Текст книги "Оторва. Книга седьмая (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)
Глава 20
– Высота 2500, скорость 500. Ева, что ты творишь? – голос Виталика охрип.
И с чего бы это? Ведь не кричал ни разу. Но я не просто вспомнила, я поняла, что нужно сделать. И была бы при этом у меня не одна попытка, как на аэродроме Раменского, где два генерал-майора непонятно что придумали.
Мелькнула мысль, что второй генерал как раз явился и включил огни, и теперь, возможно, я могла нормально посадить самолёт, но полной уверенности не было, а потому решила не возвращаться.
Если ещё раз погаснут, что тогда? Только Быково. Читала в интернете, что один ас умудрился посадить Ту-154 на полосу в 750 метров, но у него был пустой самолёт и весил он почти на 20 тонн меньше. И самое главное – он был ас.
Я бы смогла сесть в Быково нормально? Чуйка говорила – нет. А ещё чуйка вела меня в сторону Внуково, хотя, услышав переговоры в КДП Раменского, я поняла, что сделать это будет несколько сложно. Но это было минут сорок назад, а сейчас что там творилось, мне было неизвестно. А надежда, как говорится, умирает последней.
Чёрные облака окружали повсюду, уходили далеко на юг и перекрывали дорогу на север. Весь запад вообще был затянут сплошной пеленой.
Перепрыгнуть топлива не хватало, а вот нырнуть под облака и пройти, пусть под проливным дождём, было возможно, если спуститься на тысячу метров или девятьсот. Увидеть визуально полосу, и дождь не дождь, а самолёт должен был выдержать посадку. Единственная проблема – я не знала, успели ли построить вторую ВПП или нет. Вероятнее всего, в 77-м году была только одна, а она располагалась почти идеально с юга на север, с азимутом всего градусов 20. И значит, ветер должен бить в самолёт под 45 градусов в морду, что было совсем не айс. В принципе, самолёт и так потряхивало с этого направления.
Скорость для посадки была большая, но мы спускались к земле против ветра, и я надеялась, что путевая будет гораздо ниже. Если вертикальная – футов 300, а горизонтальная – 320–330, это будет жёсткая посадка, но самолёт не должен был развалиться.
Я изначально отклонилась южнее, а теперь вывела самолёт на курс 320 и шла против ветра.
– Высота 2000, скорость 470, – сообщил Виталик. – Мы идём прямо на грозу, смотри, какая чернота впереди!
Хорошо хоть все остальные в салоне приумолкли.
До этой черноты мы должны были спуститься на 1000 метров и разглядеть огни аэродрома. Обязаны были. К тому же Виталик мне сообщал приборную скорость, а не путевую.
Рацию я отрубила ещё по одной причине: не желала разговаривать с вояками. И, как мне казалось, в 77 году в гражданской авиации не было ещё специалистов, которые могли работать в зональных центрах. А разговаривать с тормозным полковником, который запросто мог сидеть в КДП Внуково и орать: «Погода нелётная», желания не было. И вообще, надеялась, что пока они сообразят, что я замыслила (а на высоте меньше 1000 метров они должны были потерять самолёт на радаре), мы уже оказались на земле, а победителей не судят. Поорут для острастки, получат от меня направление, куда им идти, и на этом закончится.
– Высота 1500, скорость 470, – облизнув губы, проговорил Виталик.
– Путевую скажи, только быстро, – ответила я, наблюдая за стремительно мчащимися навстречу грозовыми облаками.
– Кажется, 410, – неуверенно произнёс Виталик.
– Твою мать, – выругалась я, – это 16,5 метров в секунду. У земли будет нещадно трясти.
Но вполне приемлемо на самом деле. Так и садиться: мордой к ветру до малой высоты и только над землёй выровнять по оси лёгким скольжением. Главное – удержать самолёт от разворота, я помнила как. Лишь бы не вмешались третьи силы.
К тому же шасси у воздушных судов спроектированы так, чтобы выдержать посадку под углом, и нагрузка на них обычно приходится на взлёте. Да и управление самолётом было бы слишком дорогим, если бы детали приходилось менять после каждой посадки при боковом ветре. Но это я знала про те самолёты, которые летали в XXI веке, а как это делали «тушки» в 77 году? Вопрос.
