Текст книги "Ненормальный практик 11 (СИ)"

Автор книги: Извращённый отшельник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Мелкий ровный дождик всё ещё поливал черепицу китайских домиков квартала Юнхэгун. На одном из таких домиков лежала куноити отряда Ночных Орхидей. Если человек не очень умел и невнимателен, глядя на эти крыши с улицы, увидел бы только то, что должен был видеть – кошку на углу, голубей под карнизом, на коих та охотилась, и больше ничего интересного. Если же человек был умел, то всё равно б ничего не увидел. Такой вот абсолютный парадокс. В третьем доме слева от храма, на крыше у восточного ската, меж двумя кривыми черепичными гребнями, лежала Юкка. Неподвижно, дыша размеренно, не издавая ни звука. Если бы внимательный практик случайно поднял голову, увидел бы темноватое пятнышко на скате крыши, размером с большую соломенную шляпу, и решил бы, что это – кучка жухлого мха, что нарастает после дождей на старых пекинских черепицах. Так и было задумано. Юкка под мокрым буро-зелёным шёлковым плащом, окрашенным под мох и грязь, ещё пропитанным особым составом, что не пропускает воду внутрь, а запах наружу, была как кучка жухлого мха.

Её работа состояла в том, чтобы шесть часов подряд смотреть в маленькую дырочку между черепицами на дверь съёмного дома Сяо Мин-Гуя, а также на угловое окно лавки тётушки Шу, на кусок переулка между ними и на боковой, ведущий к улице Лотосов.

Шесть часов без движения, воды и еды. Ничего сложного. Она даже умудрялась делать маленькие пометки в своей записной книжке, которую держала под левым локтем под плащом, с самописным карандашом, и двигала им так тихо, что даже сама не слышала. За сегодняшнее утро было записано следующее: Семь восемнадцать – выход цели из дома, шляпа, плащ, направление к лавке Шу. Семь сорок один – возврат цели, в руках свёрток с рисом, тофу и перцем, стандартный набор, без отклонений. С семи сорока одной до сих пор – цель в доме, движений не зафиксировано, окно закрыто, дверь закрыта.

Цель, естественно, был Сяо Мин-Гуй. Юкка его так называла в своих записях – цель, без имени и характеристик, как было принято. В записях наблюдателя – только цифры, время и движение.

Внизу, вдоль карниза послышался лёгкий звук, будто на крышу села очень маленькая птица. Юкка не повернула головы.

– Я тут, – выдохнула Мэй у самого её уха.

Мэй умела появляться рядом, не трогая ни одной черепицы, и очень гордилась своим навыком бесшумной поступи.

– Доложи, – так же тихо отозвалась Юкка.

– Цель не делала ничего необычного. Вышла из дома. Шла обычным шагом, средняя скорость, обычная походка пожилого. Дошёл до лавки тётушки Шу. Купил рис, тофу, перец – как и все предыдущие дни. Перебросился с Шу несколькими фразами. По губам не разобрала, угол неудобный, но интонация спокойная, ничего из ряда вон. Тётушка Шу ему улыбается.

– Между ними что-то есть?

– На этот счёт у меня есть гипотеза, но она не относится к заданию, поэтому опускаю.

Юкка улыбнулась под маской. В молодости Мэй бы выпалила «они влюблены!», а сейчас – «гипотеза, не относится к заданию». Как же быстро летит время. А ведь она для Мэй была своего рода старшим командиром, а теперь обе архимагистры.

– Продолжай.

– Далее цель вышла из лавки и направилась обратно к дому. Я вышла навстречу, как было приказано – короткий контакт, проверить реакцию. Поздоровалась. Цель кивнула, поздоровалась в ответ, прошла мимо. Никакой задержки взгляда, никакого изменения походки, никакого признака настороженности. Цель приняла меня за соседку.

– Точно приняла?

– Точно. Я смотрела в спину, пока шла дальше – он не оборачивался ни разу. Ни одного движения шеи. Если бы что-то заметил, чисто рефлекторно был бы хоть один взгляд через плечо. Не было.

Юкка кивнула. Ожидаемо. Мэй прошла стандартный тест на близкое присутствие – поздоровалась, пересеклась, ушла. Раз Богомол не среагировал, значит не заметил, иначе уже дал бы хоть какую-то реакцию, или вообще съехал, но он всё ещё здесь.

