Текст книги "Оторва. Книга 8 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
Глава 8
Прошёл двадцать один день здесь, и шесть дней до переноса я не виделась с Андреем. Итого двадцать восемь. Полноценных четыре недели без секса, и это у нормального, здорового организма.
Почему-то именно это пришло в голову, когда открыла глаза и увидела, что за окном начало светать.
Целых двадцать восемь дней. За последние три года впервые такой огромный разрыв.
Помнится, наткнулась на каком-то форуме, где женщины обсуждали этот момент, и прифигела от того, что они писали.
«Минимум проблем».
«Отлично. Даже стала моложе».
А одна так вообще сообщила:
«Он нужен только мужчинам. Что получает женщина от этого? Он кончил, а мне? Только раздвигать ноги и получать неприятное ощущение, что в меня что-то воткнули. И постоянно нервничать из-за того, что могла забеременеть».
Нашла единственную запись, в которой какая-то дама сообщила, что кровь по мозгам бьёт, живот ноет. Так её там заклевали курицы безмозглые. Мол, все женщины нормальные, а она тут одна озабоченная явилась.
Я ничего не написала, а с кем разговаривать? Пока они там изгалялись в остроумии, нормальные женщины с нормальными мужиками в этот момент кувыркались и знать не знали, что существуют вот такие.
Я о сексе не думала, пока не попробовала. А потом он встал у меня на третьем месте. Сразу после кофе и нормально пожрать.
Бурундуковая была, скорее всего, девственницей, но вот мозги Синицыной никуда не деть, а сны снятся именно голове, а не чему-то ещё.
Этой ночью мне явился сон, как ни странно, не Андреем, с которым я провела больше ночей, чем с кем-либо ещё, ни с Аланом, и даже не с Кавериным, о котором пока только мечтала. Это был реальный мачо, весь бугристый, и пресс вообще состоял из двенадцати кубиков, как у картинки, созданной ИИ.
Спала я голой, себя во сне не контролировала, разумеется, а вот следы от видеороликов, которые полночи раскручивались в голове, на простыне оставили явные следы.
Наверное, минут пять тупо на них втыкала, соображая, что делать, а потом, решив для начала принять душ и выпить кофе, встала и поплелась из комнаты.
Ещё и тело ныло от старого дивана, у которого все пружины давно вышли из строя.
Уже взялась за ручку двери, на которой висела круглая картинка, изображающая писающего мальчика, когда сбоку меня окликнул взбудораженный голос Натальи Валерьевны.
– Ева!
Оглянулась. Они сидели на кухне, и в руках у обоих были чашки.
Наталья Валерьевна и мужчина лет пятидесяти. На мачо он явно не походил, скорее, нечто среднее между задохликом и офисным работником мелкой компании, где зарплаты, мало того что низкие, так ещё и выдают их через раз.
Вероятно, это и был тайный ухажёр Натальи Валерьевны, с которым вчера не удосужилась познакомиться. Всё, на что меня хватило, – добраться до душа, в котором присутствовала горячая вода, отмыться до скрежета и завалиться на диван.
Квартира была двухкомнатной, но ещё меньше, чем у Бурундуковых, а большая комната, в которой мне постелила Наталья Валерьевна, была чуть больше той, которую занимала я вместо Евы.
Звали его Владислав Николаевич. Имя взрослое, а вот выглядел Владик не ахти, даже стало жалко Наташу. Она в свои сорок была ещё вполне: личико смазливое, грудь, бёдра, ножки ровные. И надо же, чтобы такое богатство досталось непонятно кому, да ещё и с квартирой, которую, наверняка, получил в наследство от бабушки или дедушки.
Когда определяли, куда поехать, чтобы отсидеться, пока муж Екатерины Тихоновны будет выяснять, что вообще происходит, Наталья Валерьевна и сообщила, что у неё есть один знакомый, про которого никто не знает. Вероятно, сама немного стыдилась своего любовника и представлять публике не особо торопилась.
