Текст книги "Оторва. Книга седьмая (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
Всё. Коротко и понятно. Недаром говорят, что краткость – сестра таланта. А то словно доклад решил зачитать, а потом что? Пусть народ выступит в дебатах?
Пассажиры стали переглядываться, спрашивая друг друга о чём-то. Кто-то громко выкрикнул:
– Пусть летит в свой Стокгольм! – на ноги поднялся мужчина лет сорока. – Правильно, товарищи? – он обернулся, ища поддержки. – А правительство Советского Союза не даст нам сгнить в чужой нам стране. Ведь правильно, дорогие товарищи. А иначе самолёт может упасть, и погибнем не только мы. А если он рухнет на город? На Москву, столицу нашей Родины. Вы представляете, что будет? Сотни ни в чём неповинных граждан. Дети, которые сейчас мирно спят в своих домах и даже не представляют, какой опасности подвергаются.
– Точно! Пусть летит в свой Стокгольм, – поддержала какая-то женщина.
Он пусть летит! А мы что, отдельно двинем на Москву? Или это они так, чтобы соучастие не пришили? Как в анекдоте с чукчей: «Эти два ряда в тундру не летят».
И началась перекличка. Хорошо хоть, обе мои сопровождающие молча сидели и в споре участие не принимали, лишь изредка переглядывались. Хотя Наталья Валерьевна, учитывая её должность, как психиатр, должна была вклиниться в разговор. Тоже ведь идеологически подкованный товарищ.
Прослушала, какой аргумент оказался главным. Слишком шумно стало в самолёте, но безопасник вытащил ключи из кармана и отстегнул наручники.
Предатель не предатель, но ни одного, даже малограмотного, не нашлось, чтобы занять кресло пилота. Могли и не переспрашивать друг друга. И так было понятно, что пилот подготовился основательно.
– Иди, убирайся в свой Стокгольм. Стране легче дышаться будет, когда такие, как ты, покинут её.
Пилот потёр запястья и, протянув руку с открытой ладонью в сторону мента, что-то негромко произнёс. Его слов я не разобрала, зато как взревел безопасник в ответ, расслышали наверняка даже те, кто сидел на галёрке:
– Что ты сказал? Это табельное оружие. Я не имею права передавать его в чужие руки. А вдруг ты палить начнёшь по пассажирам? Что тогда? Достаточно того, что я убрал его из поля видимости.
– Да мне наплевать на твои права, – усмехнулся лётчик, – но мне совершенно не интересно сидеть за штурвалом, сознавая, что по салону бегает вооружённый псих. Мне не известно, что тебе в голову взбредёт, когда мы приземлимся. Не захочешь ли пристрелить меня как врага народа?
– Так ты и есть враг народа! —тут же нашёлся безопасник.
– И какой вред я нанёс народу лично? Кого-то ограбил или убил? Нет, я просто не хочу жить в этой стране. Давай, расскажи. Что молчишь? – спросил пилот. – Проснётся командир, и улетите домой вместе со своим имуществом. Кто на него позарится? Кому оно нужно? Отдай пистолет, всё равно его у тебя отберут, да ещё срок впаяют за незаконное ношение оружия. В Стокгольме свои законы.
– Нет, – попытался настоять на своём безопасник, – достаточно того, что я позволяю тебе сесть за штурвал. Оружие я не отдам. Может, ты и пользоваться им не умеешь, ранишь себя или какого-нибудь пассажира. А я, в свою очередь, дам тебе гарантию, что никто на твою жизнь зариться не будет.
Угонщик в ответ расхохотался: зло, истерично, запрокинув голову.
Прошла, наверное, целая минута, пока он успокоился, а народ в полной тишине взирал на это.
– Ну что ж, подождём, – наконец сказал он, – пока самолёт не начнёт падать. Возможно, на какой-нибудь город, как тут правильно заметил кто-то из пассажиров. И всё это по твоей вине. Хочешь проверить? И они тоже? – пилот махнул рукой в сторону салона.
Мент сглотнул, но руку к кобуре тянуть не торопился.
Его тоже можно было понять. А вдруг этот псих решит сразу избавиться от угрозы в лице безопасника? Подобное случалось и не раз. Да и не только от мента, а ещё парочку людей в салоне мог шлёпнуть или бортпроводницу для острастки. Чтобы больше никому в голову не пришло оспаривать роль командира.