– После цель вошла в дом, закрыла за собой дверь. С тех пор не выходил. Из дома никаких звуков, никаких эфирных всплесков, всё стандартно.

– Отлично. Продолжай наблюдение со своей стороны до пятнадцати ноль-ноль, потом тебя сменит Шизука. Сегодня хорошо отработала, Мэй.

– Спасибо, Юкка-сан.

И Мэй беззвучно сползла с крыши, уйдя на свою точку.

Юкка осталась одна. Достала из кармана маленький листок рисовой бумаги, после чего аккуратно, очень мелким почерком, написала:

«Утренний выход без отклонений. Тест на близкое присутствие пройден отрицательно – цель не реагирует. Эфирный фон в норме. Объект явно расслаблен и теряет навыки. Рекомендую продолжить наблюдение, переход к фазе сближения через одну неделю».

Подписи никакой. Имени тоже. Таковы правила.

Свернула листок в крошечную трубочку, спрятала в полое перо и положила обратно в карман. Через два часа придёт Норико, заберёт его и к вечеру отчёт будет у наставницы. Всё как обычно. Юкка снова положила голову на руку и стала смотреть в маленькую щель на противоположный дом, в которым жил китайский архимагистр.

* * *

В двух кварталах, на углу улиц Слив и Старого Колокола, стоял лоток, принадлежавший старому Лу Бо. Лу Бо было семьдесят, торговал фруктами уже сорок шесть из них. Грушами сорта «нэшу», маленькими красными сливами, персиками из Шэньси и подсушенной хурмой на нитке, по двадцать штук в связке. Клиентура у Лу Бо была обширная – да и все знали, что у Лу Бо груши лучше, чем у молодого Чжана с улицы Лотосов. Молодой Чжан гнал товар дешёвый, а Лу Бо за качеством следил, а потому был любим.

Также старик Лу Бо уже сорок один год получал от секты Чёрного Когтя шесть лян серебра в месяц за то, что помнил, кто проходит мимо его лотка и по сколько раз. Об этом знали всего трое – сам Лу Бо, человек, который ему платил, и человек, который платил тому человеку. О том, что старый Лу Бо, помимо Чёрного Когтя, в последние шестнадцать лет получает ещё четыре ляна в месяц от частного лица, не имеющего никакого отношения к Чёрному Когтю, Лу Бо не рассказывал вообще никому, даже жене. Это было его маленькое личное дело. Старость – она такая, хочется иметь маленькую заначку.

Сегодня, в час дня, к лотку Лу Бо подошёл человек.

Серая рубаха простого кроя, коричневые штаны, мягкие туфли. Самое обычное лицо, выбритое, немного прыщавое с парочкой мелких шрамов, редкие тёмные волосы и бумажный пакет.

– Добрый день, почтенный Лу.

– Добрый, – отозвался старик, не глядя, – чего изволите?

– Грушу. Одну. Самую сладкую, какая сегодня есть.

– Сегодня сладкие – нэшу с северной плантации. По два вэня штука.

– Возьму одну.

Лу Бо выбрал грушу, протянул. Человек взял её, надкусил, прожевал.

– Лу, – произнёс он негромко, между укусами, – мой почтенный покупатель просит передать через вас сводку. По обычному маршруту.

– Слушаю.

– Объект номер семнадцать. Сегодня всё стандартно?

– Стандартно. Вышел утром, дошёл до лавки Шу, купил рис и ушёл. Больше не появлялся. А так, мимо ещё проходил разносчик газет, женщина с младенцем, цирюльник за ножом к мастеру. Никого подозрительного.

– Сколько дней он у вас тут?

– Двенадцатый.

– Двенадцатый день ходит в одну и ту же лавку… – человек хмыкнул, – Скажите, Лу, как старый житель Пекина старому жителю Пекина – это нормальное поведение?

Лу Бо взвесил вопрос в голове. За сорок шесть лет торговли видел всякое – и людей, действительно скрывающихся, и людей, делающих вид, что скрываются, и людей, скрывавших нечто другое под видимостью того, что скрываются. Он умел различать.

– Нет, господин, – ответил он, – если он бы он скрывался как нормальный человек, то менял бы место жительства каждые двое суток и не появлялся у одного и того же продавца более одного раза в неделю, да и не ходил пешком по одним и тем же маршрутам. Этот человек делает всё наоборот. Если он скрывается, то делает это очень глупо.