– Пусть отвернётся, – буркнула я и прошла в помещение, в котором даже развернуться было сложно. Неровные стены были выкрашены синей краской до середины, а выше просто побелены. А из всей обстановки находились унитаз без крышки и бочок под потолком. И тоже без крышки. Но зато и труба, и бочок были выкрашены в зелёный цвет. На полу из мелкого рыжего кафеля, который явно никогда не менялся, лежала стопка газет. Социализм во всей красе.
Оставалось надеяться, что в постели этот задохлик был лучше Дон Жуана, иначе других вариантов, почему Наталья Валерьевна остановила свой выбор на нём, просто не нашлось.
Был, конечно, ещё один: мол, полюбишь и козла. Но я это не желала воспринимать.
Наталья Валерьевна что-то продолжила говорить мне вслед, но я уже закрыла дверь за собой и, чтобы не слышать её возмущённых воплей, потянула небольшую гирьку на железной цепочке. Вода зажурчала и приглушила все слова.
Из уборной сразу проследовала в соседнее помещение. Владик продолжал пялиться, всё так же держа чашку в руке, а Наталья Валерьевна подскочила и кинулась ко мне.
Я закрыла дверь на шпингалет и на стук не обратила никакого внимания. Свои мыльно-рыльные принадлежности я ещё вчера разложила здесь, поэтому сразу полезла в ванную. Тут был душ, правда, состоял из тонкой металлической трубы, на конце которой находилась насадка, бившая немного в сторону, но это было лучше, чем поливать себя из тазика.
Ещё раз обратила внимание, что в гранёном стакане была одна зубная щётка, а на полке, где расположила я вчера свои вещи, – пачка зубного порошка.
Возможно, Наталья Валерьевна оставалась на ночь у Владика очень редко, если вообще оставалась хоть когда-нибудь. Разве что днём для небольшого перепихона, или, что вероятнее всего, встречались у неё. Наверняка её квартира больше располагала для взаимных объятий.
Система обогрева ванной была весьма любопытной. Горячая вода проходила по трубе синего цвета, которая в виде змейки висела на стене. На ней и обнаружила своё полотенце. Я оставила его на крючке, но заботливые руки Натальи Валерьевны перевесили.
Полотенце, хоть и было широким, но, учитывая рост Бурундуковой, едва прикрыло зону бикини, а вот попа осталась наполовину обнажённой. Сделала узелок на груди, благо позволяли её размеры, и в таком виде проследовала на кухню. Табуретки были покрыты пластиком, и сидеть филейной частью было совершенно неприятно, но и остаться стоять желания не было.
Наталья Валерьевна вытолкала своего ухажёра в коридор, вернулась, пошипела на меня, погрозила пальчиком и пообещала потом со мной разобраться, когда вернётся. Сообщила, что в холодильнике есть колбаса и яйца, а к обеду она что-нибудь купит.
Я дождалась, когда хлопнет входная дверь, и, скинув полотенце на чугунную батарею, потянула дверцу холодильника на себя.
Прямо в авоське на нижней полке лежали шесть треугольных пакетов молока, докторская колбаса, сырки «Дружба» в количестве десяти штук двумя стопками и различные консервы, парочка которых была вскрыта. На второй полке – лоток с яйцами и больше ничего. Было ещё морозильное отделение, но оно так сильно было наплавлено льдом, что я даже не стала интересоваться, что может находиться внутри.
Чисто холостяцкий набор, и Наталья Валерьевна вчера даже не попыталась это исправить. Хоть бы борщ ему сварила, что ли.
Заглянула в чайничек, стоящий на столе, но запах не впечатлил.
Поставила турку на газ, и, пока готовился кофе, сделала на кухне шмон. Под столом отыскались в деревянном ящике овощи, в шкафу – шестилитровая кастрюля с мукой и несколько банок с айвовым вареньем, накрытых бумагой и перевязанных тесёмкой. Достала одну и отправила в рот полную столовую ложку.
Мммм… Даже застонала от удовольствия.
На нижней полке в шкафу находилась масса различного инструмента: от отвёртки до большой дрели в металлическом корпусе. А в углу стоял миксер с двумя венчиками.
Несколько секунд рассматривала его, а потом решительно взяла и поставила на стол.
