Текст книги "Оторва. Книга седьмая (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
А сама прошмыгнула в кабинку туалета.
Постояла перед зеркалом, скептически разглядывая свою физиономию. Каренину я, конечно, смогла надуть в уши про омолаживающий крем, но вот с пассажирами самолёта, в котором находилось много женщин, такой вариант озвучивать было бы глупо. Тут нужна была железная логика.
Отбросила волосы назад, сделала обаятельную улыбку и выскользнула в салон, сразу попав под обстрел сотни глаз.
– Уважаемые товарищи пассажиры, – сказала я громко, делая несколько шагов вперёд и продолжая улыбаться, – пожалуйста, поднимите руки те, кто смотрел фильм-сказку «Золушка».
Народ зашевелился и начал недоумённо переглядываться. Кто-то несмело поднял руку, оглядываясь, потом ещё один, а через секунду взметнулся целый лес рук.
– Замечательно, товарищи, – похвалила я пассажиров, – можете опустить. А теперь поднимите руки только те, кто знает, сколько лет было актрисе Янине Жеймо, когда она исполняла роль шестнадцатилетней девушки?
В этот раз поднялась едва половина, но этого было более чем достаточно.
– Послушай, девочка, – пробасил толстый мужик с бородой, – ты вообще кто такая? – Он глянул на Жанну, стоящую рядом. – Стюардесса, мы попросили объяснить нам, кто сейчас находится у штурвала и посадит самолёт.
Я попыталась сделать улыбку ещё обаятельнее.
– А я и есть ваш пилот, который это сделает.
У мужика едва инсульт не случился.
– Товарищи! – взревел он.
– Тихо! – грозно рявкнула я в ответ, и когда воцарилась тишина, сказала: – Моё лицо и в самом деле выглядит чересчур молодо, но на самом деле мне неделю назад исполнилось 34 года, и последние шесть лет я летаю вторым пилотом вот на таких лайнерах. Поэтому беспокоиться не о чем. В самом ближайшем будущем наш самолёт совершит посадку в аэропорту Внуково. Самое главное – не создавать никакой паники, сидеть на своих местах и не дестабилизировать самолёт. Я надеюсь, мы друг друга поняли, уважаемые пассажиры.
– Но ты не выглядишь на 34 года, – снова заревел бородатый мужик, и мне захотелось ему сломать палец, который он направил в мою сторону.
Лишь понимая, что ничем хорошим это не закончится, я взяла себя в руки и сказала:
– Во-первых, уважаемый, к незнакомой женщине на «ты» не принято обращаться, во всяком случае, человеку благородного происхождения. А во-вторых, где вы были пять минут назад, когда я рассказывала о Янине Жеймо? У неё в роду, между прочим, все девочки в сорок лет выглядели шестнадцатилетними.
– Так это у Янины Жеймо, – усмехнулся бородач, оглядываясь и призывая в свидетели весь салон, – а вы здесь при чём? – Он всё же решил не выглядеть быдлой и обратился ко мне на «вы».
– Да как при чём? – я повысила голос. – Так я и есть Ева Илларионовна Жеймо. Янина Жеймо – моя родная бабушка!
Глава 12
– Батюшки! – бабулька лет семидесяти, сидевшая за бородатым мужиком, всплеснула руками. – А я всё думаю, кого же ты мне напоминаешь, деточка.
Ничего так бабулька, вполне упитанная, с огромным цветастым платком, который полностью закрывал ей волосы. Как у Рады из фильма «Табор уходит в небо», Я изначально подумала, что она цыганка, хотя кожа совершенно не соответствовала. Загорелая, отдохнувшая, но вроде не цыганистая.
Ещё мысль проскочила: крепкая бабушка. Перенесла критическую перегрузку с неплохим «G» и давление испытывала не маленькое, а поди ж ты, чувствовала себя вполне комфортно и даже улыбалась, оглядываясь на остальных пассажиров.
В двадцатых годах следующего века женщины в её возрасте, если бы и не крякнули, когда их в кресло вдавливать начало, то на ближайшие несколько лет забыли, что такое улыбка, и срочно нуждались в собеседовании с Натальей Валерьевной. В успокоительных укольчиках и прочем. А эта ничего, вполне бодренькая и весёлая. И меня «деточкой» назвала. Вот что значит продукты без ГМО. Всё натуральное.