Я оглянулась, всматриваясь в пассажиров и пытаясь определить: пилот один или у него есть помощники.
Лица были растерянные, у некоторых в глазах страх, у других – ненависть, осуждение.
Взгляд случайно выхватил пассажирку. Женщина лет тридцати. Выражение лица усталое, но без страха и ненависти, скорее в ожидании чего-то. Кожа бледная, черты заострившиеся. Не факт, что помощница, но из тех, кто сидел сзади, она единственная, которую я могла внести в список потенциальных врагов. А впереди обычно сообщники не садятся. Только в конце салона, чтобы все пассажиры были видны.
Безопасник решил схитрить. Вынул пистолет, вытащил обойму и, оттянув затвор, поймал патрон. И уже бесполезное оружие положил угонщику на ладонь.
– Так не пойдёт. Всё отдавай, – пилот вытянул вторую руку. – Я ведь не могу знать, а вдруг у тебя где-то запасной ствол припрятан? Не успею сесть за штурвал, а ты тут как тут с замашками начальника. Управлять самолётом – это не на самокате кататься. Тут спокойствие требуется, а ты меня в стресс загонишь.
Мент уже без раздумий вложил во вторую ладонь пилота обойму и патрон.
– Правильное решение, – похвалил его угонщик. – А теперь, – он вставил патрон на место, засунул обойму в пистолет и передёрнул затвор, – теперь будь так добр, отдай мне ключи от наручников, а себя пристегни к любому из кресел. Не хочу знать, что ты стоишь у меня за спиной. И поверь – никто не пострадает. Как видишь, конечная цель у нас одна: спасти пассажиров от лютой смерти, ну и имущество СССР, разумеется, – в его голосе появились нотки сарказма.
Безопасник не стал спорить, тем более когда в руках противника оказалось оружие. Пристегнул себя к ближайшему креслу и остался стоять на ногах.
Пилот растянул на лице улыбку и, бросив взгляд в салон, сказал: «Лёля, солнышко, ну что ты сидишь, всё закончилось, как я и обещал. Или сюда».
На удивление, я оказалась права. С места поднялась именно та женщина с бледной кожей и бодро зашагала по проходу.
– Игорь, ну почему так долго? Я вся изнервничалась. Ты не говорил, что это продлится так долго, – сказала она, подойдя вплотную к своему сообщнику.
– Главное – результат, – улыбнулся лётчик и, повернувшись к бортпроводницам, указал на салон: «Все туда».
Повторять ему не пришлось. Все женщины мгновенно проследовали в указанном направлении.
– Ну всё, дорогая, – он откинул занавеску в сторону. – Усаживайся в любое кресло и наблюдай за народом. Мало ли. Если кто приблизится, на вот, держи, – Игорь вложил ей в руку оружие. – Просто направь пистолет на слишком прыткого и потяни пальчиком спусковой крючок. Помнишь, как на стрельбище, надеюсь? – он перевёл взгляд в салон. – Не советую, граждане, вести себя неправильно. Просто наслаждайтесь полётом, и очень скоро вы будете вспоминать этот рейс как всего лишь маленькое недоразумение. И Маша, – обратился он к одной из бортпроводниц, – сделай мне кофе и предложи пассажирам воду. У них, небось, рты повысыхали. Мы же не хотим, чтобы кто-то из них скончался от обезвоживания, – и всё так же улыбаясь, чмокнул свою подружку в губы и шагнул в кабину.
Значит, только двое: Бонни и Клайд. Ну что ж, теперь, когда мы знаем их в лицо и не ожидаем удара в спину, пора переходить к плану «Б».
Ваш выход, госпожа Синицына!
Глава 4
Подмосковье. Аэродром Жуковский.
25 июня 1977 года. 23 часа 45 минут. Кабинет генерала КГБ СССР Слуцкого Аркадия Николаевича.
Присутствовали:
1. Герой Советского Союза, генерал КГБ СССР Слуцкий А. Н.
2. Владимир Сергеевич Ильюшин. Герой Советского Союза, генерал-майор авиации, заслуженный лётчик-испытатель, заместитель главного конструктора ОКБ имени П. О. Сухого.