Ещё одной кастрюли внушительных размеров не обнаружила, зато отыскались трёхлитровые банки с крышками. Пересыпала две трети муки в них, а остальное залила молоком из пакетов. Плюхнула туда десяток яиц, добавила сахар, соль и немного подсолнечного масла. И, предвкушая заранее то удовольствие, которое получу от блинчиков с айвовым вареньем, взялась за миксер.
В этот момент мой кофе едва не убежал, поэтому сначала перелила его в чашку и сделал пару глотков.
Направила венчики в смесь и потянула рычажок на миксере, но ничего не произошло.
Вынула венчики на тарелку и пошла бродить по квартире, разыскивая розетки. Первая отыскалась в прихожей около трюмо, но и там миксер не издал ни одного звука.
Щёлкнула выключателем, и когда под потолком загорелась лампочка, нахмурилась. Оставила миксер в прихожей и пошла за дрелью. Заработала с громким жужжанием, напомнив перфоратор, которым долбил стенки Андрей во время ремонта. Но, стало быть, ток присутствовал, а вот миксер давно сгорел, но отремонтировать или выкинуть у хозяина квартиры руки не дотянулись.
Но не вручную же перемешивать муку с молоком – этого я никогда делать не умела. Вставила венчик в дрель, затянула ключом, который был примотан верёвочкой к проводу, и нажала на кнопочку.
К превеликому сожалению, скорость у дрели не уменьшалась, поэтому в конце процедуры, когда убедилась, что моя смесь перетекает из половника так, как нужно, пришлось сходить в душ ещё раз, да и стены протереть мокрой тряпкой.
Едва не забыла про свой кофе, который успел остыть до неприличия.
Сковорода отыскалась в духовке, если это чудо прогрессорской мысли можно было так назвать. Двухконфорочная плита с железным ящиком снизу, который имел внутренние габариты 20×40 сантиметров.
Понятное дело, моя пятиконфорка на этой кухне не поместилась бы однозначно, да её даже в двери не смогли бы втащить, но изготавливать плиты под размеры кухни – это то ещё новшество.
Представила, как в ней паску готовить, и ещё раз мысленно поздравила советское социалистическое общество.
Еле вытащила эту сковороду из духовки. Даже изначально не могла понять, как хозяин квартиры её туда засунул: под углом и ручкой в дальний угол. Отмывала минут двадцать под кипятком, а потом ещё драила наждачной бумагой.
Но это того стоило. Первый блинчик, обжигаясь, слопала с удовольствием. Именно то, что мне срочно требовалось.
При помощи отвёртки расколупала лёд на морозилке и обнаружила там косточку, слегка облепленную кусками мяса. Сколько она пролежала там, я не знала, но решила, что на борщ вполне сгодится.
Ещё одна кастрюлька была литра на полтора, поэтому я перелила свою смесь по разным ёмкостям. Косточку подержала под кипятком и, обнюхав со всех сторон, признала годной.
К тому времени, когда явилась Наталья Валерьевна, борщ уже был готов и доходил на плите. Блинчики дожарила и половину свернула трубочкой с айвовым вареньем. Сделала себе кофе и, мурлыча, уплетала их с удовольствием.
Наталья Валерьевна замерла на пороге, глядя на меня с явным возмущением. Поставила авоську с продуктами на соседнюю табуретку и грозно спросила:
– Ева, что это значит?
– А что? – беспечно поинтересовалась я.
– Ты почему до сих пор голая? Сейчас Владислав Николаевич придёт, а ты в таком виде. Немедленно пойди оденься. И утром, что ты устроила? У тебя стыд вообще есть хоть какой-нибудь?
– Хоть какой-нибудь? – переспросила я. – А он что, разным бывает?
– Марш бегом одеваться, – вместо ответа выкрикнула Наталья Валерьевна. – Была бы я твоей матерью, я бы тебя выпорола за такое.
– Откуда я знала, утром что в доме кто-то ещё присутствует? Я думала, это конспиративная квартира, и кроме нас никого нет, – попыталась я отбрехаться, направляясь в комнату.