– Заметили? Ну как же, – продолжила бабулька разглагольствовать, – вспоминайте. Фильм «Чужой пиджак». Янина Жеймо там Гульку играет, и волосы у неё чёрные в фильме. И короткие, – женщина подложила под свои щёки тыльную сторону ладоней, – вот такие, как у неё, – и она указала на меня, – лицо, она вылитая молодая Янина Жеймо. И как я сразу не догадалась, ума не приложу.
Как-то само собой сглотнула от такого сравнения. Я, кроме «Золушки», и не видела Жеймо в других ролях никогда. А уж то, что Бурундуковая на неё похожа, реально засомневалась. Но в целом это мне только на руку было. Сделала несколько едва заметных поклонов. Вроде как кивок, но при этом слегка подала шею вперёд. Типа поблагодарила, ну не книксен же делать. Пролетариат этого наверняка не одобрил бы.
– Девонька, ты мне черкни свою подпись для моей внучки, – продолжила бабушка, – она ох как любит фильм «Золушка», передать тебе не могу.
– И мне, – сказала женщина лет сорока, выуживая из сумочки ручку и стопку открыток.
– Подождите, подождите, – остановила я их, заметив, что ещё с десяток пассажирок стали копаться в своей ручной клади. – Мы приземлимся, и я обязательно всем желающим оставлю автографы и даже селфи сделаем, но сейчас мне нужно в кабину, занять место пилота.
– Что сделаем? – переспросил кто-то.
– Э-э-э, – протянула я, – сфотографируемся на память, если захотите. Всем рейсом.
– Конечно, конечно, дорогая моя, – довольным голосом подтвердила бабулька и внезапно захлопала в ладоши.
Ещё несколько женщин поддержали её, а через пять секунд уже весь салон громко аплодировал, словно я и была той самой Жеймо, которая только что на подмостках отыграла какую-то роль и теперь вышла раскланяться.
– Спасибо, спасибо, – я сделала пару поклонов и помахала руками, призывая меня дослушать.
Хорошо хоть почти сразу отреагировали, а не потребовали чего-нибудь на бис.
– А сейчас, товарищи, я вас прошу быть пристёгнутыми и по салону лишний раз не ходить. Мы совсем скоро пойдём на посадку.
И, продолжая улыбаться, развернулась, чтобы вернуться в кабину.
Лицо у Жанны было по-детски наивно изумлённое, как у ребёнка, на глазах у которого из пустой шляпы извлекли кролика. За её спиной бортпроводницы, высунувшись из-за занавески, все имели такое же выражение. Даже рты одинаково открыли и, вкупе с форменной одеждой, выглядели сёстрами-близнецами.
А вот у безопасника лицо было, мягко говоря, какого-то землистого оттенка. Видела такой цвет у героев фильма про Великую Отечественную войну, которые попали под артобстрел. Но там зрителю показывали усталых, давно немытых людей, у которых уже земля въелась в кожу, а вот откуда у старлея такой цвет образовался, совершенно было непонятно. И ведь пять минут назад, когда ещё были в кабине, он выглядел вполне румяным. А кроме землистого оттенка, лицо у него словно разрезалось на три треугольника, каждый из которых жил своей жизнью. Это если представить, что от точки, которую рисуют себе индусы на лбу, провести две линии к краям подбородка. Левый глаз слегка увеличился в размерах и принял форму идеального круга или почти идеального. И смотрел на меня изумлённо-ошарашенно. Кончик брови при этом склонился вниз, добавляя к этой части лица нечто трагическое.
Подбородок заострился, а губы были слегка раскрыты, словно он хотел сообщить очень важную новость. Но от осознания смысла новости, которую ему требовалось донести до народа, он до такой степени был напуган, что язык прилип к нёбу.
Последний треугольник, а именно правый глаз, бровь и часть скулы, с удовольствием перенёс бы на холст какой-нибудь художник, сделав его произведением искусства. А ещё как смотрел этот глаз на меня через узкую щелку! Настороженно и злобно.