– Вот именно, Лу. Очень глупо. Мой почтенный покупатель именно так и подумал, когда я ему доложил. Но он мудро выразился – глупая лягушка из колодца думает, что её не найдут на самом солнечном месте. Забавно, правда?

– Да, господин, – согласился Лу Бо, натянув улыбку.

– И мой покупатель тоже так считает. Поэтому он попросил передать вам, Лу, чтобы наблюдение за объектом семнадцать продолжалось в обычном режиме. Фиксируйте, что делает лягушка в своём колодце. Мой покупатель сам решит, когда прийти за ней.

– Будет исполнено, господин.

– И ещё одно, Лу. Если что-то появится странное – отдельный сигнал, сразу же. Понятно?

– Понятно, господин.

– Отлично.

Человек дал Лу Бо два медных вэня за грушу. И протянул ещё один – маленький, серебряный, с щербинкой по краю. Это была плата за «внимательность».

– Доброго дня, Лу, груши отменные.

– Доброго дня, господин, приходите ещё.

Человек ушёл. Лу Бо опустил серебряную монету в потайной кармашек на поясе, поправил груши на лотке, пожал плечами. Странные у людей бывают дела. Сам сорок шесть лет торгует фруктами, и каждый год у него одна и та же мысль: до чего же странно люди ведут свои дела, и до чего же мало им надо для счастья – поймать одну глупую лягушку в одном глупом колодце и порадоваться, что они умнее лягушки. А лягушки-то, между прочим, очень умные. Лу Бо в детстве в деревне ловил их в пруду, и знал – глупую поймать просто, а умную не поймаешь и за три дня, и те, что в колодце сидят, часто как раз умные.

Но кого интересовали личные соображения торговца? Никого. Клиенты платят за фрукты и за информацию, никто из них ни разу не платил за философию.

* * *

Сакамуро Каэдэ находилась в доме японского тайного сообщества Пекина.

Двухэтажная постройка с высоким забором находилась в переулке Тихого Журавля – спокойное место, среднее по достатку, далеко от посольских кварталов и от всех точек, где её, теоретически, могли бы узнать. Хозяйка дома была старой японкой, семья которой живёт тут же три поколения. Вдова, плохо слышала на одно ухо, и не лезла с расспросами, так как знала своё место, однако как хозяйка была гостеприимна и расселила Каэдэ с куноити в основном доме, сама же заняла комнатку на первом этаже с отдельным входом со двора и одним маленьким окном, выходящим в сад. Там, кстати, рос старющий абрикос, под которым, по словам вдовы, был похоронен её любимый кот. Каэдэ на это отреагировала нормально, у неё никогда не было домашних животных, так что, наверное, подобное в порядке вещей.

Сегодня старшая куноити гуляла под дождём. Выпила горячий травяной чай по дороге, заглянула в храм, и вот – вернулась домой, также тихо, как и уходила. Сняла мокрую шляпу, повесила на крюк, затем накидку-дождевик. Поправила бледно-лиловый халат, что носят приезжие дамы с восточных провинций. Под этой легендой она и явилась в Пекин, мол приехала до родственников.

В комнате Каэдэ прям в центре стоял низкий стол, на нём чайник, две пиалы, слева была кухонька с маленькой жаровней с тлеющими угольками, где испещрялся паром крошечный медный котелок с водой. Хозяйка постаралась, поставила вовремя, как куноити и просила.

Каэдэ налила себе кипятка в чайничек, засыпала чайных листьев. Она бы с удовольствием выпила пуэр, но пекинский не любила – здесь его портили специями, а специй она не выносила. Поэтому выбор пал на простой жасминовый, его испортить трудно, даже если постараться.

Под столешницей в закреплённом футляре её ждал отчёт, принесённый ещё час назад. Отчёт принесла Норико, что сидела сейчас в соседней комнатке за деревянной перегородкой и медитировала.

Каэдэ развернула листок и принялась читать. Юкка писала очень аккуратно, только каждая черта чуть-чуть наклонялась вправо, ну это мелочи. Каэдэ, конечно, пыталась её переучить в детстве, потом поняла: ну, наклоняется и наклоняется, не главное, главное – что Юкка пишет правду.