В принципе, я так и думала. Когда он пришёл, я не расслышала и сама была удивлена, обнаружив на кухне незнакомого мужика. По поводу того, что он должен прийти, Наталья Валерьевна даже не обмолвилась. Просто обозначила, что у неё есть один знакомый. Назвала по имени-отчеству и больше ни слова.
– Да даже при мне тебе не стыдно голой ходить? – прокричала Наталья Валерьевна вслед.
Ну и как объяснить ей, что вот вообще не стыдно. Ни капельки. Она сама что, никогда в женском обществе никуда не ездила? В сауну не ходила? А при любовнике драпировалась по самую шею?
– Нет, – откликнулась я. – А почему я должна вас стыдиться?
Всё же поинтересовалась. А вдруг в СССР закон какой существовал. Ну как в Америке. Читала, что в каком-то штате, если мужчина будет подражать собаке и гавкать в три часа ночи – его за это могут привлечь к суду.
Вместо ответа Наталья Валерьевна сообщила, что постирала вчера все мои грязные вещи, и они сохнут на балконе.
– А вот за это большое спасибо, – отозвалась я и направилась в другую комнату, здраво рассудив, что раз ни на кухне, ни в той комнате, где я ночевала, балкона не было, значит, он именно там.
– А утюг в квартире есть? – спросила я, появившись на кухне в нижнем белье.
Оно хоть и было полностью прозрачным, но всё ж таки голой меня обозначить было нельзя. Какая-никакая одежда присутствовала.
Наталья Валерьевна держала в руке надкусанный блинчик, и при этом её зубки тщательно пережёвывали кусочек, оказавшийся во рту. Она несколько секунд разглядывала меня, а потом спросила:
– Ты блины нажарила?
– Нет, – пожала я плечами, – какая-то тётка приходила.
– Какая тётка? – глаза у Натальи Валерьевны поползли наверх.
Едва сдержала себя, чтобы не расхохотаться: такой удручённый вид стал у неё. И поспешила успокоить:
– Да, конечно, я, а кто ещё?
– А в кастрюле что?
– А вы не заглядывали? Там борщ.
– Только руку приложила и убедилась, что она горячая, – ответила Наталья Валерьевна, продолжая разглядывать мой наряд.
– Так только приготовила, доходит. Так, утюг есть? А то вещи малость помятые.
– Есть, – подтвердила она, – в тумбочке под телевизором. А гладильная доска за стенкой. Сама справишься?
– А куда я денусь? – отозвалась я и ушла разыскивать искомое.
К тому времени, как Наталья Валерьевна появилась в комнате, я успела и погладиться, и одеться, и даже расставить вещи по своим местам.
– Спасибо, – сказала она, – борщ очень вкусный, а блинчики вообще шикарные. Мама научила?
– Ну а кто ещё? – согласилась я.
Ну не рассказывать же, что последние десять лет жила отдельно от родителей и готовила всегда сама. А мои борщи парням очень даже нравились, уплетали за обе щеки.
Она хотела выйти из комнаты, но я её остановила вопросом:
– Наталья Валерьевна, вы такая эффектная женщина. Грудь, бёдра и всё остальное… И что вы нашли в этом Владике? Он ниже вас на полголовы и, честно говоря, выглядит замухрышкой. Зачем вам такой любовник? Уверена, за вами нормальные мужики ухлёстывают, а вы…
Я не договорила.
Наталья Валерьевна развернулась и, сделав шаг ко мне, залепила увесистую пощёчину.
Лицо вспыхнуло, словно я к костру наклонилась почти вплотную.
Я видела, как она размахнулась и могла бы легко это предотвратить, но не стала. Не подумала, что затрону какую-то запретную тему, потому не стала уклоняться от затрещины. Но по сути мне было интересно узнать ответ, вот только не ожидала такой реакции.
Она прошла мимо меня и остановилась у окна.
Я выдохнула и пошла следом. Обняла её за плечи и тихо произнесла:
– Прости, Наташа, я не знала, что для тебя это такая больная тема. Я дура. Пожалуйста, прости.
Она медленно обернулась, и за линзами очков я увидела её набухшие глаза.
– А с каких пор я разрешила разговаривать со мной на «ты»? – спросила она дрогнувшим голосом.
