Текст книги "Мир на костях и пепле (СИ)"

Автор книги: Mary_Hutcherson

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– Я могу тебе как-нибудь помочь?

Он безмолвно покачивает головой, даже не поднимая ее, а я придвигаюсь ближе и осторожно помещаю ладошку ему на спину. Пит немного вздрагивает, но не возражает, поэтому я начинаю поглаживать его смелее, как когда-то гладила Прим, чтобы сестренку поскорее отпустили кошмары. Не знаю, помогает ли это справиться с кошмарами моему напарнику, но, по-моему, его дыхание выравнивается, а мышцы немного расслабляются. Проходит не меньше получаса, прежде чем он поднимает голову и грустно вздыхает, глядя на меня.

– Ты забыла, что я говорил тебе о безопасности, Китнисс? – ни одна эмоция не окрашивает его голос, отчего он звучит непривычно холодно, и я даже невольно убираю руку. Отрицательно качаю головой, опустив глаза в пол, потому что совершенно не хочу доказывать или объяснять ему причину своих действий. – Я не хочу тебя обидеть, но в такие моменты ты, в самом деле, должна держаться от меня так далеко, как только возможно.

– Прости, но я не могу тебе это пообещать.

– Почему? – теперь его голубые глаза обрамляют хмуро сдвинутые брови, между которых пролегает глубокая морщина.

Ответ на этот вопрос бесконечно прост и сложен одновременно, но сейчас точно не тот момент, когда получится объясниться, поэтому я просто молча пожимаю плечами, а Пит больше ничего не спрашивает.

– Наверное, я должен позвонить Аврелию, – произносит он спустя несколько минут.

– Ты звонишь ему каждый день?

– Нет, но такого как сегодня не было уже несколько месяцев, так что мне нужно с кем-то этим поделиться.

– Хочешь поделиться со мной? – немного смущаюсь заданному вопросу, а Пит и вовсе издает тихий смешок. Делаю вид, будто это вовсе меня не задело, решая, что растолковать такое поведение можно совершенно по-разному.

– Не думаю, что это хорошая идея, Китнисс… У тебя своих кошмаров хватает.

Долго молчу, подбирая слова, но все же решаюсь озвучить мысли вслух.

– Раньше мы отлично справлялись с кошмарами друг друга вместе.

– Да, – соглашает Пит с горечью в голове. – Но сейчас все совсем иначе.

Скорее всего, причина в этом дурацком смехе, прозвучавшем ранее, но впервые за долгое время я чувствую сильнейшую злость, за секунду разгорающуюся внутри, и сдерживаюсь изо всех сил, но Пит все равно вопросительно рассматривает мое лицо. Вижу в его глазах невысказанные вопросы и жду так долго, пока не заканчивается терпение.

– Почему ты постоянно меня отталкиваешь? – не выдерживаю этого взгляда и набрасываюсь, наверное, слишком агрессивно.

– Это не так, Китнисс, – возражает он. – Я просто волнуюсь за твое состояние и не хочу навредить!

– Хватит меня опекать, Пит! Я сама могу решать, что мне стоит делать, а что нет. А ты совершенно не даешь мне права выбора. Ты решил все за нас двоих! Выдумал какую-то смертельную опасность и оправдываешь этим свое желание держать меня на расстоянии.

– Выдумал?! – он вскакивает на ноги. – Если ты считаешь, что я это выдумал, то нам на самом деле стоит держаться на расстоянии.

Не успеваю я вставить хоть слово, как входная дверь дома захлопывается, а потом слышится звук закрывающегося замка. Мы никогда не запираем свои дома, так что этот очевидный жест адресован конкретно мне, и говорит он красноречивее всех слов.

И хотя я прекрасно понимаю, что ляпнула лишнего, все равно искренне считаю, что была права. Постоянные отмазки и аргументы помогают ему сократить наше время наедине, а история со смертельной опасностью – всего лишь очередной предлог быть как можно дальше. Но мне совершенно непонятна такая логика. Я не слепая и не глупая, а к тому же знаю Пита, как облупленного, так что легко замечаю его взгляды и жесты, направленные в мой адрес. Иногда создается ощущение, что мой мальчик с хлебом где-то глубоко внутри очень хочет проявить себя, но его обновленная версия запирает это желание на сто замков, только бы не потерять власть над ситуацией.