3. Звягинцев Аркадий Николаевич. Полковник КГБ СССР, заместитель генерала Слуцкого А. Н. по общим вопросам.
4. Черкасов Игорь Васильевич. Полковник КГБ СССР, заместитель руководителя особой группы 7-го управления КГБ СССР.
Ильюшин в кабинете генерала оказался совершенно случайно. Он по телефону ещё два часа назад согласовал перенос очередного испытательного полёта на опытном образце Су-27, на котором вот уже месяц, начиная с 20 мая, выполнял полёты, оценивая лётные характеристики нового истребителя четвёртого поколения. Сегодня синоптики обещали сложные метеоусловия: сильные грозовые дожди, шквальный ветер в зоне, где проходили испытания боевой машины. Ильюшин, посовещавшись с главным конструктором, а также с руководителем полётов, принял решение отложить вылет на сутки. Не все аэродинамические свойства были изучены, и не хотелось подвергать единственный экземпляр ненужному риску.
На аэродром он приехал заполнить журнал и в коридоре случайно столкнулся с генералом Слуцким, который мгновенно затащил его к себе в кабинет.
– Учитывая создавшуюся ситуацию, буду краток, – заговорил Аркадий Николаевич, когда все четверо остановились около огромной карты СССР, занимавшей всю свободную стену. – В 23:00 из Симферополя вылетел 154-й борт. Спустя приблизительно 35 минут, после того как он занял эшелон 11 600 и лёг курсом на Москву, на связь вышел сотрудник безопасности авиалиний. Подтвердил допуск, свой позывной и сообщил, что КВС и штурман получили сильную дозу снотворного и управлять судном не в состоянии. Сделал это второй пилот, и теперь он намерен изменить курс и приземлиться в Стокгольме. Есть ли на борту сообщники – неизвестно. После чего с лайнером связь пропала. Высота и курс неизменны, скорость – 500. Минут через двадцать будет у Харькова. В данном случае нам повезло узнать об этом на ранней стадии и оказаться всем в одном месте: – Особенно рад видеть тебя, Сергеевич, – обратился он к Ильюшину. – Мне нужны глаза и уши. Давай-ка поднимай в воздух свою экспериментальную модель и иди на встречу. При хорошем раскладе ты уже через полчаса встретишь его, и получим хоть какую-то информацию.
– Вряд ли в полчаса уложусь, – возразил Владимир Сергеевич, – я распорядился слить топливо, и только дозаправка займёт…
– Не займёт, – перебил его Слуцкий, – не слили, исключительно по халатности. Накажешь, но потом, а сейчас только спасибо сказать. Давай, Сергеевич, не задерживаю и жду от тебя доклада.
– Андропов уже в курсе и с минуты на минуту потребует результатов, – продолжил генерал, когда дверь за лётчиком-испытателем закрылась. – Игорь Васильевич, нужно наладить постоянное слежение по курсу и высоте и мгновенно докладывать о любых изменениях. Ну и совершенно не нужное в данный момент. Аркадий Николаевич, список пассажиров и выяснить, может, кто-то показался подозрительным в аэропорту. Все данные по лётчику – в кратчайшие сроки на стол. Мама, папа, бабушка, дедушка. Всё. Я должен знать причину его поступка до того, как меня об этом спросят. Сами знаете, после Беленко какая чистка была. Год не прошёл. И вызывайте борт. Если он действительно собрался в Стокгольм, ему с нами просто необходимо поговорить. Нужно ведь согласовать коридор, а то шведы примут его перелёт как нападение извне на их суверенитет.
* * *
Воспользовавшись тем, что обе дамочки отпустили меня, я резко поднялась и развернулась. Тот, кто проектировал расстояние между сиденьями, разумеется, такой манёвр не предусматривал, поэтому хочешь не хочешь, а пришлось упереться в своё кресло одной рукой, чем Наталья Валерьевна и попыталась воспользоваться.
– Ева, сядь немедленно, – прошептала она и протянула руку вперёд.
Я ловко увернулась и, схватив её за запястье, в ответ злобно прошипела:
– Оставьте меня в покое.
Оттолкнув её руку, я вынуждена была задрать вверх левую ногу, чтобы перешагнуть через колени Екатерины Тихоновны. Хорошо хоть она не попыталась меня остановить. Только удивлённо посмотрела, как я перетаскиваю в проход вторую ногу.