– И за это прости, – я сделала виноватый вид, – больше не буду. Просто мы уже так долго вместе, что вы мне стали подругой. Причём близкой подругой. Показалось, что и самолёт нас сблизил. Правда, Наталья Валерьевна, больше не буду.
– Ну почему, – произнесла она шёпотом, – называй, но когда мы только вдвоём.
Я, улыбнувшись, кивнула и обняла её.
– Вот не пойму, – сказала Наталья Валерьевна через несколько секунд, – как в тебе сочетаются доброта, острый ум и невероятная тупость с цинизмом и… – Она замолчала, возможно, подумав, что слово, которое пришло ей на ум, будет очень обидным.
Захотелось ответить, что вероятнее всего от взрывного коктейля Бурундуковая + Синицына, но в последний момент одумалась, чтобы ей не пришло в голову, что у меня ещё и лёгкое помешательство присутствует.
Глава 9
'С чувством великой радости, гордости и оптимизма хочу выразить огромную благодарность генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю Президиума Верховного Совета Леониду Ильичу.
Комсомол – это могучий фактор поддержания мира между народами, и я горжусь тем, что нахожусь в первых его рядах.
Бесконечно признательна и растрогана, что мои невысокие заслуги перед Родиной были так высоко оценены Центральным комитетом Коммунистической партии и лично генеральным секретарём, председателем Президиума Верховного Совета Советского Союза Леонидом Ильичом, и клянусь и впредь…'
Я почувствовала в глазах жжение, словно зрачки слегка увеличились, упёрлись в стенки глазниц и начали выпирать из своего родного места.
Оторвала взгляд от текста, написанного красивым каллиграфическим почерком, и глянула на Наталью Валерьевну, а заодно через её плечо на Владислава Николаевича, который ловко и быстро орудовал ложкой, поглощая мой борщ с невероятной скоростью.
Снова пробежалась по тексту. Пересчитала количество листов в руках и, убедившись, что их не стало меньше, а именно четыре, как и было изначально, спросила:
– Что значит «вызубрить наизусть» или «очень близко к тексту»? Что вы имеете в виду?
Так как мы были не одни, обратилась, как и положено, на «вы», хотя до этого целый час болтали как любимые подружки.
А потом явился Владислав Николаевич. Не узнала сразу в утреннем задохлике вполне представительного мужчину в костюме, галстуке, начищенных туфлях, шляпе и с большим портфелем в руках.
Решила изначально, что ещё один ухажёр объявился.
Он снял шляпу, положил её на полку, поставил портфель на тумбочку-трюмо и замер, принюхиваясь. Причём его нос будто бы зажил отдельной жизнью. Сам Владислав Николаевич стоял словно парализованный, а вот его нос увеличился в размерах до неприличия и начал громко сопеть.
Я в тот момент направлялась в отведённую мне комнату и тоже замерла, заворожённо глядя на такую трансформацию. Видела нечто подобное в прошлой жизни на экране монитора, но тогда этим занимался искусственный интеллект, о котором в семьдесят седьмом году даже представить не могли.
Через несколько секунд нос замер, также как и его хозяин. Вероятно, переработал полученную информацию, передал её в мозг, и Владислав Николаевич, резко развернувшись, проследовал мимо меня на кухню. Мне пришлось посторониться, так как он, похоже, принял меня за интерьер квартиры и не считал зазорным смахнуть с пути всё, что могло помешать движению.
Я бы и сама могла его смахнуть, чтобы он расфокусировал своё зрение и разглядел, что в квартире, кроме него, присутствуют ещё особи, и тоже одушевлённые. Но в последний момент просто прижалась к стене, сообразив, что он своими стеклянными глазами в данный момент ничего не видит и ориентируется в пространстве исключительно благодаря обонянию.
Владислав Николаевич подошёл к плите, одной рукой снял крышку с кастрюли, а второй, зачерпнув полный половник, потянул ко рту.
Успела подумать, что слюни, которые уже стекали по его подбородку, сейчас брякнутся в кастрюлю, и борщ наверняка скиснет ещё до утра. Но спасла положение Наталья Валерьевна.