Как он сказал сам, воспоминания о любви все еще на месте. Мне тяжело понять, каково это – помнить, как ты кого-то любил, но я почти уверена, что такое оставляет неизгладимый след на всю жизнь. И эти попытки не влюбиться снова вызывают десятки вопросов. Очевидно, что Пит мне вновь доверяет, больше не призирает и не ненавидит. А еще целует так, будто и не было никаких капитолийских казематов и проклятого охмора. И эти вещи совершенно не стыкуются между собой.

Все это сводит с ума, и я решаю постоять подольше под прохладными струями душа, чтобы немного успокоиться. Вопреки всем ожиданиям, вода не уносит тревоги вместе с собой, не залечивает душевные раны, не дает никаких ответов и даже не смывает усталость. Плетусь к кровати, в надежде как можно скорее погрязнуть в мире снов, но взгляд случайно цепляется за силуэт с телефонной трубкой в руках. И почему-то я уверена, что звонок направлен совсем не доктору Аврелию.

И почему это ей удается найти подход к Питу, а мне нет?! Пусть они и не пара, но сейчас являются гораздо более близкими друг другу людьми, чем мы. Ведь даже в ответ на прямое предложение поделиться со мной своими тревогами, снова прозвучали очередные отговорки. Неужели девочка, слетевшая с катушек много лет назад, больше подходит для чистосердечных бесед, чем я?

Злобно валюсь на кровать, откинув в сторону влажное полотенце, и чувствую, как неприятно ревность гложет меня изнутри. Вопросы и мысли несутся в голове с бешеной скоростью, а спустя несколько минут я еще и слышу отголоски смеха, доносящиеся из соседнего дома, которые окончательно добивают меня, вынуждая накрыть голову подушкой и почти кричать от безысходности.

Но спустя время одна странная, но очевидная идея приходит в голову так ярко, что заглушает весь гомон голосов, освобождая хотя бы временно от этой пытки. Накидываю халат и крадусь к собственному окну, словно воришка. В комнате напротив все еще горит свет, а силуэт по-прежнему разгуливает с телефоном, поэтому приходится занять уже забытую наблюдательную позицию и просто ждать. Чем больше времени проходит, тем сильнее стучит сердце, подпитываемое адреналином и дурными мыслями, но я с легкостью отбрасываю их и поднимаюсь на ноги, когда свет в комнате гаснет.

Несколько метров вдоль коридора, и я уже набираю номер, который когда-то часами прожигала глазами, будто могу уничтожить его вместе с владелицей. Долгие гудки сменяются шорохом, а потом уставшим голосом юной девушки, которая вовсе не является моим врагом и не заслуживает этой необоснованной ненависти. Она здоровается несколько раз, прежде чем первые слова слетают с моих губ.

– Энни, привет, это Китнисс. Прости, что я звоню так поздно, но мне очень нужна твоя помощь.

– Китнисс, я так рада тебя слышать! – голос вправду звучит воодушевленно. – И чем же я могу тебе помочь?

– Это насчет Пита.

Ненадолго в трубке повисает молчание, которое изначально кажется мне немым отказом обсуждать напарника, но в следующее мгновение ласковый голос снова заставляет испытать стыд за то, что я постоянно недооцениваю его владелицу.

– Милая, я уже даже и не надеялась, что ты позвонишь.

– Так ты сможешь мне помочь?

– Конечно, Китнисс. Всем, чем смогу.

Выдыхаю и присаживаюсь на прохладный пол, настраиваясь на долгую и сложную беседу, которая в лучшем случае даст ответы на часть мучающих меня каждый день вопросов, а в худшем – раз и навсегда отберет всякую надежду на счастливое будущее рядом с Питом.

Комментарий к 9

Пожалуйста, делитесь эмоциями после прочтения, это для меня очень важно!)

И не забывайте нажимать “жду продолжения”, чтобы увидеть следующую главу быстрее.