«Двенадцатый день. Цель – стандарт. Утренний выход без отклонений. Тест на близкое присутствие пройден отрицательно – цель не реагирует. Эфирный фон в норме. Объект явно расслаблен и теряет навыки. Рекомендую продолжить наблюдение, переход к фазе сближения через одну неделю».

Каэдэ положила листок на стол, отпила чая.

Ну вот, как всегда, чётко, по делу, без лишних слов. Юкка молодец. Сложив лист в плоский деревянный ящичек, где уже лежали одиннадцать таких же – по одному за каждый день наблюдения, старшая куноити вздохнула. Двенадцатый день. Сколько можно ждать? Это много, очень. Если бы Александр Северов прыгал по своей сети контуров так, как описывала Аки, он давно мог бы заглянуть к Сяо Мин-Гую. Но он до сих пор этого не сделал. Почему?

«Не понимаю, – подумала японка. – Может, у него дела, которые не отпускают? Или, он ждёт момента? Ещё не закончил какую-то свою работу на фронте? Не знаю. Всё это раздражает».

Она налила ещё чай, взяв маленькую пиалу пальцами обеих рук.

«Приди же, мальчик. Я тебя жду уже одиннадцать дней. Это, знаешь ли, невежливо».

Каэдэ невзначай усмехнулась. Ками, какая странная мысль – ждать врага, как гостя. Но, по существу, в её работе и враги, и гости приходили примерно одинаково – без приглашения и в самое неудобное время, так что разница невелика.

Она убрала чёрный локон за ухо. Скользнула взглядом по зеркалу, расположенному на выходе из комнаты. Годы идут. Неумолимо, неукротимо. И пусть она выглядит максимум на сорок по человеческим меркам, на самом деле ей далеко за сто, спасибо пилюлям омоложения вместе с техниками – они держат тело в той форме в которой оно нравилось ей самой. Лицо красивое, породистое, с высокими скулами и узкими сухими губами, по которым легко прочесть раздражение или насмешку, но не нежность. У левой ноздри тянулся маленький шрам, длиной чуть больше сантиметра, наискось – ещё одна память о Корее. Каэдэ не пыталась его убрать, привыкнув к нему как к части себя. Убери такой и сам себе покажешься чужим. Угольные, без выражения, глаза, чуть скошенные книзу, делали её взгляд надменным, высокомерным, недовольным, вот только в Японии такое считалось красотой высшей касты, особая красота женщин, которые не улыбаются на улицах, ведь улыбка – это то, что они приберегают для очень узкого круга. Получить её улыбку – значит завоевать её сердце.

Каэдэ отпила чай и позвала через перегородку:

– Норико.

Та вошла, поклонилась:

– Наставница.

– Передай Юкке: мы не можем продлевать фаза наблюдения ещё на одну неделю. Если за три дня Северов так и не появится – будем менять стратегию. Полмесяца – это слишком тихо для такого человека. Он либо знает что-то, чего мы не знаем, либо занят чем-то, о чём мы не догадываемся. Ждать у моря погоды – не лучшая идея.

– Передам, наставница.

– Иди.

Норико плавно вышла из комнаты.

Каэдэ посмотрела на абрикос за окном, под которым похоронен чужой кот, на капли дождя, что стекали по чёрной ветке и листьям. Спокойная картина. Ей нравилась.

«Я всё ещё жду. Пока что…».

* * *

Юный Александр сидел на низкой табуретке, закинув ногу на ногу, и в третий раз за полчаса допивал чай. Чай был хороший. Сяо Мин-Гуй заварил его правильно, при чём не китайским способом, как это делают повсюду, а каким-то своим способом. Получалась густая, чернильная жидкость, в которой при первом глотке вкуса не было совсем, а при втором вкус бил изнутри башки! Саня такого чая в жизни не пил! Во дед даёт, а! Надо будет научиться готовить такой самому. Любимки оценят. Особенно Корнелия.

Сяо закончил доклад, разъяснил все те мелочи, которые Александр любил, например – Сяо Мин-Гуй заметил, что у мастера по точке ножей в третий день его приезда появился новый инструмент, маленький, серебристый, им мастер не точил ножи, а аккуратно полировал бронзу, при чём начинал это делать, когда Сяо проходил с покупками от тётушки Шу.

