницы будет лучше.
– И что, – спросила я, – диодом его никто не называл?
Андрей моргнул в непонятках и почти на ухо сказал:
– У него разряд по боксу.
Действительно, веский аргумент, чтобы бояться придумать ему кликуху.
– Я тебя не узнал, – сказал Валера, останавливаясь и протягивая руку Андрею, – надо же, какой прикид. Мама знает, что ты так оделся? Или решил перед тёлкой шлифануть?
Андрей попытался выдернуть свою руку после того, как они поздоровались, но Валера сжал её ещё крепче и тут же сам отпустил.
– А ты кто? – обратился он ко мне, пока Андрей принялся растирать свою ладонь.
– Дед Пихто, – я сделала довольную гримаску.
– Я в хорошем смысле, – пожал он плечами, – не хочешь – не говори. А я – Валера.
– Слышала, – я кивнула, – тебя так какая-то тёлка назвала.
Он нахмурил брови.
– Не хочешь – не говори, но на дверях школы висит большое объявление: на вечер выпускников посторонние не допускаются. Андрюша не предупредил? Так что тебе не пройти, – он сделал паузу и добавил шёпотом: – На дверях стоит очень злая тётя Маша, всех своих знает в лицо и не пропустит, – он снова сделал паузу, – разве что я договорюсь.
Захотелось передразнить: мол, на дверях стоит секьюрити и без пропуска не пропустют. Потом решила, что такое слово, как «секьюрити», они не знает, и смеяться буду я одна.
Поэтому просто усмехнулась.
– Ну иди договорись. Сделай товарищу приятное, – ответила я.
– Правильное решение, – сказал он, широко улыбаясь, – чИрик.
Подумала бы, что он представил себя пернатым, но ударение Валера поставил на первый слог, и потому промолчала. А кто его знает, что он имел в виду.
Заговорил Андрей.
– У меня нет таких денег.
Так чирик – это деньги. Товарищ благотворительностью не занимался, а выпрашивал под это энную сумму, которую Андрей к тому же посчитал значимой.
Пока размышляла, Валера мельком глянул на Андрея и сказал:
– Так я не к тебе. Твоя краля вся увешана золотом, значит, и денюжка водится. К тому же это она хочет попасть к нам на выпускной, а не мы к ней набиваемся.
– А чирик – это сколько? – поинтересовалась я.
Платить, конечно, не собиралась, но для общего развития захотелось уточнить.
– Ты что, с луны свалилась, красненькая?
Я скользнула глазами по своему платью. Строгое, чёрного цвета. Щёки у меня не горели, обязательно бы почувствовала.
– И с какого бока я красненькая?
В глазах у Валеры появилось непонимание, в принципе, как и у меня.
– Чирик и красненькая – это слова-синонимы, – проявил он остроумие.
– Пипидастр и метёлка тоже слова-синонимы, – ответила я и попросила своего спутника перевести на русский.
– Он имеет в виду десять рублей, – тихо промямлил в ответ Андрей.
– Десять рублей? – удивилась я.
А ничего так затребовал. Я-то изначально думала, он из мажоров и подруга его гламурненькая и дорогое колье носит, а он оказался, как это по-научному: лохотронщик обыкновеникус. Решил меня тупо на бабки развести, а потом весь вечер ржать над тупой овцой.
– Ну иди, – я тоже улыбнулась, – договаривайся.
– Так это. Утром деньги – вечером стулья, – блеснул он своей эрудицией.
– Так ты стулья покажи, – продолжая улыбаться, сказала я, – а то потом табуретки вместо стульев подсовывать начнёшь.
Валера прищурил свои глазки и, пожав плечами, ответил:
– Ну как знаешь. Потом сумма удвоится, – и он, развернувшись, потопал к своей компании.
– Я забыл, – сказал Андрей, когда Валера отошёл и уже не мог нас расслышать, – нам на собрании говорили, что могут прийти только родители и никаких знакомых не приводить, всё равно их не пропустят. И даже наряд милиции за этим будет неуклонно следить.
– Андрей, – я поморщилась, – попробуй разговаривать человеческим языком.
– А я на каком разговариваю? – спросил он, делая удивлённое лицо.
– Проще. Без всех этих «неуклонно следить», – передразнила я его, – ты не на трибуне.
Он с минуту переваривал сказанное мною и вдруг сказал:
– Но я вместе с тобой могу тоже не пойти на вечер. Мы можем гулять всю ночь, а утром пойти на Воробьёвы горы и встретить там рассвет.