========== 10 ==========

Комментарий к 10

Сразу извиняюсь за относительно длительное ожидание главы, но в свое оправдание скажу, что она получилось большой, а делить на несколько мне показалось бессмысленным. Так что приятного чтения!)

С самого детства я слышала одну и ту же фразу, тысячу раз прозвучавшую из разных уст. Отец рассказывал истории о «королевстве», в котором многие люди не могут позволить себе купить кувшин молока и буханку хлеба на завтрак, пока другие устраивают празднества и ни в чем себе не отказывают. Он говорил о «короле», который ради забавы крадет детей из семей и заставляет их драться друг с другом. Поведал мне о строгих законах и о том, как некоторые из них можно обойти. И каждый рассказ всегда заканчивался одной и той же фразой.

«Ты должна быть сильной, – говорил он, поглаживая меня по голове. – Это поможет тебе со всем справиться». Поэтому он научил меня охотиться и выживать в сложных обстоятельствах.

Я не перестала слышать эту фразу даже когда отец погиб. Жители Шлака, продавцы в Котле, бывшие знакомые мамы и шахтеры, знавшие нас, все повторяли вновь и вновь, что мы с Прим должны быть сильными.

Прощаясь перед 74 Голодными Играми, практически все просили лишь об одном: «Будь сильной». Это же я слышала потом от Хеймитча и Цинны. Они все ожидали, что я справлюсь с испытаниями, а я никого не хотела подвести. Согласившись стать Сойкой-Пересмешницей, я будто дала обещание целой стране, что буду бороться до последнего, чего бы это мне не стоило. Теперь уже каждый человек вокруг ожидал от меня того же, что и отец когда-то в детстве.

Но правильно ли я поняла, что значит быть сильной на самом деле?

Ведь для меня это означало быть закрытой, упертой, где-то даже наглой, откровенно отчаянной и бесстрашной хотя бы внешне, ведь внутри все иногда трепетало от паники. А еще это означало не показывать своих чувств и слабостей никому и брать на себя ответственность даже за то, что зачастую казалось не по плечу.

Но сейчас, разговаривая по телефону с Энни Крестой, а точнее с Энни Одэйр, я впервые задумываюсь о том, что, вероятнее всего, заблуждалась всю жизнь. Иначе как еще объяснить происходящее? Жизнь отобрала у этой девушки все до последней нитки, но вместо того, чтобы раскиснуть и вынуждать окружающих носиться с собой, она решила, что должна пройти через это, каким бы тяжелым не был путь. И, более того, после терапии в Капитолии Энни взяла под крыло Пита и Джоанну, хотя этого от нее даже никто не ждал. Она раньше остальных в клинике решила вернуться в свой дом, чтобы готовиться к рождению ребенка. Ребенка, который никогда в жизни не увидит своего отца…

И как при этом не возненавидеть весь мир, так еще и остаться таким открытым и искренним человеком, если не будучи чертовски сильной?

Вероятно, я не знаю никого сильнее Энни, о чем не без восхищения говорю ей, на что она лишь смеется в ответ.

Разговаривать с ней оказывается на удивление легко даже мне, а раздражение, которое раньше возникало постоянно, теперь вызывает только чувство стыда. Мы обсуждаем наше здоровье, доктора Аврелия, отстраивающиеся дистрикты и мою маму, которую она частенько видит в больнице. Еще я спрашиваю про ее беременность, которая, по словам Энни, протекает гораздо лучше, чем ожидалось, за исключением бессонницы, ставшей настоящим испытанием.

– Я и раньше частенько не могла подолгу уснуть, но теперь это вообще проблема, – жалуется она. – В самом начале врачи говорили, что это связано с гормонами, теперь же объясняют все пережитым стрессом. Как бы там ни было, остальные анализы почти в порядке, так что причин для беспокойства нет.

Я вспоминаю, что мама во время беременности Прим тоже не могла уснуть, и отец даже собирал для нее какие-то травы. Обещаю посмотреть, что это за растения в нашей семейной книге, а Энни говорит, что в случае чего спросит мою мать при следующей встрече. Впервые за долгое время снова испытываю болезненную обиду за то, что она настолько отдалилась, буквально открестилась от меня, но делиться этим ни с кем не собираюсь. Тем более мне не привыкать.