Александр слушал, одобрительно кивал. Поставил пиалу. Потёр пальцами переносицу.

– Сяо, – произнёс он устало. – То, что ты рассказал наводит меня на ещё одну мысль. Сейчас я проверю кое-что. Сваргань пока чего-нибудь пожевать.

– Хорошо, господин. – и, поднявшись, китаец подошёл к жаровне, раздумывая, чтобы приготовить для молодого господина, дабы тот остался довольным? Обычно люди возраста Северова любят сладкое. Может сладкую рисовую кашу? Но это как-то слабовато, всё же господин – воин, ему нужно что-то покрепче, мясо бы.

Александр, тем временем, закрыл глаза и ударил по пространству импульсом духовной энергии. Если бы это был эфир, то китайцы назвали бы подобную технику как «расширение чувствующего поля», а японцы – как «открытие восьми ушей», но и то, и другое было бы неточно. Это была совсем иная техника, не существующая в этом мире и работала на ядре. Никаких эфирных вспышек и следов в пространстве, его пульсацию невозможно было считать местным практикам.

Для юного Северова всё было как в чёрно-белом мире. Будто он смотрит на всё со стороны и начинал видеть зажигающиеся эфирные огоньки. Слабые у низкоранговых, более яркие – у практиков помощнее. Он не стал просматривать весь Пекин – иначе слишком много информации и можно наделать ошибок в плане впитываемой информации, а потому сосредоточился только на своём квартале, где сейчас находился, и всех прилегающих по соседству.

Точек было много.

Тысячи людей…

Но всё это фон.

Юноша отсортировал его, так как ему необходимо было ощутить более высокоранговых.

И вот, очень отчётливо ощутился первый огонь, прямо на крыше через дом. Эфирный ранг – архимагистр верхней ступени. Даже отсюда, через стены, Александр чувствовал, как ровно дышит куноити. Лежит, замаскировав ауру. Лучница или метательница, если учесть характерный эфирный отпечаток на правой кисти. Второй огонёк – на параллельной крыше, у другого дома. Тоже архимагистр, но нижней ступени. Дыхание тоже ровное, молодая, по меркам мира практиков конечно, самой небось под полтос.

«Только-только перешагнула в архимагистра. – мысленно ощущал Александр. – Самая младшая из всех…»

Третий огонёк – в помещении на улице Лотосов, в двух кварталах. Архимагистр средней ступени. Четвёртый – с восточной границы радиуса поиска. Архимагистр средней ступени, сидит, не двигается. Стационарная позиция, возможно аналитик. Чуть дальше – пятый.

А потом, отдельно от всех – шестое ПЛАМЯ.

Лордесса.

Полноценная, плотная, аура спрятана под несколькими уровнями маскировки. Расположение – в северо-западном углу его радиуса.

«Женщина. Лордесса высшего класса. Не встречал её ауры раньше.»

Александр тихо усмехнулся, пока Сяо Мин-Гуй гремел кастрюльками.

– Везунчики мы, Сяо. На наш маленький переулок какие-то шишки заглянули. Целая Лордесса. Хорошо живём.

– Г-господин⁈ – удивился китаец. – Лордесса⁈

Радиус схлопнулся, юноша открыл глаза.

Сяо Мин-Гуй перед ним склонился, явно сгорая от любопытства.

– Да, Сяо, Лордесса и пять архимагисторок, – произнёс Северов буднично, – обложили нас по полной, – и указал на окошко, – на крыше через дом – архимагистр нижней ступени, самая молоденькая из всех. На параллельной – постарше, архимагистр верхней ступени. Остальные в непосредственной близости.

Сяо Мин-Гуй медленно склонил голову.

– Господин, я… ничего не заметил. Только утреннюю девушку, и то лишь по шраму на пальцах. Остальных не учуял. Простите, Господин. Я подвёл Вас…

– Ты бы их не раскрыл, даже если бы использовал эфир, – спокойно ответил юноша. – У них куча маскировок и техники подавления ауры на очень высоком уровне. Тебе банально нечем было бы учуять.

– Понял, Господин… но что нам теперь делать? Я – Ваш покорный слуга и выполню любой приказ, но… раз мы окружены, не должны ли уйти? Прямо сейчас. Здесь оставаться опасно…

Юный Северов смотрел на него с улыбкой, долил себе чая.