Она выдернула из его рук половник и крышку, водрузила всё на свои места и ладошкой шлёпнула Владислава Николаевича по лбу.
– Куда? А ну марш переодеваться и мыть руки.
– Наташенька, – голос у него оказался высоким и даже слегка писклявым. Примерно так разговаривает ребёнок, у которого отобрали конфету, – ты смерти моей желаешь? Это же борщ! Я не ел борща уже две недели, дай хотя бы попробовать.
– Никаких «пробовать». Переодеться, помыть руки, и я тебе налью. Бегом!
– Самую маленькую ложечку.
– Я сказала – нет!
– Хорошо, – он шмыгнул носом, – пока не наливай, а то успеет остыть. Я сейчас быстро.
Он развернулся и, вероятно, только сейчас заметив меня, поздоровался:
– Добрый вечер, Ева, – его взгляд скользнул по мне, – вы сейчас выглядите гораздо лучше, чем утром. Надеюсь, вы прекрасно выспались.
И, не дожидаясь от меня ответа, проследовал мимо, словно метеор.
Вернулся он буквально через минуту. В жёлтой клетчатой пижаме и тапочках на босу ногу.
Сел за стол, взял в одну руку ложку, а в другую – кусок батона и стал внимательно следить за тарелкой в руках Натальи Валерьевны.
Она поставила борщ на стол и спросила:
– Ты написал? Принёс?
Он пробурчал нечто нечленораздельное с полным ртом и махнул рукой, в которой находился хлеб, в мою сторону. Что разобрала в этом бубнёже Наталья Валерьевна, я не поняла, но она прошла в прихожую и вернулась с портфелем. Вытащила из него оранжевую папку, и когда Владислав Николаевич кивнул, раскрыла её. Пробежала глазами и подала мне четыре листа, сказав:
– Ева, тебе это нужно к среде вызубрить наизусть. Во всяком случае, знать близко к тексту.
Я прочитала небольшой отрывок в уме, а потом вслух, чтобы и Наталья Валерьевна услышала ту ересь, которую предлагала мне выучить.
– С чувством великой радости, гордости и оптимизма хочу выразить огромную благодарность генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю Президиума Верховного Совета Леониду Ильичу.
Комсомол – это могучий фактор поддержания мира между народами, и я горжусь тем, что нахожусь в первых его рядах.
Бесконечно признательна и растрогана, что мои невысокие заслуги перед Родиной были так высоко оценены Центральным комитетом Коммунистической партии и лично генеральным секретарём, председателем Президиума Верховного Совета Советского Союза Социалистических Республик Леонидом Ильичом, и клянусь и впредь…
Однако, а я его недотёпой назвала! Почерк какой! Буковки с завитушками, да ему только при царе писарем работать. Но…
Замолчав, я помахала листами перед лицом Натальи Валерьевны.
– Это что? «Евгений Онегин»? «Мцыри»? Или доклад на пленуме ЦК КПСС? Что это вообще за бредятина? Да тут слово нельзя сказать, чтобы язык не сломать в трёх местах. Нафига оно мне надо?
– Ева, – зашипела на меня Наталья Валерьевна. Оглянулась на Владислава Николаевича, но он был так поглощён своим занятием, что не обращал на нас никакого внимания, и потащила меня в комнату, – ты с ума сошла? Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Ты же комсомолка! И такое.
Хотелось ответить, что не то что не понимаю, а даже в смысл текста не могу вникнуть. Историю КПСС не изучала и в революции не участвовала. Вовремя сообразила, что комсомолка Бурундуковая не могла не понимать и наверняка запомнила бы всю речь с одного захода и выступила перед народом под бурное ликование и громкие аплодисменты. Ну так то Бурундуковая.
Я, пока читала небольшой абзац, восемь раз запнулась, и даже если бы мне разрешили подглядывать в шпаргалку, на одном дыхании ни за что не смогла бы осилить, чтобы собрать овации зала. Но для начала решила уточнить, что это вообще такое и возможно ли сделать так, чтобы этот текст доверили кому-нибудь другому, более продвинутому фанатику свихнувшемуся на идеалах советской власти.
– Что значит «другому»? – глаза Натальи Валерьевны пылали гневом, – кому другому?