– Эй, ты куда? – раздался глуховатый голос, в котором я сразу узнала сообщницу угонщика.
– Куда – куда, – буркнула я в ответ, – на Кудыкину гору. Ещё минуту просижу на месте, и придётся использовать помпу, чтобы выкачать из салона лишнюю жидкость.
Оказавшись полностью в проходе, я развернулась и зашагала к передней части самолёта.
– Что ты сказала? – спросила Лёля, поднимаясь с сиденья бортпроводников и помахивая пистолетом в правой руке.
Стало совершенно неуютно, когда я увидела, что курок пистолета в крайнем заднем положении, а ствол смотрит в салон. Между мной и подружкой лётчика было метров десять, а в проходе стояли и стюардессы, и безопасник, загораживая меня, но даже сложно было представить, какая паника могла начаться, если бы эта дура внезапно случайно нажала спусковой крючок.
– Я говорю, – сказала я, протискиваясь мимо бортпроводниц, которые смотрели на меня как на ненормальную, – что эти две старые кошелки, – я неопределённо указала рукой себе за спину, – меня в аэропорту не пускали в туалет, а теперь здесь чёрт знает что творится, а у меня мочевой не резиновый. До Стокгольма не дотянет. Да и вообще, Лёля, – я наконец продралась сквозь строй женщин, обошла мента и остановилась в четырёх шагах от направленного на меня дула, – если ты не организуешь живую очередь в это заведение, – я кивнула на двери кабинки, – тут скоро будет не продохнуть, как в туалете на Казанском вокзале. Ты бы Игоря спросила, что с нами делать. А пока будешь выяснять, можно я туда проскользну? – и я ещё раз кивнула в сторону кабинки.
Подумала, что мой возраст её не должен особо обеспокоить. Ну захотела девочка по нужде, и что с того? Сама должна догадаться, что желающих наверняка пруд пруди, только ерзают молча на своих местах, пока не припёрло окончательно.
Вот только бледная кожа женщины, её глаза, а особенно зрачки, которые я смогла только сейчас рассмотреть, мне не понравились. И гримаса боли на лице. В СССР были наркоманы? А почему нет? В армии чефирили, мазали обувной крем на хлеб – были умельцы! – и травку выращивали, и в домашних условиях готовили разную отраву, от которой коньки отбрасывали. Вот только, вероятнее всего, эта дамочка не относилась к их категории. Каким бы психом ни был пилот, но он бы не оставил в руках у наркоманки боевой пистолет, да ещё и со взведённым курком. А значит, можно предположить только один вариант: она чем-то больна, отсюда и бледный цвет кожи, и резко отточенные черты лица. Возможно, принимает сильные обезболивающие, которые на фоне стресса, а она точно находилась на нервах несколько часов, зная, что произойдёт в самолёте, не очень-то и помогают.
Во всяком случае, решила, что какой бы отмороженной она ни была, стрелять не будет, и аккуратно, бочком, на всякий случай контролируя её движения, приблизилась к дверце туалета.
Палец женщины лежал вдоль спусковой скобы, вероятнее всего, для своего успокоения, и я надеялась, что реакция у неё не такая быстрая, как у меня, хотя и не было понятно, зачем угонщик вообще дал ей оружие. Чего опасался?
Я сделала улыбку и негромко сказала: «Спасибо», после чего проскользнула в уборную.
Будет у меня потом время посетить сие заведение или нет, было неизвестно, поэтому на всякий случай посидела на унитазе, пиная себя за то, что забыла закинуть пару салфеток в карман. Постояла перед закрытой дверью, прикидывая свои действия, и потянула ручку на себя.
Лёля перевела взгляд на меня, вероятно, думая, что я двинусь в обратном направлении, но я не собиралась покидать тамбур бортпроводников. Повернулась боком к женщине и, присев на корточки, стала распахивать дверцы буфета.
– Что ты ищешь? – поинтересовалась Лёля, но не злобно, а скорее заинтересованно.
– Коньяк, водку, – проговорила я громко, так, чтобы меня расслышали не только стюардессы, но и пассажиры.
– Водку? – она вычленила самое главное.
Всё правильно. Если обезболивающих нет, то нажраться и забыться – самое то.