И, конечно же, мы обсуждаем Пита. Говорить о нем мне тяжелее всего.

– Пит мне много рассказывает о тебе. О вашей жизни, – будничным тоном делится Энни, а я чувствую, как расплываюсь в глупой улыбке.

– Что рассказывает?

– Да просто о том, как отлично вы проводите время. Его очень радуют твои успехи, а еще он даже не надеялся, что вы сможете так близко общаться. Я в этом никогда не сомневалась, но он же ведь такой упертый. Зато теперь у меня есть отличная возможность напоминать, что я всегда права, – смеется она.

– Он не зря сомневался. Мне до сих пор кажется, что все настолько шатко, что может рухнуть в один момент.

– О чем это ты?

– Да даже о сегодняшней ссоре! – говорю я, ожидая ответа, но Энни молчит. – Вы не говорили об этом?

– Ты можешь не верить, но мы никогда не обсуждаем что-то совсем личное. Тем более, если это касается только вас двоих, – это меня искренне радует, потому что всегда было некомфортно представлять, как они в красках разбирают наши разговоры и разногласия, будто кто-то подсматривает за чем-то почти интимным. Так что теперь я чувствую облегчение и даже благодарность. – Сильно поругались?

– В общем-то, нет. Ничего особенного в этой ссоре не было. Меня больше волнует то, что к ней привело. И как раз об этом я и хотела поговорить с тобой, – набираю в грудь воздуха, снова испытывая неловкость. – Он постоянно говорит, что боится мне навредить.

– Но ведь этот страх не беспочвенный, Китнисс. Прошло совсем немного времени, поэтому…

– Нет, думаю, дело совсем в другом, – перебиваю я. – Он не хочет подпускать меня ближе. Я понимаю, что это может быть из-за охмора, но, кажется, Пит уже довольно хорошо понимает, где правда, а где ложь. Да и он сам сказал еще давно, что больше не считает меня врагом или переродком. И я бы могла подумать, что он просто не хочет сближаться ни с кем, если бы не ваша дружба. Может быть, просто я делаю что-то не так.

– Китнисс, не думаю, что ты можешь делать что-то не так. Насколько я могу судить, он всегда очень честен. Почему ты отрицаешь, что Пит может беспокоиться о твоей безопасности в самом деле?

– Потому что нет никакой опасности, Энни. Я же вижу, как он легко справляется с приступами даже в моем присутствии!

– Милая, ты ошибаешься, – ее голос вмиг становится очень печальным. – Это вовсе не легко, могу тебя заверить. Мы редко обсуждаем приступы, но те, о которых я знаю – это сущий кошмар. Возможно, снаружи все выглядит гораздо лучше, чем есть на самом деле, но поверь, Пит не стал бы прикрываться своей болезнью, если бы причина была в другом.

Теперь грустно становится и мне.

– А ты не знаешь, как я могу ему помочь?

– К сожалению, этого никто не знает.

– Но он ведь доверяет тебе, верно? По крайней мере, гораздо сильнее, чем мне. Даже сегодня я предложила ему свою помощь, а он отказался и позвонил тебе.

– Уверена, что тебе он доверяет точно не меньше. Я могу лишь предположить, но, возможно, дело в том, что я нахожусь в более чем сутках езды на поезде, так что мне никак нельзя навредить? Во время приступов он себя почти не контролирует, так что, начнись он во время эмоционального разговора, и одному богу известно, чем все может закончиться.

– Тогда выходит какая-то безысходность, – выдыхаю и слышу такой же грустный вздох в трубке. – Что же мне тоже нужно уехать подальше, если я хочу помочь?

Энни долго ничего не отвечает, а я раздраженно ковыряю ногтем обои, бросая кусочки бумаги на пол. Спустя пару минут девушка довольно хмыкает.

– Кажется, мне в голову пришла идея. Она странная, конечно, но может сработать. Есть ручка и бумажка?