Я скосила свой взгляд в сторону, чтобы не остаться заикой от физиономии безопасника, и прошмыгнула мимо расступившихся стюардесс в кабину, мельком глянув на пилота, которого уложили в закутке тамбура на коричневое покрывало. Даже небольшую подушку подложили под голову. Куда утащили штурмана, мне было неизвестно, но здесь он точно бы не поместился, так что, скорее всего, его тоже отнесли в хвост самолёта.
Старлей явно не собирался меня отпускать просто так. Он ринулся следом и, едва мы оказались подальше от любопытных глаз, схватил меня за плечо и, развернув к себе, зашипел сквозь зубы.
Язык, вероятно, ещё не отклеился, а сказать ему хотелось многое. Вот и шипел злобно, как змея.
– Ты не могла сразу сказать? – наконец просипел он.
– Что сказать? – я сбросила его руку с плеча и стала протискиваться на своё место.
Женщины, заинтересовавшись вопросом, оглянулись обе на старлея.
– Что сказать? – повторила мой вопрос Екатерина Тихоновна.
– Что сказать, что сказать, – пробурчал старлей злобно, – чтобы мы не нервничали, могла же всё объяснить.
Наталья Валерьевна попыталась оглянуться на Екатерину Тихоновну, причём через правое плечо, вывернув голову почти на сто восемьдесят градусов. Не удалось, и она, поерзав в кресле, развернулась в другую сторону.
И что хотела увидеть на лице Екатерины Тихоновны? Полное понимание? И откуда ему там взяться, если этот дуралей сам не разобрался?
– Кто что кому объяснить? – спросила Наталья Валерьевна, снова разворачиваясь. – О чём это ты, Игорь?
Обратилась на «ты», вероятно, решив, что в нашей ситуации церемониться с именем и отчеством необязательно.
– О чём? – спросил Игорь. – О ней, конечно. Я-то должен был догадаться, когда она про женщину-пилота рассказывала. Но она так обтекаемо прошлась, попробуй распознать. И зачем, спрашивается, зачем от нас скрывать, кто она на самом деле?
Что-то часто у меня брови стали взлетать. Но нужно же быть таким придурком, чтобы поверить в мою сказочку, которую я выдала пассажирам. Им, понятно, хотелось верить, что на борту есть пилот и беспокоиться не о чем, да ещё бабулька внезапно признала во мне внучку. Но он то находился здесь, в кабине, всё время и слышал все разговоры. Как же у него мозги в сторону съехать должны были, чтобы мою ересь принять за правду?
– Да о чём ты? Можешь нормально объяснить? – снова спросила Наталья Валерьевна.
Старлей внезапно насупился, как ребёнок.
– Или вы изначально всё знали? Ну, конечно, знали, вы ведь вместе летите, – он хлопнул себя по лбу, – айкью выше, может мгновенно оценить ситуацию, принять правильное решение. Приземлимся, я рапорт подам, так и знайте.
– Что подашь? – в голосе у Натальи Валерьевны было столько изумления, что я, не удержавшись, громко хихикнула.
– Жалобу, говорит, подаст, – сообщила я громко, – коллективную в соответствующие органы.
– Да ты можешь объяснить нормально, в чём дело? – не выдержав, повысила голос Наталья Валерьевна.
– А то вы не знали, что её родная бабушка – Янина Жеймо? – с сарказмом произнёс старлей.
Я в этот момент пристёгивала ремень безопасности. Услышав последние слова «безопасника», не выдержала и, согнувшись, едва не врезалась головой в штурвал, вовремя остановилась. Но хохотом прорвало на всю кабину.
Обернулась. Увидела глаза женщин, направленные на меня, и заржала ещё громче:
– И что вы на меня смотрите? Это он сказал. – Я кивнула на старлея.
Чтобы успокоиться, а то мой смех можно было принять за истерический, во всяком случае, Наталья Валерьевна запросто могла это сделать, я перевела взгляд на инженера, который сидел в наушниках, крепко двумя руками сжимая штурвал, а потому нас и не слышал, и помахала рукой, привлекая его внимание.