– Всё так, Сяо, но мы не уйдём.

– … Господин?

– Всё просто, Сяо, ты станешь наживкой. Не для этих архимагисторок и Лордессы – с ними я сам разберусь, нас пасёт ещё кто-то, через того точильщика ножей. Вот для тех людей ты и станешь наживкой.

– Я… я сделаю всё что потребуется от меня, Господин, – склонился Сяо Мин-Гуй, – но… скажу честно, мне страшно… и я боюсь умирать.

– Эх, нравишься ты мне за свою честность, Сяо, – ухмыльнулся юноша, – так что избавляться от тебя не собираюсь, не дрейфь, мы поставим столько ловушек, что скорее весь Пекин взлетит на воздух, прежде чем кто-то сможет до тебя добраться, – и хищно сузил глаза.

Сяо, глядя на этого молодого безумца, сглотнул: «Господин… ты точно ненормальный человек…»

Глава 5

День спустя.

Утро в переулке за храмом Юнхэгун началось как все двенадцать предыдущих. Юкка под маскировкой на крыше дома номер четыре успела уже записать в крошечный блокнот три строчки, две из которых про погоду, а третья – про мастера по точке ножей, что-то ей не понравилось в нём. Нужно передать наставнице.

Дождь кончился к рассвету. Небо хоть и было ещё серое, но уже не плотное, а такое, какое бывает в Пекине в конце мая, когда вот-вот должно выйти солнце. На брусчатке стояли прозрачные лужи. От крыш парило. К обеду тут будет баня, учитывая сколько выпало осадков.

Время семь тридцать четыре. Дверь съёмного домика Сяо Мин-Гуя, наконец, открылась. Старый китаец, как всегда, в шляпе, с пустой полотняной сумкой через плечо. Прикрыв дверь на ключ, он вышел со двора и побрёл по переулку в сторону лавки тётушки Шу.

Юкка совсем немного пошевелила правой ногой – за ночь колено опять занемело, и Юкка в очередной раз мысленно отметила, что в её девяносто два года колено не та часть тела, на которую стоит опираться, проводя шесть часов на крыше, лет двадцать назад она бы и не заметила, а тут… эх, всё-таки наставница права, когда говорит, что после ста надо переходить на штабную работу. До ста ещё восемь лет! Отбросив мысли о пенсии, она сделала знак вниз по карнизу, двумя пальцами, и означало то простое: «приступай, я на позиции – смотрю». Ниже, на углу, где начинался спуск к чердачному окошку соседнего дома, Мэй сделала такое же шевеление двух пальцев: «принято». И беззвучно сошла с крыши.

Юкка же принялась наблюдать. Старик Сяо Мин-Гуй обходил лужи размеренно, шляпа покачивалась, плечи опущены, было в нём что-то домашнее, старческое, отчего у Юкки в тысячный раз за двенадцать дней проскользнула мысль, что этот человек по утрам ходит за рисом, как ходят за рисом дедушки. И что у дедушек обычно есть внуки, семья. А у этого никого, ведь он – архимагистр секты Восьми Лезвий, ему не положено. Грустно это всё. Хотя, она сама-то? Ни семьи, ни детей.

Мэй вышла из бокового переулка, выждав нужное время, так, чтобы пересечься с Сяо, идущим к лавке тётушки Шу, и чтобы выглядело это естественно и нельзя было бы предположить, что встреча спланирована. Она шла с одним свёртком, в этот раз без зонтика, в серой накидке, под той простецкое домашнее платье из синей хлопчатобумажной ткани, скромного покроя, от чего её можно было принять за служанку из не очень богатого дома или за молодую вдову одного из погибших практиков. Второе по статусу даже точнее. Мэй на вид было около двадцати пяти лет, двадцати семи, и образ молодой вдовы для неё подходил куда лучше образа служанки: служанки были моложе и проще лицом, а у Мэй внешность была слишком утончённая, круглые кукольные глаза, что редкость для азиаток, аккуратный острый носик, немного торчащие но симпатичные уши и чёрные волосы, подстриженные до плеч, практически в каре. На такую чем дольше смотришь, тем больше любуешься. Но, при этом, в её глазах, во взгляде, таилась глубина. О, о ней нельзя было сказать, что простушка, совсем-совсем, но именно такой ей приходилось прикидываться, отыгрывая свою роль в Пекине.