Посадка хоть и обещала быть жёсткой, но не смертельной. А ВПП во Внуково в XXI веке, когда ремонтировали, сообщили, что увеличили на 500 метров, и она стала 3500. Значит, сегодня она более чем достаточная, чтобы не выкатиться за пределы.
Нас ждала ещё одна неприятность при заходе на посадку: грозовые раскаты и молнии.
Читала про то, что самолёт имеет защиту от подобных явлений, но я никогда не интересовалась, насколько она велика. И как действуют в реальности молниеотводы, никогда не задумывалась. Всё ж таки пилотам рекомендуют не вторгаться в грозовое облако, хотя не всегда это получается. Иногда облететь его не удаётся и перепрыгнуть невозможно. Наш случай.
Мой знакомый уверял, что с самолётом ничего не может случиться и гораздо труднее справиться с турбулентностью. Но и на неё была хорошая управа. Я помнила, что не нужно резко дёргать штурвал, пытаясь восстановить тот или иной крен, а смотреть только на горизонт.
И действительно, прямых доказательств того, что удар молнии сбил хоть один самолёт за всю историю, так и не было. Даже случай с «Боингом», упавшим в штате Мэриленд, о котором долгое время твердили, что именно гроза стала виновником трагедии, не нашёл подтверждения. Вывод был сделан только на показаниях свидетелей. Вот и обвинили молнию. Но нужно учитывать, что компания частная, и это случилось в 60-х годах XX века. Абсолютно уверена, что на решение комиссии повлияла мзда, которую она получила. Это потом, спустя полвека, один эксперт, исследовавший обломки самолёта, сообщил, что была утечка в заднем лонжероне и топливо собралось у задней кромки. Если бы он об этом заявил тогда, ещё неизвестно, летал бы «Боинг» сегодня. Запросто могли обанкротить компенсациями. Там вам не тут.
– Выпустить шасси, – скомандовала я после ответа Виталика.
– Скорость большая, – тут же заволновался он, – может створки нарушить.
– Путевая нормальная, выпускай.
Грохот и стук замков известил, что капсулы открылись.
– Шасси выпущены, – проблеял Виталик, как овечка, подавшись вперёд и наблюдая, как загораются лампочки зелёным цветом.
Тоже кинула взгляд, чтобы убедиться. Все три загорелись, хотя можно было и не смотреть. Если бы что не так, кабину уже озарили вопли горе-инженера.
– Высота 1000, скорость 430.
– Следи за путевой, блин, не путай меня, – рявкнула я в ответ, наблюдая за облаками, в которые мы должны были влететь с секунды на секунду. Облачность метров 900 или 800, и земли не было видно. И, разумеется, взлётки.
Всё-таки зацепили край облака. Болтанка – никакого массажного кресла не нужно. Может, стоило подать идею изготовителям, потом. В том же авиасимуляторе прекрасный массаж для спины.
Хорошо хоть длилось меньше минуты. А иначе мне бы руки оторвало напрочь. Дёргало до звёздочек в глазах.
Когда мы вынырнули из облаков, я сразу увидела впереди полосу, и, как мне показалось, это была та самая, длинная, не меньше трёх километров. Внуковская.
– Взлётка! – тут же заорал Виталик на всю кабину, и все подались вперёд.
– Заткнись, – крикнула я ему, – и слушай команды, если не хочешь, чтобы мы гробанулись. Мне самой будет трудно.
– Слушаю команды, – возбуждённо ответил он.
Лобовое стекло залило потоком воды, и я прикрикнула на Виталика, который даже не потрудился включить дворники. У себя щёлкнул, а вот до моего тумблера не дотянулся. Помогла запустить Наталья Валерьевна, увидев переключатели.
– Высота 700, скорость 350.
– Это путевая? – переспросила я.
– Да, путевая.
– Слишком большая, закрылки 28.
– Закрылки 28, – отозвался Виталик.
Мы так и опускались, боком уперевшись носом в порывы ветра. Огни взлётки на мокром стекле раздваивались, самолёт потряхивало, но в целом ситуация оставалась штатной.
Разряды грома напрягали, но хоть самолёт и должен притягивать молнии – такая у него конструкция – нас это пока не касалось.
– Высота 500. Скорость 330, – выдал Виталик очередную порцию информации.