Виталик оглянулся.
– Слышишь, Покрышкин, штурвал отпусти, а то ненароком сломаешь его, а он нам ещё может пригодиться.
Он кивнул и осторожно разжал пальцы.
– Мимо маршрута не прошли? – спросила я. – Следил внимательно?
Он стянул с головы наушники, но ничего не ответил, только кивнул.
– А кто-нибудь нас вызывал? – задала я ещё один вопрос.
Он опять промолчал, отрицательно качая головой в разные стороны.
– Ну и чудненько, а чего тогда раскис как барышня?
Виталик ответить не успел. Сзади раздался женский смех, похлеще моего. Женщины выяснили, что имел в виду старлей, и теперь сами сложились от хохота.
Но это им только на пользу могло пойти – расслабиться.
Мне бы и самой отдохнуть, а то начала чувствовать усталость, даже пару раз пеленой накрыло глаза. На секунду или того меньше, но мне это не понравилось. Мелькнуло в голове, что нужно было в Смоленске садиться. Там аэродром должен был быть. Военный уж точно, и полоса рассчитана на такие самолёты. Проблема только в том: не была убеждена, что это Смоленск. А определить длину полосы сверху не смогла бы. К тому же наушники молчали. Но ведь в чьей-то зональной ответственности мы находились и должны были слышать чужие переговоры, но нет, стояла полная тишина. Единственный посторонний голос был от неизвестного, который поржал от души, услышав мой голос.
Надела наушники, и сразу весёлые препирательства за спиной превратились в едва слышный бубнёж.
В глазах попрыгали звёздочки, словно блёстки, попавшие под яркий луч, и тело заломило, как в тот день, когда мы со Старым вернулись домой. Трое суток на ногах вымотали меня окончательно. Едва на ходу не отключилась, чудом добравшись до койки. Сейчас я вроде не была такой вымотанной, но и тело было не Синицыной, что следовало учитывать.
– Виталик, – обратилась я к инженеру, оттопырив один наушник, – ты так просто не сиди, гляди по сторонам, увидишь аэродром, сразу сообщи.
– А мы разве не в Москву летим? – удивлённо переспросил Виталик.
– В Москву, – подтвердила я, – но если мы сядем в другом городе, ничего плохого не будет. Дальше нас настоящие пилоты доставят.
– А-а, – ответил он, – я понял. Буду смотреть.
– Молодец, – похвалила я и хотела вызвать заместителя руководителя полётов, но в этот момент мне на плечо легла чья-то рука.
Оглянулась. Наталья Валерьевна показала мне на наушники. Я скинула их на шею и спросила:
– Что?
– Ева, скажи, ты слышала о Наталье Бехтеревой?
Надо же, какой интересный вопрос! И кому? Шестнадцатилетней девушке. И где могла Бурундуковая о Бехтеревой что-то слышать? А нигде. Это Синицына знает, что Наталья Петровна Бехтерева – единственная женщина, которая удостоилась стать дважды академиком: Академии Наук СССР и Академии медицинских наук СССР.
Свои книги Наталья Петровна пока пишет в стол, опасаясь, что коллеги не только будут над ней смеяться, но и назовут шарлатанкой. А ведь она первая, которая заявила, что жизнь после смерти существует, в том числе затронув и такой вариант, который случился со мной, а именно – путём переселения душ.
Я зачитала до дыр её «Зазеркалье», в котором она описывала загробный мир. Да и не только это, и не только в этой книге. Посвятив свою жизнь изучению мозга человека, она сделала очень много сенсационных заявлений. Невероятных, невозможных с точки зрения здравого смысла. Но утверждать, что дважды академик не дружил с головой, согласитесь, ещё глупее.
А какие дерзкие теории она выдвигала! Неудивительно, что изначально она опасалась их озвучивать, чтобы её не обвинили в ненаучном подходе.
Сейчас, в 1977 году, она ещё помалкивает и никаких откровенных заявлений не делает. Но где гарантия, что КГБ не протянуло к ней свои ручки и не изучает внимательно её статьи? Или вообще, кто может утверждать, что Наталья Петровна не преподаёт лекции под грифом «совершенно секретно»? И, возможно, её книги потому и увидели свет только в начале девяностых.