Она сделала шаг к буфету, сокращая между нами расстояние, и я резко выпрямилась, выбрасывая локоть ей в солнечное сплетение. В идеале должно было получиться. Увы, рассчитать абсолютно всё и предусмотреть все нюансы невозможно.
Лёля не просто шагнула вперёд, но и наклонилась вниз, заглядывая в открытые дверцы шкафчика. Причём сделала это быстро и одновременно со мной. Поэтому мой удар не просто усилился в разы, но и пришёлся женщине в левую сторону лица. Даже мыслей не было сделать такое. Прямое попадание в височно-челюстной сустав. Это не стокилограммовому мужику заехать моей комплекцией.
Лёлю отбросило в противоположную сторону с такой силой, что она пробила головой дверцу шкафчика. Правая рука откинулась назад, пистолет врезался в стойку буфета, и раздался выстрел. А женщина повалилась на пол, переворачивая тележку, на которой стояло пару бутылок с прозрачной жидкостью.
Мгновенно потянуло гарью, и запах сгоревшего пороха ударил в нос. В салоне громко закричали.
Я же, зациклившись исключительно на оружии, бросилась к пистолету, который, выскользнув из руки женщины, намеревался упасть на пол. Ухватила его за рукоятку и оглянулась, разыскивая глазами место, куда угодила пуля. И сразу обнаружила непредусмотренное отверстие на туалетной дверце. Хоть не в салон, и значит, никто не пострадал. Машинально бросила взгляд на пассажиров, которые с ужасом смотрели на меня, и оглянулась на Лёлю.
– А в самолёте нет спиртных напитков. – испуганно произнесла ближайшая стюардесса. – Это запрещено по инструкции. Иногда кто-то из экипажа перевозит, но сегодня ни у кого нет.
Создалось впечатление, что она подумала, будто я из-за водки размазала дамочку по стенке и теперь волновалась за свою челюсть. Монстра во мне увидела.
– Да мне и не нужно спиртное, – успокаивающе сказала я. – Это я так, к слову. Расслабься, всё в порядке.
Дверь всё ж таки была. Но мало того, что оказалась распахнутой настежь, так ещё и прижата к переборке пластиковым ящиком с бутылками. Голова женщины и лежала на этом ящике. Глаза были открыты и смотрели на меня, но только, увы, взгляд у них был безжизненным. Но после такого удара она и не могла остаться живой, разве каким-то чудом. Как любил поговаривать Джо Нантвич, жокей-неудачник: «Злостный случай».
Но, во всяком случае, боли её беспокоить уже никогда не будут.
Из кабины несколько раз донёсся чей-то голос, но в салоне самолёта было настолько шумно, что разобрать слова я не смогла. И на всякий случай поспешила внутрь, опасаясь, что наш угонщик может что-либо сотворить.
Дежурное освещение на боковых панелях и потолке вполне позволило разглядеть все объекты, находящиеся внутри.
Слева, пристегнутый к сиденью и склонив голову на грудь, сидел штурман. Кажется, эту профессию в 80-х упразднили или чуть позже. А вот пока такой человек летал, хотя мне помочь он не мог ничем в силу своего состояния.
Справа вполне себе бодрячком сидел самый юный из отряда, которого второй пилот по какой-то причине не опасался. Смотрел на меня расширенными глазами, хотя, вероятнее всего, они у него такими сделались ещё до моего появления.
Командир, также склонив голову на грудь, не подавал признаков жизни, а второй пилот, опустив ноги вниз, которые до этого лежали на небольшой подставке, высунулся из-за спинки, и мы уперлись друг в друга глазами. Я сделала шаг вперёд и влево, останавливаясь за стулом, который разделял пилотов, и держа угонщика под прицелом.
Что-либо сделать из своего положения он бы не успел, а промахнуться с расстояния в один метр у меня бы не получилось. И мы оба это понимали. Однако на его лице эмоции сменяли друг друга с такой скоростью, что отгадать, о чём он думает, я была совершенно не в состоянии. Разве что одно должно было точно зависнуть у него в голове: «Кто я такая и откуда взялась?» Вот только мой возраст разрушал все его мысли.
– Ты кто? – наконец он всё же решил поинтересоваться.