И когда я слышу суть идеи, послушно делая заметки в блокноте, то просто хочу ударить себя по голове за то, что не додумалась до этого сама, а Энни довольно хихикает, что смогла меня как-то приободрить. Искренне благодарю ее и желаю спокойной ночи, очень сильно надеясь, что хоть одна из нас сможет сомкнуть глаза этой ночью.

Но сон, разумеется, не приходит. Из-за ядерного коктейля чувств, который в себя включает и вину, и воодушевление, и тревогу одновременно, я только ворочаюсь в душной комнате, в тщетных попытках найти удобное место.

Слова Энни так и крутятся в голове, подкрепляя нежелание спать. «Ты тоже можешь позвонить Питу, раз так он чувствует себя более уверенно. Он не будет бояться тебе навредить, а ты сможешь помочь». Изначально это кажется мне, в самом деле, очень удачным решением, но теперь я начинаю думать, что Пит может не понять, зачем говорить по телефону, если нас разделяет несколько метров. Или вовсе не захотеть говорить.

Если произойдет второе, то мои доводы только подтвердятся, и все отговорки про безопасность и невозможность себя контролировать окажутся лишь отмашками и предлогами. Но, если подумать, то Энни права. Пит всегда был честным человеком, а прикрываться болезнью даже как-то низко.

И, как обычно, узнать правду можно только лишь попытавшись. Хватаю с тумбочки записную книжку и направляюсь к телефону, даже не пытаясь спланировать речь. Терпеливо слушаю долгие гудки бесконечно долго, прижимаясь лбом к стене, и даже вздрагиваю, когда трубку поднимают.

Голос звучит слегка хрипловато, и я мысленно ругаю себя, что так по-идиотски разбудила человека.

– Это я, – виновато бормочу в трубку.

– Китнисс? – уже начинаю ожидать возмущения, но ничего подобного за вопросом не следует. Наоборот, теперь мой собеседник встревожен. – Что-то случилось?

– Пит, прости, что разбудила. Ничего особенного не случилось. Прости.

– Так в чем дело?

– Хотела извиниться.

– Ты уже извинилась. Дважды, – теперь голос звучит немного раздраженно, и я нервно сглатываю, теряя всю изначальную решительность. Но сдавать назад уже никак нельзя, тем более извиниться и в правду нужно.

– Нет, я не про то, что разбудила. Прости, что ляпнула эту глупость вечером. Я вовсе не это имела в виду, но ты же знаешь, со словами у меня всегда были проблемы.

Пит молчит на протяжении нескольких ударов сердца, а потом тихонько хмыкает.

– Да уж… – вроде бы, больше никакого раздражения не слышно. – Ничего страшного, забудь. И ты меня не разбудила. Еще слишком темно, чтобы спать.

– И слишком жарко.

– Это точно. Как в печке, – смеется Пит, и я облегченно улыбаюсь, почувствовав, что все снова в порядке. – Так это все? Тебя резко замучила совесть, и ты решила позвонить?

– Вроде того. Так как дела?

В телефоне опять слышится тихий смешок.

– Китнисс, мы виделись пару часов назад, и увидимся снова еще через несколько часов. Хочешь узнать, как мои дела именно сейчас по телефону?

– Ну, ты же не спишь. И я не сплю. А вечер прошел, как бы так сказать, не совсем удачно…

– Если ты про приступы, то не волнуйся, мне уже гораздо лучше.

– Это отлично, – заключаю я и больше не могу подобрать никаких слов. Пит тоже молчит, отчего становится только более неловко.

– А как твои дела? – интересуется он спустя очень долгую паузу.

– Все в порядке.

– Это отлично, – повторяет Пит мою же реплику, и я снова слышу только собственное сердцебиение.

Через несколько секунд неловко становится уже настолько, что хочется провалиться под землю. Кажется, сложности в нашем общении совершенно не имеют никакого отношения к неконтролируемым приступам или охмору. Вся проблема лишь в том, что я ни на что не годный собеседник.

– Ну, тогда спокойной ночи? – так же неловко бормочет Пит, и я сначала только киваю, закусив губу, пока не понимаю, что он меня не видит.

– Ага.

– Спасибо, что позвонила.

– Нет проблем.

Бросаю трубку на место и прикрываю лицо руками.