Или с какого перепугу Наталья Валерьевна спрашивает об этом школьницу? Не потому ли, что её внезапно осенило, что я – и не Бурундуковая вовсе, а неизвестно кто, вселившийся в это тело?
Собственно, это будет похуже, чем находиться в горящем бензовозе или падающем самолёте. Отдадут на съедение Бехтеревой, а ковыряться в мозгах она умела лучше всех. Недаром говорила: «Дайте мне сильный мозг, и я покажу дорогу в потусторонний мир». Может быть, текст и не совсем соответствует, но смысл был именно таким.
И кто в СССР мог заинтересоваться идеями такого выдающегося академика? Разрешить ковыряться в мозгах, используя электроды? Вывод вполне очевиден.
Можно было только надеяться, что меня везут в Москву на награждение, а не в специальную клинику, чтобы Наталья Петровна попыталась найти дорогу в «Зазеркалье».
Получила она своих академиков уже или нет, я не помнила, а скорее всего, не знала, так как не интересовалась, но вот статус член-корреспондента точно имела. Хотя, скорее всего, по медицине уже добралась до Олимпа.
Вероятно, обдумывая ответ, я задержала его на лишние несколько секунд, которые могли рассказать Наталье Валерьевне гораздо больше, чем моё бесстрастное: «Нет».
А чтобы она поверила, заинтересованно спросила:
– А кто это?
– Вполне известный академик, – ответила Наталья Валерьевна, продолжая смотреть мне в глаза, даже не моргая.
Хорошо хоть я имела возможность отвернуться, не опасаясь, что это будет расценено неправильно. Приглядывать за приборами – всё ж таки моя первейшая обязанность.
Так и сделала. Глянула на навигатор, спидометр и на все остальные, которыми руководствовалась. Убедилась, что нет на стене лампочек, моргающих красным цветом, пусть даже для этого требовалось не больше мгновения. Заодно переварила услышанное.
Известный академик. Значит, уже заработала одну звёздочку, а на счёт известности я бы поспорила. В узких кругах, разумеется, знали, чем она занималась, но вряд ли это было известно простому обывателю и уж тем более школьнице из Молдавии.
Я обернулась и, пожав плечами, сказала:
– Ну вы придумали, Наталья Валерьевна. Где я и где известный академик? Про Бехтерева что-то слышала, но не особо помню, вроде врач какой-то. Но про его жену или кем она ему приходится, я точно ничего не знаю.
Глава 13
– Бехтерев микстуру изобрёл, – сказала Наталья Валерьевна, размышляя о чём-то своём. – Она оказывает успокаивающее действие на центральную нервную систему. Не слышала? Я пожала плечами.
– Нет.
Слышала, на самом деле. Но в XXI веке это был устаревший препарат, вместо которого использовали гораздо более безопасные и намного эффективнее. И, честно говоря, я так и не поняла, о чём думал уважаемый профессор, когда ляпнул, что диагноз Ленина смертелен. Да ещё и озвучил его: «Сифилис мозга». Да у него самого был сифилис мозга, если додумался об этом сообщить окружению вождя. Или не понимал, что за эти слова его тут же на месте грохнут?
– Но я имела в виду не профессора медицины, а его внучку.
– Про внучку тем более не слышала, – рассмеялась я, стараясь вести себя абсолютно естественно, – она тоже школьница и тоже села в бензовоз?
Наталья Валерьевна поморгала.
– Нет, она как раз и есть академик, – Наталья Валерьевна помолчала около минуты, после чего продолжила: – Я читала несколько её работ и сейчас вспомнила кое-что. Скажи, Ева, у тебя не бывает такого, – она снова сделала паузу, словно размышляя, спрашивать или нет, но в конце концов продолжила: – Не бывает такого, что ты представляешь себя кем-нибудь? Я имею в виду в особо напряжённый момент жизни, как, например, когда садилась в горящий бензовоз.