– Топливо? – машинально спросила, чтобы знать, если что, какие у меня будут дальнейшие действия.
– Восемьсот, – отозвался Виталик.
На второй круг точно не хватило бы. При взлёте каждый двигатель жрёт почти 200 кг в минуту, но при экстремальном выходе я и не собиралась сюда возвращаться. Был у меня план «Б», и я надеялась, что на него топлива точно хватит. И чуйка намекала, что я права.
– Высота 400. Скорость 320.
– Закрылки 48.
В памяти просверлило, что на самом деле 45, но я махнула на это дело. Какая разница, главное, что Виталик понял и ответил правильно.
– Закрылки 48!
Но чем ближе к земле, тем сильнее начинало мотать самолёт, раскачивать в разные стороны. Так и хотелось дёрнуть штурвал то в одну сторону, то в другую. Едва сдерживала себя, целенаправленно глядя только на горизонт и удерживая самолёт с наклоном в сторону ветра, чтобы компенсировать снос.
Видела пару роликов на ютубе: посадка самолёта во время сильного ветра. Смотрелось на экране это очень жутковато. Словно ламбаду танцевали, споря с грозной стихией.
– Высота 300, скорость 310, – почти прокричал Виталик.
Собственно, пока всё было более-менее нормально, если можно было так сказать. Штурвал из рук не вырывало, трясло да, небольшая турбулентность присутствовала. Горизонт ходил то вправо, то влево, но в допустимых пределах.
Потихоньку играла с педалями, по ветру проклиная себя за то, что не сняла обувку, хотя как бы я управляла босиком, тоже сложно было сказать. Но приходилось задирать ноги, чтобы каблук не попал под педали или что ещё похуже. Читала что-то о таком. Вроде даже инвалидом остался.
Небо разрезала яркая вспышка очередной молнии. Громыхнуло. Хорошо громыхнуло, отзываясь колокольным звоном в ушах.
Я мазнула взглядом вправо, зацепив напряжённое лицо Натальи Валерьевны, расширенные глаза Виталика и с удивлением увидела, как лобовое стекло напротив него покрылось паутиной трещин. Как мозаика. Сотни маленьких фигурок, сложенных вместе фанатом пазлов.
Сильный взрыв встряхнул самолёт и бросил вниз. Завыли сирены, оповещая о чём-то плохом. Заморгали красные лампочки на приборной доске и на рычагах управления двигателями. Повалил дым, заполняя кабину, и в нос ударил неприятный запах сгоревшей проводки.
– Двигатель горит! – закричал истошно Виталик.
Из салона послышались вопли. Екатерина Тихоновна вскрикнула и что-то начала быстро говорить, словно молиться.
Самолёт словно пушинку развернуло в воздухе. Мало того что он оказался перпендикулярно взлётной полосе, так его ещё и начало сносить в сторону. Ни о какой посадке не могло быть и речи. Наталья Валерьевна, не оборачиваясь, шевельнула губами, и я расслышала её тихий голос, невзирая на весь бедлам, который творился вокруг.
– Ева.
«Чёрт возьми, – промелькнуло у меня в голове, – неужели всё было даром?»
Но и так было понятно. Мы падали.
* * *
Аэропорт Внуково был забит до отказа. Сотни людей столпились в здании аэровокзала, озабоченно глядя на табло, на котором уже несколько часов напротив всех рейсов горело зелёным цветом: «Вылет задерживается».
У кабинета директора аэровокзала было не протолкнуться, хотя по громкоговорителю уже не один раз объявили, что после трёх часов ночи погода должна наладиться и вылеты возобновятся. Да и сам директор находился дома, а всеми делами в этот момент управлял его зам, но народ этого не знал и продолжал толпиться.
Аркадий Степанович Рапопорт, заместитель директора, стоял в своём кабинете у окна, которое выходило на привокзальную площадь, и рассматривал установленный в прошлом году памятник самолёту ТУ-104. Он освещался пятью яркими прожекторами и прекрасно смотрелся на высоких каменных глыбах. Дань, что называется, прошедшей эпохе.
Дверь кабинета распахнулась внезапно, и на пороге оказалась Верочка, личный секретарь Рапопорта.
– Аркадий Степанович! – воскликнула она, – Только что сообщили, что рейс 6715 из Симферополя заходит на посадку.