«Какой позор» – вырывается у меня вслух. Бреду в свою комнату и роняю голову лицом в подушку. Было бы прекрасно это забыть, но мой мозг не настолько милосерден. Вместо этого он вновь и вновь прокручивает нелепые слова и еще более нелепые молчания, заставляя краснеть. К счастью, в какой-то момент эта пытка перерастает в сон, в котором я стою на сцене рядом с Цезарем Фликерманом совершенно голая в огромном зале, набитом тысячами людей, с телефонной трубкой в руках и не могу вымолвить хоть слово, пока ведущий ежесекундно забрасывает меня какими-то вопросами. Проснувшись, я долго не могу понять, было ли это более унизительно, чем дурацкий ночной телефонный разговор, и прихожу к заключению, что нет.

Идти на завтрак теперь совершенно не хочется, но выбора особо не остается, когда в дом заходит Сэй и начинает греметь посудой. Приходится спуститься.

– Китнисс, ты уже встала? – она добродушно улыбается, отряхивая передник. – Я сегодня решила прийти пораньше, чтобы приготовить что-то из того, что любит Пит.

Внезапно я понимаю, что не имею ни малейшего представления о том, что любит Пит. И это настолько абсурдно, ведь большую часть совместного времени мы проводим за едой и разговорами. Но за все это время мне и в голову не приходило просто узнать о его предпочтениях. Одновременно с этим всплывает картинка с сырными булочками и Питом, отвечающим ментору, что всегда помнил, что я их очень люблю. И хотя это, конечно, ерунда, но мне становится немного стыдно.

Молча наблюдаю за тем, как Сэй жарит бекон, а потом делает тосты с омлетом и козьим сыром, пытаясь вспомнить любые другие подробности о жизни Пита. Он упоминал, что по ночам читает, но я даже не спросила, какие он любит книжки. Я понятия не имею, чем занят Пит, когда он весь день проводит дома. Не знаю, о чем они часами болтают с Хеймитчем, прогуливаясь по дистрикту. И при этом удивляюсь, когда он отказывается от сложных разговоров на тяжелые для него темы.

Энни все-таки не права. Наше общение вовсе нельзя назвать близким, но виноват в этом не Пит со своей излишней осторожностью. Как всегда причина в моей слепоте и неумении сходиться с людьми. Не удивительно, что он может часами болтать по телефону с другими, а со мной не может переброситься и парой фраз. Нам не о чем говорить, кроме совместного прошлого, которое настолько пропитано ядом и кровью, что вспоминать лишний раз совершенно не хочется.

От этих мыслей становится как-то тоскливо, поэтому, когда Пит показывается на пороге столовой, я, как ни стараюсь, не могу даже выдавить улыбку. Настроение ухудшается еще сильнее, когда я замечаю огромные синяки под его глазами и рассеянный взгляд – явный признак беспокойной ночи. Ну конечно, человек пережил один из худших вечеров за последнее время, а тут я со своими претензиями, а потом и звонками с извинениями.

За мрачными размышлениями даже не замечаю, как Пит что-то у меня спрашивает. Понимаю это, только когда уже даже Сэй вопросительно вздергивает брови и ожидающе смотрит на меня.

– Что? – приходится переспросить.

– Видимо, не удалось, – ухмыляется Пит одним уголком губ. – Я спросил, удалось ли тебе в итоге поспать.

– Нет, я спала, просто… не самые приятные сны. А тебе?

Он отрицательно машет головой, продолжая есть свой завтрак.

– Это, наверное, из-за жары, – подключается к разговору Сэй. – Очень многие сейчас жалуются.

– Не то что бы мы нормально спали еще до жары, – пожимает плечами Пит. – Но да, сейчас стало хуже. Вот бы оказаться где-нибудь у моря. Энни говорит, что воздух в их Дистрикте по вечерам свежий и прохладный, – он мечтательно вздыхает.