– Так вы меня уже об этом расспрашивали, – напомнила я, – в Черноморском, забыли? Когда интересовались, кто такая Синицына? Я ведь вам говорила, что да, мне нравится эта героиня из книги «Оля». И я иногда спрашиваю себя, как бы она поступила. Да, хочется быть похожей на неё.
– Я помню, – подтвердила Наталья Валерьевна, – но я говорю не об этом. У тебя не появляется внезапно нечто необъяснимое? Силы откуда-то берутся, навыки? К примеру, в том случае – владение управлением КрАЗом?
Ах, вот куда повело Наталью Валерьевну. Но во всяком случае, это подтвердило мою мысль. Книга «Зазеркалье» уже написана Бехтеревой, вот только для простых людей она будет за семью печатями ещё почти двадцать лет. А работники КГБ, возможно, только психиатры, работающие в этой структуре, активно изучают её творения. И не только изучают, но и верят, что это возможно.
Ну а что? Немцы ещё до Первой мировой войны находились под влиянием эзотерических идей. Особенно большую роль в этом сыграло оккультное Общество Туле. Возможно, Бехтерева и сама состояла в каком-нибудь обществе, только, разумеется, не Туле. У немцев это переросло в партию НСДАП. А кто может утверждать, что в СССР нечто подобное не переросло в КГБ?
Как говорил один мой знакомый товарищ оттуда: «Рассекречено в XXI веке менее одного процента, а многие документы просто уничтожаются, чтобы никому в голову не могло прийти повторить этот эксперимент».
Даже думать страшно, что находится в тех документах.
Но идея, которую проповедовали в Обществе Туле, подхватила и Бехтерева. Хорошая идея, но попахивала мистикой, как и всё её «Зазеркалье» и остальные произведения.
Мол, существуют люди, которые в минуту опасности могут представить себя кем-то другим и выполнить, казалось бы, невозможное. Особенно во время войны такое происходит. Вспомнить хотя бы фильм «Баллада о солдате». Само начало, где герой Ивашова за несколько секунд подбивает два танка и сам себе удивляется: «Как такое могло произойти? Я ведь струсил?»
В данный момент Наталья Валерьевна, вероятнее всего, имела в виду наше сваливание на крыло. И, разумеется, не поверила, что я, посидев какое-то время в авиатренажёре, смогла вытащить самолёт из пике. А типа я представила себя каким-нибудь асом по самолётам ТУ-154, вобрала в себя все его умения, благодаря чему смогла вывернуться тогда и сейчас собиралась посадить самолёт.
И ни дай Бог подтвердить её подозрения хоть на йоту. Сообщит куда следует, и привет родителям. А то, что я не знаю никакого лётчика, кроме своего старого товарища, посчитают за сокрытие улик. Или как там у них это называлось?
И как можно было вдолбить Наталье Валерьевне в голову, что это всё брехня и такого на самом деле не существовало, не существует и не будет существовать? А эзотерика – это яд, опиум для народа. Вспомнить Нигматуллина. Он ведь тоже пострадал или пострадает из-за секты, которая вообще проповедовала смесь дзен-буддизма и эзотерики. А во главе стоял какой-то псевдоучёный. Псих – одним словом.
– Наталья Валерьевна, – укоризненно ответила я, – ну вы взрослая женщина, и что? Я ведь рассказала вам, что КрАЗом управлять меня научил отец. И легковым автомобилем, и мотоциклом. И стрелять учил из пистолета «Макаров». И не нужно ничего придумывать и сочинять. А сейчас тем более. Мне нужно сосредоточиться на посадке, вызвать диспетчера и спросить: не пролетели мы случайно маршрут? А вы меня отвлекаете сказками, придумывая чёрт знает что. Я вас умоляю, Наталья Валерьевна. Давайте вы выкинете это из головы, и для начала приземлимся. Вы не против?
По ходу, она была против. Во всяком случае, ей очень хотелось знать прямо сейчас, каким лётчиком я себя представила. И желательно, чтобы я озвучила фамилию, имя, отчество и, разумеется, адрес проживания.
Я, наверное, слишком резко отвернулась, чтобы очередной раз окинуть взглядом приборы, и тут же почувствовала, как меня повело в сторону, а перед глазами встала мутная пелена.