– Пассажир, – я растянула губы в улыбке, – и мне любопытно знать, куда мы летим. Что-то вариант со Стокгольмом мне почему-то кажется сомнительным. Что ты задумал? А то мне в Москву нужно, а тут ты со своёй воронкой.
Он тоже улыбнулся, но как-то насмешливо. Вероятно, за свою жизнь совершенно не волновался, ведь даже безопасник сдался.
– А какая тебе разница? – выговорил он, щурясь. – Здесь я командую, и ты вместе со всеми на меня молиться должна. – Он задумался на мгновение и переспросил: – И о какой воронке ты сейчас сказала?
Я кинула взгляд на множественное количество приборов и датчиков, выцепив только одно: работал автопилот, и пока он не отключён, мы были в какой-то безопасности.
То, что для меня приборы были в основной своей массе абсолютно непонятны, он тоже понял и заржал, слегка истерически. Но его глаза при этом беспокойно забегали в разные стороны, и я приняла самое безумное решение в своей жизни и в то же время единственно правильное.
– Я не люблю молиться, – сказала и сама удивилась твердости своего голоса. – В церковь не хожу и вообще я комсомолка. А комсомольцы в загробную жизнь не верят, – и плавно потянула спусковой крючок.
Его голова дёрнулась и театрально легла на правое плечо.
Опять гарь и вонь от сгоревшего пороха. Выстрел, оказался гораздо громче, чем в тамбуре стюардесс. Там был просто хлопок, здесь даже в ушах бухнуло.
Я поморщила носик от неприятного запаха и, опустив ствол пистолета вниз, потянула флажок предохранителя. Курок автоматически сорвался, но замер, не достигнув ударника. Всё было кончено. И я понадеялась, что больше ни в кого стрелять не придётся.
Бортинженер вскочил с места и, перегнувшись через кресло, глянул на пилота. Разглядев небольшую ранку на голове, из которой сочилась кровь, он расширив глаза ещё больше, закричал:
– Что ты наделала⁈ Ты его убила! Кто теперь посадит самолёт⁈ Мы же разобьёмся!
– Рот закрой и сядь на место, если не хочешь, чтобы я и тебя пристрелила, – пригрозила я, приставив пистолет к его голове. – Выстрелить он не мог, но пацан ведь этого не знал.
Он брякнулся на своё сиденье и, закрывшись руками, тихо прошептал:
– Пожалуйста, не надо, у меня мама.
Надо же, ещё один с мамой нашёлся.
– Сиди и не дёргайся. Откроешь рот, когда скажу. Понял?
Он закивал.
– Вот и отлично.
Я полезла в карман к бывшему угонщику и, выудив ключ от наручников, хотела их дать парню, но увидела в проёме двери белое, как полотно, лицо бортпроводницы.
Я их до сих пор особо не разглядывала, повиснув на своей волне, и только сейчас разглядела дамочку. Блондинка, хорошо за тридцать. Шапочку свою где-то потеряла, и короткие волосы были растрепаны. Вероятно, хотела шагнуть внутрь, но, заметив в руке пистолет и то, как борт-инженер прикрылся руками от меня, встала как вкопанная.
– Как зовут? – поинтересовалась я.
– Я Жанна, старший бортпроводник.
В голове сразу напелась песенка из далёкого детства: «Стюардесса по имени Жанна, обожаема ты и желанна».
И, в принципе, привести голову в порядок и милое личико получилось бы. Вполне себе желанное. А короткая стрижка ей совсем не шла. На полгодика забыть про парикмахера, чтобы волосы до плеч отрасли и вот тогда в самый раз.
– Ты вот что, Жанна, отстегни мента и скажи ему, пусть сюда подойдёт в темпе вальса.
Я бросила ей ключ, но она осталась стоять истуканом, и он свалился к её ногам.
– Быстро, Жанна, очень быстро! – прикрикнула я на неё, и женщина, очнувшись, присела, подняла ключ и побежала в салон. А в зоне сервировочного блока появилось озабоченное лицо Натальи Валерьевны. А за ней маячила фигура Екатерины Тихоновны.
Припёрлись обе, и теперь на пару разглядывали Лёлю. Нашли, что рассматривать. Ясно ведь, несчастный случай. Правда, с пилотом несчастный случай будет трудно объяснить потом, когда приземлимся. Если, конечно, подобное произойдёт в этой жизни.