Заместитель директора нахмурил брови, пытаясь сообразить, о чём вообще речь идёт, а вспомнив, всполошился.
– Подождите, Верочка, но это же тот самый борт, о котором нас предупреждали несколько часов назад. Каким образом он оказался здесь? И почему никто из диспетчеров ничего не сообщил? Как это заходит? Лётчики не видят, что у нас творится?
– Я не знаю, Аркадий Степанович. С КДП сообщили, что наблюдают его, но самолёт на связь не выходит. Сказали вам сообщить, чтобы вы были в курсе и если что, сообщили Альберту Вячеславовичу.
– В каком смысле «если что»? Что ты несёшь?
Рапопорт подошёл к столу, взял в руки бинокль и придвинулся к окну, которое выходило на лётное поле. И действительно, высоко в небе огромный лайнер, отсвечивая огнями, боролся со стихией.
«Если бы не ветер, – подумал Аркадий Степанович, – то самолёт вполне грамотно заходит на посадку, и есть надежда, что он благополучно сядет, даже невзирая на непогоду. Но какого чёрта?»
Отложив бинокль, Рапопорт взял трубку прямой связи с КДП, и когда на другом конце ответили, сказал:
– Николай Андреевич, что за самоуправство? Все полёты отменены до трёх часов ночи. Кто дал разрешение на посадку самолёта? Вы видите, что творится? Вы представляете, что будет, если они сейчас разобьются или сядут мимо полосы? Вы понимаете?
– Аркадий Степанович, – ответила телефонная трубка, – подождите с обвинениями. Никто не давал им разрешения на посадку. Нас вообще предупредили пять минут назад, и я посчитал правильным поставить вас в известность. Мало ли что может случиться. На борту рация не работает, и мы не можем с ними связаться ни на одной частоте. Мы продолжаем их вызывать, но без результата.
Рапопорт попытался усвоить текст, только что выданный ему, и зацепился за слова, не совсем понятные.
– Что вы имеете в виду, Николай Андреевич? Что значит: «мало ли что может случиться»?
– Ну как сказать… Сообщили, что с обоими пилотами произошёл несчастный случай, и самолётом управляет какой-то пассажир. Ему дали команду сесть в Жуковском, но он самовольно направил во Внуково.
Рапопорт почувствовал, как у него на голове шевелятся три последние волосинки. Он подумал, что ослышался, и на всякий случай уточнил:
– Что вы сказали, Николай Андреевич? Управляет самолётом пассажир? Это какой-то пилот по счастливой случайности оказавшийся на борту, я надеюсь. Что вам ещё сказали?
– Боюсь вас огорчить, Аркадий Степанович. Но из достоверного источника мне известно, что самолётом управляет не пилот. Даже можно сказать, что человек, далёкий от самолётов. Я уже предупредил пожарных и скорую помощь. Скоро будут.
Новость совсем выбила почву из-под ног у Рапопорта.
– Что значит «далёкий»? В аэропорту тысячи людей, вы представляете, какая начнётся паника? Сделайте что-нибудь! – и он в сердцах бросил трубку.
* * *
Николай Андреевич развернулся к руководителю полётов.
– Валентин Сергеевич, и это он ещё не знает, что за штурвалом сидит какая-то девчонка. Не стал говорить, чтобы сердце не прихватило. А ему ещё руководить эвакуацией.
– Не думаю, Николай Андреевич, что за штурвалом девушка, – ответил руководитель полётов, не отрывая бинокль от глаз. – Я даже больше скажу: мне кажется, что-то они намудрили. Гляньте, как заходит при таком ветре! Уверен, что-то нам неправильно сообщили. Тот, кто сидит за штурвалом, знает своё дело. И можно надеяться, что через минуту самолёт спокойно сядет на полосу.
Договорить он не успел. Гром раскатисто бухнул. Молния, осветив аэродром, врезалась в носовую часть воздушного судна, разбрасывая искры по фюзеляжу. Вспыхнул ярким пламенем правый двигатель, и самолёт резко повело в сторону.
– Ах ты ж твою дивизию! – воскликнул Валентин Сергеевич, машинально делая шаг назад. – Как же не вовремя! Ну дала бы им сесть сначала, – он скривился, – их тащит ветром в сторону аэровокзала. Обломки запросто могут добраться до здания, а там тысячи людей.