– Ева, – донеслось словно из преисподней, – Ева, с тобой всё в порядке?
Решила промолчать, потому как голос выдал бы меня с потрохами, и кивнула. Лучше бы ответила, потому как от кивка голову резануло ударом колокола, будто решила проверить, как там, в тот момент, когда священники неистово коло́тят языком.
Сознание не потеряла, но состояние начало приходить в полную негодность. Словно получила серьёзную акустическую травму от мощной звуковой волны, причём низкочастотной, со всеми вытекающими: головокружение и дезориентация.
– Ева! Ева!
Хорошо хоть не додумались трясти за плечо, а то могли окончательно вырубить.
Машинально положила ладони между ног, вспомнив мгновенно, как выйти из этого состояния, и попыталась сделать наклон влево. Чьи-то нежные руки тут же оказались у меня на плечах и помогли не завалиться, а сделать несколько наклонов влево и вправо.
Пелена сползла, и перед глазами появилось лицо Натальи Валерьевны.
– Ева, ты меня напугала. Что с тобой? Кру́жится голова?
Едва снова не кивнула, вспомнила, чем закончился предыдущий кивок, и ответила:
– Кофе, срочно. Сейчас пойдём на посадку.
– Жанна, – услышала голос Екатерины Тихоновны, – кофе для Евы, срочно.
Замечательно, и уже никто не говорил, что такой крепкий кофе может навредить моему здоровью. Но этот напиток – единственное, что могло привести меня в чувство. Я смертельно устала, и всё, о чём могла думать – это о широком диване и мягкой подушке.
И чтобы добраться до него, мне нужно было посадить этот грёбаный гроб с крыльями.
* * *
Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.
26 июня 1977 года. 00 часов 50 минут.
Дверь в командно-диспетчерский пункт распахнулась настежь, и в помещение вошёл человек.
Все, кто находились внутри, мгновенно вскочили со своих мест, вытянувшись по стойке смирно.
Увидев вошедшего, генерал Слуцкий поморщился. Только что у него состоялся разговор с начальником Первого главного управления КГБ СССР и по совместительству правой рукой Андропова. Вроде бы разрулили ситуацию, и на тебе – собственной персоной генерал-майор КГБ Большаков Владимир Савельевич.
Чтобы понять неприязнь Слуцкого, наверное, стоит окунуться в прошлое и более детально разобрать, кто же такой генерал-майор КГБ Большаков Владимир Савельевич.
Он родился в 1913 году в селе Большое Кабанье Шадринского уезда в семье зажиточного крестьянина, по соседству с семьёй Рюминых. У последних в том же году появился на свет очаровательный малыш, которого назвали Михаил. Это и определило дальнейшую судьбу обоих.
Они вместе закончили восемь классов школы второй ступени в 1929 году и устроились на работу в сельскохозяйственную артель «Ударник».
Но в отличие от своего друга Михаила, который любил точные науки и имел по арифметике отлично, Владимиру учиться не особо хотелось, хотя кое-что из учёбы вынес. Ему понравилось читать художественную литературу, и потому он был частым гостем в школьной библиотеке.
Михаила приняли счетоводом в родном селе, а вот Владимир, у которого не было особого желания складывать и вычитать, устроился кладовщиком, сразу узрев в этой профессии массу достоинств.
В 1937 году, когда на складе оказался слишком большой недочёт товаров, Владимир устроил поджог склада, который сгорел дотла ещё до того, как его принялись тушить.
Кого только не обвинили в этом! И сторожа, и директора артели, и даже начальника областного управления связи Щербака Игната Васильевича, которого вообще арестовали как «врага народа». Даже Михаилу досталось. За дружбу с Щербаком он был исключён из рядов ВЛКСМ.
Чтобы не попасть под раздачу комиссии, друзья решили убраться подобру-поздорову и направили свои стопы в Столицу.
Там Владимиру удалось сразу устроиться интендантом в Центральном управлении путей Наркомата водного транспорта СССР, куда смог впоследствии перетянуть и друга бухгалтером финансового сектора.