– Но это все равно не помогает ей от бессонницы, – говорю это прежде, чем подумать, и сразу же улавливаю заинтересованный взгляд Пита. Конечно, наша вчерашняя беседа вовсе не является тайной, но о ней еще никто не знает, и я бы предпочла, чтобы так и осталось. Но теперь поздно, и приходится изворачиваться. – Она звонила и просила найти в нашей семейной книге растений упоминания об отварах, которые отец давал маме в то время, как она носила Прим. Мать упоминала об этом однажды, когда они встретились в больнице.

Ложь, на удивление, выходит очень складной, и Пит кивает, продолжая ковырять завтрак.

– Может быть, и вам двоим стоит пить этот отвар? – спрашивает женщина. – Что это за травы, Китнисс? Их сложно раздобыть?

– Отец собирал их в лесу, так что, думаю, нет. Я поищу информацию сегодня днем.

Сэй удовлетворенно кивает, уже собирая со стола грязную посуду, и говорит, что должна бежать к внучке, которая совсем скоро проснется. По дороге она обещает зайти к Хеймитчу, и вставить ему по первое число, если он снова надрался.

– Пусть спит, – заступается Пит. – Вчерашний вечер был не из приятных.

– Это не дает ему никакого права губить свое здоровье, – спорит Сэй, складывая порцию еды Хеймитча на тарелку.

Когда женщина уходит, я заканчиваю убирать стол, а Пит по-обыкновению моет посуду. Почему-то взгляд задерживается на его спутанных волосах, которые уже порядком отросли. Кажется, сосед улавливает мой взгляд, потому что оборачивается и неловко улыбается, а я пытаюсь натянуть улыбку в ответ.

– А что это за книга? – спрашивает он, но я не понимаю вопрос и вздергиваю брови. – Ты сказала, что найдешь рецепт отвара в вашей семейной книге.

– Ты не помнишь? – удивляюсь я, и Пит отрицательно машет головой, печально поджав губы. Так он делает всегда, когда понимает, что забыл о чем-то важном для него в прошлом.

– Что-то крутится в голове, как будто бы я знаю об этой книге, но, что именно, понять не могу.

– Ее начал кто-то из травников по маминой линии много лет назад, а отец внес туда дополнительные растения, которые являются съедобными, чтобы мы никогда не голодали. А потом мы с тобой продолжили книгу и дополнили ее другими растениями, о которых я узнала от Гейла и на Играх.

– Мы с тобой? – удивляется Пит, а теперь уже и я поджимаю губы, услышав в голосе искреннее удивление.

– Да. Ты рисовал, а я записывала все, что знаю.

Он кивает и ненадолго задумывается.

– Когда это было?

– Еще до того, как объявили о Квартальной бойне. Я подвернула ногу и не могла ходить, а ты приносил мне каждый день выпечку и оставался, чтобы сделать зарисовки. Еще мы смотрели телевизор по вечерам, но это раздражало всех, кроме меня.

Пит снова задумчиво кивает, протирая несчастную тарелку в сотый раз, и плотно уходит в себя. Проходит не меньше пары минут, прежде чем он отвечает.

– Звучит как-то слишком нормально для нас.

Усмехаюсь, припоминая, что тогда он тоже сказал нечто подобное однажды.

– Сложно поверить, да? Я покажу тебе книгу, ты должен вспомнить свои рисунки.

Он, наконец-то, оставляет тарелку в покое, вытирает руки и поворачивается ко мне лицом. Его глаза выражают нечто такое, что очень трудно понять, но на душе становится тяжело и больно настолько, что хочется обхватить себя руками.

– Я тебе верю, – спокойной говорит он, и по телу почему-то бегут мурашки. – К тому же я вряд ли вспомню.

Несмотря на это, после ухода Пита я все равно отправляюсь на поиски книги. Как и многие другие вещи, причиняющие неприятные воспоминания, она спрятана в подвале много месяцев назад. Все имущество, которое было у нас в Тринадцатом, прислали мне спустя неделю после возвращения домой на поезде. Мать отказалась забирать хоть что-либо, напоминающее о прошлой жизни, с собой в Четвертый, а у меня просто не хватило бы духу отказаться. Тем не менее, в подвал с того дня я больше не спускалась. И я даже толком не знаю, что именно было доставлено и сложено здесь в больших коробках, потому что этим занимались Хеймитч с Сэй, пока я калачиком лежала в углу своей комнаты и мечтала уснуть и не проснуться.