– А я знаю? – я пожала плечами, – Москва – город большой, в ней что нет активистов, которые с удовольствием полезут на трибуну, чтобы просветить народ новыми лозунгами? Что это вообще такое и что за сроки? Я что, обязана где-то на баррикадах выступить перед бойцами Красной армии, чтобы вдохновить их на внеочередные подвиги?
– Ева?
Я умолкла. Ну действительно, дали бы мне доклад по сельскому хозяйству, я бы рассказала им про долгоносика. Но Наталья Валерьевна сама текст не видела, только глазами пробежала, и то лишь по одному листу, а мне предложила выучить наизусть целых четыре. Как такое вообще возможно сделать?
У меня память хорошая, никогда не жаловалась, но такое переплетение высокопарных фраз, да ещё и тавтология только в первом абзаце! Да у меня желание читать дальше начисто отсутствовало, не то что вызубрить наизусть. Да и память у меня не такая, как у Александра Белова, чтобы страницами запоминать одним взглядом.
– Что, Ева? – спросила я через минуту, учитывая, что Наталья Валерьевна больше ничего не сказала.
– Ты в среду поедешь в Кремль на награждение. Не забыла?
Я кивнула.
– Помню. Но почему я должна произносить речь? Если меня будут чествовать, пусть сами произносят хвалебные дифирамбы. Не самой же распевать оды в свою честь.
Припомнила, что чуть ли не на всех зданиях и заборах висели плакаты: «Слава КПСС». Ну то есть сами себя восхваляли. Возможно, так и было принято в Советском Союзе. И зачем мне тогда читать заковыристый текст, который, я была в этом уверена, не каждый поймёт? Не проще ли раз пять с трибуны сказать: «Слава мне»?
Коротко, доступно, понятно, и пусть хлопают.
– Ева, что ты несёшь? – Наталья Валерьевна начала закипать. – Ты вообще понимаешь, что ты говоришь?
Я пожала плечами.
– Представляете, Наталья Валерьевна, вот ни разу не была на награждении в Кремле и без понятия, что там происходит.
– И по телевизору не смотрела? Там же прямой эфир. Ты как комсомолка не должна пропускать такие передачи. Разве тебе не интересно знать, за что и кого награждают высокими наградами? Разве вы это не обсуждаете на комсомольских собраниях и не поддерживаете решение партии и народа?
Бздыщ! Здесь ещё и такое было. Люся ничего подобного не рассказывала, а такая активистка, как Гольдман, подобное ни за что не пропустила бы. Ей же лишь бы собрать класс, потрындеть на собрании и галочку поставить в личное дело. Мол, обсудили, одобряем и поддерживаем. Возможно, даже Бурундуковая на них присутствовала. Вот только та Бурундуковая, старого образца.
Видела я пару раз, как награждали наших ребят в Георгиевском зале. Президент поздравил, прикрепил орден и в ответ одна фраза: «Служу России».
В данной истории говорили: «Служу Советскому Союзу». Но даже если сказать словами из будущего, никто не осудит, так как все пятнадцать республик и были когда-то Россией.
Попыталась задать вопрос более завуалированно, чтобы никак не рассекретить себя.
– Нет, Ева, всё совершенно не так, – ответила Наталья Валерьевна, и в глазах появилась некая подозрительность.
– Не смотрела ни разу, – созналась я, да и не было смысла врать, но тут же спросила: – А нигде нельзя посмотреть хотя бы одну запись? Там в комнате телевизор стоит.
В глазах Натальи Валерьевны появилось недоумение. Хорошо хоть злобное выражение стёрлось.
– Чтобы не опростоволоситься на таком важном мероприятии. И почему будут награждать только меня? Что, больше достойных нет? Я думала, собирают кучку и сразу всех скопом. И кто-нибудь из них обязательно счёл бы за честь высказаться с трибуны за всех разом. А я бы тихонько сидела в зале.
– В каком зале? – переспросила Наталья Валерьевна, чем поставила меня в тупик.
Решила не проявлять свою осведомлённость в названиях и простодушно сказала:
– В зрительном.