Они проявили себя с прекрасной стороны, поднялись по служебной лестнице и даже стали кандидатами в члены ВКП(б) в 1939 году. А после начала Великой Отечественной войны оба были направлены в Народный комиссариат внутренних дел СССР.
Война развела друзей по разным военным округам, но в конце 1945 года судьба снова свела их вместе.
Михаил Рюмин на тот момент занимал должность заместителя начальника 2-го отделения 6-го отдела 3-го Главного управления МГБ СССР, а Владимир Большаков был старшим следователем 3-го отделения 5-го отдела ГУКР «Смерш». И оба быстро поднимались по карьерной лестнице.
Большаков и Рюмин под крылышком министра государственной безопасности СССР Виктора Семёновича Абакумова наводили такой террор в министерстве, что даже те чекисты, которые отработали в этой структуре по двадцать лет и более, старались их обходить стороной.
Больше это касалось Абакумова и Рюмина, а вот осторожный Большаков всегда старался оставаться в тени. Эта осторожность его и спасала всегда.
Он первым почувствовал опасность и предложил переметнуться на сторону зампредседателя Совета Министров СССР Маленкова, который имел огромный зуб на Абакумова.
Разумеется, Маленков этим воспользовался, заставив Рюмина написать донесение на имя товарища Сталина, обвинив Абакумова во многих преступлениях.
И здесь осторожный Большаков не оставил своих следов. А когда Рюмина после смерти Сталина арестовали, подбросил анонимку, в которой сообщил, что отец Михаила был кулаком, а тесть во время Гражданской войны служил у Колчака. Ну и, конечно, не забыл рассказать о кровавых допросах, на которых они вдвоём учиняли расправу. Как говорится, тем самым вбив последний гвоздь в крышку гроба своего друга Мишки, который всегда прикрывал своего товарища.
О себе Владимир не написал ничего, а Рюмину и в голову не пришло, что его сдал Большаков, и товарища своего он так и не выдал.
Оставшись один, Большаков опять же вовремя сообразил, что Маленков начал упиваться своей властью, и незаметно перебрался в тайное общество под началом Хрущёва, а потом помог Никите Сергеевичу совершить «дворцовый переворот».
К тому времени он окончил Высшую дипломатическую школу МИД СССР и по распределению был направлен в IV Европейский отдел Министерства иностранных дел. Помощником третьего секретаря посольства СССР в Венгерской Народной Республике, которым на тот момент был Владимир Александрович Крючков, будущий начальник Первого главного управления КГБ СССР и та самая правая рука Андропова.
После венгерских событий 1956 года полковник Большаков Владимир Савельевич вернулся в Москву, а в 1957 году, 44 лет от роду, решил жениться и в качестве будущей жены избрал студентку Московского государственного университета Сазонову Екатерину Тихоновну, которой едва исполнилось двадцать лет.
Они встретились 17 ноября. Полковник сопровождал председателя Китайской Народной Республики Мао Цзэдуна, а красавица-комсомолка встречала дорогого гостя на пороге университета хлебом-солью.
То, что у Кати имеется жених, какой-то капитан КГБ, Владимиру Савельевичу было, мягко говоря, наплевать, и ещё неизвестно, чем бы закончилась эта история, но полковник Сазонов, заслуженный лётчик-испытатель, тоже имел своих покровителей.
С одной стороны, старшего Сазонова больше устраивал полковника КГБ, находящийся рядом с Хрущёвым, но дочь ответила категоричным отказом и вышла замуж за любимого капитана, не дожидаясь окончания университета, против чего изначально была против.
Большаков отступил, но не забыл и затаил обиду на время, решив потом посчитаться с ненавистным капитаном, а пока продолжил подниматься дальше по карьерной лестнице.
С приходом в 1967 году на должность председателя КГБ Юрия Андропова, к тому времени уже генерал Большаков прочно укрепился в высших эшелонах власти.
Тогда же он начал курировать новый советский самолёт Ту-154 и даже налетал на нём в качестве пассажира, но в кресле второго пилота 150 часов. Через несколько лет, решив, что число 150 не очень красиво смотрится в его послужном списке, он дорисовал себе один нолик, став чуть ли не единственным военным экспертом по модификациям этого лайнера.