Это помещение напоминает маленький склад провизии, потому что на всех полках стоят бесконечные баночки и консервы, которые, видимо, запасла для меня Сэй. Делаю для себя мысленную заметку поругать ее за это, потому что совершенно неразумно хранить столько еды в доме для одного человека, когда весь дистрикт многие месяцы жил, плотно затянув пояса.

Провожу рукой по коробкам и с радостью отмечаю, что каждая из них подписана. На самой огромной стоит пометка «Одежда. Тур», и я приоткрываю крышку, заглядывая внутрь. Видимо, еще до моего возвращения или сразу после, пока я еще ничего не понимала, в подвал также были спущены вещи, которые каким-либо образом могут меня напугать или расстроить, потому что эта коробка забита до краев моими нарядами от Цинны. Наугад вытаскиваю бежевый свитер крупной вязки и прижимаю его к щеке, наслаждаясь мягкостью шерсти. Да, смерть стилиста, подарившего мне имя и образ, стала когда-то для меня настоящей трагедией, но сейчас кажется, будто случилось это в какой-то другой жизни или целую тысячу лет назад. Мысли об этом не похожи на острый клинок в сердце, они скорее лишь воспалившиеся царапины, которые я заклеиваю пластырем, закрывая коробку.

Дальше в ряд стоят несколько некрупных коробов с надписями «Альбомы и фото», «Из комнаты Примроуз», «Из комнаты Mrs Эвердин» и последняя большая коробка «Жилой отсек Е», к которой я и направляюсь, стараясь даже не смотреть на предыдущие. Книга растений, как и ожидалось, на месте. Тут же я нахожу выводную трубку с последней Арены, парашют и свадебное фото родителей, а на самом дне лежит маленький золотой медальон – подарок Пита. К сожалению, еще один подарок – жемчужина, был безвозвратно утерян в те дни, когда в капитолийской больнице с меня вместе с обгорелой кожей снимали куски одежды. В одном из этих расплавленных кусков, бывшим изначально маленьким карманом, и находилась жемчужина.

Кручу в руках изящное украшение, но не решаюсь открыть, так как фото внутри, которые когда-то должны были напомнить, ради чего стоит жить, сейчас причинят бесконечную боль и наверняка подарят моим сегодняшним ночным кошмарам особую жестокость. Но и оставить кулон в коробке рука не поднимается, так что я просто засовываю его в карман и направляюсь к лестнице с книгой подмышкой.

Найти нужные травы совсем несложно, и я переписываю название, дозировку и способ приготовления в свой блокнот, чтобы позже поделиться с Энни, а потом приступаю к поиску рисунков Пита. Их здесь целая куча, так что я просто делаю закладки на нескольких, которые нравятся мне сильнее всего.

А потом понимаю, что до самого вечера не имею ни малейшего представления, чем заняться, и начинаю слоняться из комнаты в комнату. Принимаю прохладный душ, чтобы хоть немного спастись от жары, и падаю у телевизора, наугад включив первый попавшийся канал. В передаче рассказывают о передовой медицинской технике, которой планируют снабдить больницы в каждом дистрикте, и от монотонного голоса ведущего я очень быстро засыпаю. Проснувшись уже вечером, долго разминаю конечности и шею, затекшие от неудобного дивана, пока не перестаю чувствовать себя деревянной.

До ужина еще полно времени, и поскольку готовить его я не планирую, то снова встает вопрос, чем можно заняться. На улице слишком жарко, чтобы дойти хотя бы до Хеймитча, так что я решаю отправиться в гости к Питу и показать ему рисунки, но вовремя останавливаюсь, задумавшись над тем, что стоит все-таки уважительно относиться к его просьбам, особенно, когда обратное неминуемо приводит к ссорам.

Спустя еще несколько кругов по дому я все же решаю, что, если приглашу Пита к себе, и он согласится, то это не должно вызвать никаких скандалов, так что иду к телефону и уже по памяти набираю номер. В этот раз гудки не кажутся такими долгими, да и трубку он поднимает почти сразу.