Юкка следила за обеими фигурами одновременно. Сяо Мин-Гуй шёл со стороны арендованного дома, Мэй со своей, и вскоре они должны поравняться у лужи, что занимала половину ширины переулка и которую и тот, и другая собирались обходить с одной и той же стороны.

Им оставалось всего-ничего.

Юкка получила приказ от наставницы – ускорить процесс, так что сегодня Мэй должна не только повторить вчерашний приём, поздоровавшись, но и завести беседу со стариком Сяо.

Сяо Мин-Гуй добрался до лужи раньше Мэй, начал аккуратно огибать её, через десяток шагов его уже было не окликнуть, иначе бы это выглядело странно для «случайной встречи и уж тем более разговора». Мэй только-только подходила к луже с противоположной стороны, что как раз-таки было по плану.

Как тут…

В переулок совсем с другой стороны влетел молодой человек. Влетел он стремительно, выскочив из-за угла и не успев притормозить, как какой-то мелкий дурачок, и теперь нёсся по инерции вперёд, скользя по мокрой брусчатке на подошвах тапков.

– А-А-А-А! БЕ-РЕ-ГИ-СЬ!!!

Тапки на нём были ужасные – самые простые из всех, что можно было купить на рынке, хотя такие даже поискать надо, тряпичные, с верёвочной подошвой, будто вот-вот развалятся! Сам одет в простейший чёрный халат пекинского кроя без изысков, чёрный хвост собранных волос, а под носом тонкие чёрные усы, какие отращивают молодые пекинцы, желающие выглядеть старше своих лет. На груди халата телепался деревянный значок в виде жёлтого поля с чёрным кругом – курьерский знак купеческой гильдии. За спиной свёрнутый пергамент, перевязанный красной тесьмой. И он нёсся прямо на Мэй.

Сяо Мин-Гуй в этот момент уже прошёл мимо замершей куноити, как ни в чём ни бывало и будто даже не слышал визга мальчишки, а может решил, что его это вообще не касается. В принципе, в его положении подобный выбор был логически оправдан – не вступать лишний раз в контакт с незнакомцами.

До столкновения молодого человека и Мэй было всего каких-то пара шагов. Юнец пытался затормозить. Откинулся назад всем корпусом, развёл руки, опять что-то крикнул, вроде ой-ёй-ёй! Левый тапок продолжал скользить, правая нога подвернулась, и он оторвался от земли, и полетел головой вперёд.

Мэй, глядя на летящее на неё тело, инстинктивно начала уворачиваться как ниндзя – смещаться вбок с разворотом плеча, как уворачиваются от удара меча. Длилось это крупицу секунды. И в эту крупицу Мэй успела сама себя остановить – ну не может обычная молодая пекинка увернуться от падающего на неё прохожего, и насильно остановила уклонение, выдавив:

– Ой.

И в этот же миг, когда принимала решение уворачиваться или нет, в эфирных каналах прошла короткая автоматическая проверка ауры падающего тела. Подобное у куноити её ранга срабатывало само, без участия сознания, как у людей рука отдёргивается от горячего. И проверка дала результат.

Неофит.

Просто слабак. Самый низший практик из всех ступеней. Эфирный канал этого паренька едва-едва пробуждён, потенциал минимальный, ничего опасного. Возможно, у него только-только в семнадцать-восемнадцать лет в первый раз в жизни нащупался слабый эфирный отклик и быть может он даже сам ещё не догадывается, что у него вообще есть способности.

И Мэй, получив результат, моментально расслабилась, не только телом, но и внутренне – не опасен, это главное. Она закрыла глаза, как будто от испуга, а юноша ударил её плечом в падении, низко, прям у колен. Мэй шлёпнулась на попу, затем и на спину у края лужи. Голова мальчишки в скольжении нырнула ей под подол домашнего синего платья.

Шлёп.

Хр-р – покатился пергамент по луже.

Дзынь – звякнули два медных вэня на брусчатке, что молодой человек зажимал в кулаке.

А из подола платья прозвучало сдавленное, удивлённое:

– Мхм?

И – тишина.