Ну а как ещё его назвать? Сцена присутствовала, экран. Там и концерты устраивали, и фильмы крутили.
– В каком ещё зрительном зале? Ты что, в кинотеатр идёшь, что ли? – удивлению Натальи Валерьевны не было предела. Впрочем, и моему тоже.
А где тогда происходило награждение? В личном кабинете Леонида Ильича? Так даже он должен был быть огромным, не меньше двух десятков таких квартир, как та, в которой мы находились.
– Я не знаю, в каком это будет кабинете, – решилась всё-таки просветить меня Наталья Валерьевна, – но это не зрительный зал. Там соберутся около пятнадцати-двадцати человек из центрального аппарата ЦК КПСС и сам товарищ Брежнев.
О, как сказала. «И сам товарищ Брежнев». Не просто фамилия, а обязательно подчеркнуть слово «товарищ». Вбито в голову на идейном уровне.
– Генеральный секретарь, председатель президиума Верховного Совета, Леонид Ильич, – продолжила Наталья Валерьевна говорить, с каждой фразой загоняя меня в ступор, – выступит с речью, расскажет всем, кто ты такая, опишет твои подвиги и за что именно принято решение тебя наградить. Кто предложил, как голосовали за это, обычно звучит: «Принято единогласно». Речь небольшая, приблизительно двадцать пять – тридцать минут, но в твоём случае, возможно, продлится несколько дольше. Возможно, кто-то из членов ЦК КПСС выступит в прениях, но не волнуйся, против никто не скажет ни слова. Будут только говорить о добрых делах. Могут спросить, какие комсомольские поручения выполняешь, какие обязательства на себя взяла, какую помощь оказываешь старшим товарищам. Проводишь ли лекции в младших классах с пионерами. Как готовишь их к вступлению в комсомол.
Что отразилось на моём лице в тот момент, я не представляла, но, вероятно, что-то очень нехорошее, потому как Наталья Валерьевна внезапно схватила меня за руку и спросила:
– Ева, что с тобой? Тебе плохо? Ложись немедленно на диван. Через час приедет личный врач Леонида Ильича. Мне сказали, товарищ Брежнев распорядился, узнав, что произошло после посадки самолёта. Он тебя послушает и точно определит, что с тобой. Можешь не сомневаться – это светило в области медицины.
Да я и не сомневалась. А кого ещё подпустят к главе государства? И насчёт прилечь сразу согласилась, потому как даже голова начала кружиться от такой информации. Знала бы заранее, ещё там, в Крыму, ни за что не заставили бы лететь в Москву. Даже под дулом автомата.
– А это светило что, прямо сюда придёт? – уточнила я, так как если бы мне потребовалось куда-то топать, то гори оно всё синим пламенем.
– Сюда, не беспокойся, – Леонид Ильич лично распорядился.
Естественно. А иначе такая личность ни за что не попёрлась бы мотаться по Москве в поисках какой-то Бурундуковой. У него своих дел, небось, по горло. За Генсеком глаз да глаз нужен.
А с другой стороны, читала, что Брежнева закормили таблетками, и от них он и дал дуба. Но точно не помнила.
Эскулап явился ровно в шесть. Глядя на него, никогда бы не подумала, что он обслуживает первого человека государства. Невысокий, тщедушный старичок с бородкой клинышком. В обычном сером невзрачном костюме.
– Альберт Григорьевич, здравствуйте, – поприветствовала его Наталья Валерьевна, – нам так неудобно, что пришлось побеспокоить вас.
– Ради Бога, милочка, – он расплылся в улыбке, – мне самому захотелось глянуть на героиню. В наших будуарах чего только не передают из уст в уста. Одна история неправдоподобней предыдущей, а следующая и того похлеще.
Он окинул меня взглядом, и так как я была выше на полголовы, хотя он был в обуви, ему пришлось смотреть снизу вверх.
– Так это и есть Бурундуковая? – сказал он, закончив визуальный осмотр. – Цвет кожи вполне здоровый, выглядит бодренько. В какой комнате мы можем уединиться?
– Ева, проведи к себе, – сказала Наталья Валерьевна и шагнула вслед за нами.