Мэй лежала на спине, худенькие ноги разведены – не широко, но достаточно, чтобы между бёдрами поместилась голова того самого юноши. Эта голова и поместилась. Подол платья накрывал его, как маленький шатёр, из-под которого торчали ноги в верёвочных тапках. Сам он упирался носом и губами КУДА-ТО ОЧЕНЬ КОНКРЕТНО – прям в льняные трусы, где проходит шов.

Мэй пискнула.

Совершенно непрофессионально! Затем ещё раз, ведь мальчишка попытался поднять голову и не смог – что-то его держало, видимо, та же ткань подола, и от этой попытки между её ног прошло действо, которого её тело ни разу в жизни ещё не ощущало. Щёки у японки тут же вспыхнули.

Юкка ВСЁ это видела. У неё самой щёки стали бордовыми. ЧТО ПРОИСХОДИТ⁈ Надо продолжать наблюдение! Что бы точно понимать, что произошло!

Юноша, лёжа между ног Мэй, дёрнулся – ещё раз, ещё. Ткань зацепилась за пуговицу у воротника, и снять её через голову обратно у него не получалось. Он попробовал как таракан отползти назад, упёршись ладонями в брусчатку, но ладони соскользнули и он снова плюхнулся лицом в то самое местечко. Из-под подола раздался придушенный, очень виноватый голос:

– Пфостите. Пфостите. Пфостите. Я чичас. Я только… как-то… оно зацепилось… госпожа, пфостите, я не фпециально, я даже не вижу, куда я… пфостите!

Каждое «простите» Мэй ощущала ОЧЕНЬ хорошо. При каждом его «простите» двигались его губы, а были они там, где не должны быть губы постороннего мужчины никогда в её жизни!

– Не двигайтесь! – закусив, нижнюю губу, пискнула Мэй испуганно, – пожалуйста. Не двигайтесь! Сейчас я… сейчас я сама!

– Форошо, Форошо, не двигаюсь.

– Совсем не двигайтесь!

– Фовсем-фовсем.

– И не говорите! Прошу! Перестаньте… ах…

Тишина.

Мэй очень осторожно, всё ещё лёжа с раздвинутыми ногами, нащупала край подола. Подняла. И показался виновник! Красный как варёный рак, с одним отклеенным усом, прилипшим к щеке. Глаза зажмурены – крепко-крепко, изо всех сил, как у юнца, который только что СЛУЧАЙНО увидел та-а-ако-о-о-ое, чего видеть не имел никакого права! Ну и теперь надеется, что если зажмуриться сильно-сильно, то можно будет честно сказать «я ничего не видел».

Мэй, держа подол, смотрела на него – всего такого смущённого и через пересохшее горло напряжённо произнесла:

– Двигайтесь назад. Медленно. И не открывайте глаза.

– Не открываю, госпожа, не открываю.

Он отполз на четвереньках. Сел на брусчатку на зад. Глаза по-прежнему зажмурены. Висящий ус качнулся.

– Можно открывать?

– Можно.

Он открыл глаза и увидел Мэй, сидящую напротив него на брусчатке, со сбившейся набок накидкой, с прилипшими к щекам прядями волос, в синем платье, заляпанном с краю лужей. Подол она уже расправила. Но щёки… щёки пылали так, что у деда Лу Бо ОТРОДЯСЬ НЕ БЫЛО ПОДОБНЫХ КРАСНЫХ ПОМИДОР.

– О-о-о, госпожа, – произнёс малец жалобно, – не знаю, как я буду жить с этим… как приду домой, посмотрю на матушку и скажу «здравствуй, матушка, я сегодня упал под платье приличной женщине». Матушка меня выгонит. Выгонит! Скажет: «не сын ты мне!»! И будет права. Что ж теперь делать-то⁈ Госпожа, что мне и Вам говорить⁈ Утопите меня в этой луже! – и ударил лбом о брусчатку, поклонившись. – Молю, госпожа! Я заслужил смерти!

Мэй неотрывно смотрела на него:

«Мальчишка. Весь красный от стыда, тоже намок – вон рукав влажный после лужи. Ещё и ус отклеился. Ками, что за дурачок? Ещё и на мою голову… такой растерянный, бедняжка-неофит надо же, – думала она с лёгким превосходством, что бывает у взрослой женщины, когда та смотрит на восемнадцатилетнего мальчика. – Похоже ему сейчас стыдно больше, чем мне…»