Текст книги "Пуанты и шипы (СИ)"

Автор книги: Diana Luras

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 25. Лиза

Проснулись мы сегодня рано, сборы на интервью были волнительными, в моей жизни такое мероприятие было впервые. В голове крутились нервные мысли, не давая вспомнить, что и как я должна отвечать. Для интервью я выбрала темные брюки, свободную рубашку и заметила, что почти все вещи стали на меня немного большими. Другая девушка на моем месте обрадовалась бы такому, но в моем случае на резкое снижение веса повлиял стресс, что не было хорошим примером.

Студия, в которой должно было состояться интервью, была ярко освещена, везде расставлены камеры, по центру на небольшой возвышенности находились два дивана, стоящие напротив друг друга под небольшим углом.

Я сидела рядом с Ольгой на глубоком диване, стараясь дышать ровно. Сердце билось где-то в горле, все было как будто в замедленной сьемке: настраивались камеры, микрофоны, ведущие о чем-то переговаривались и посматривали на часы. Глазами я нашла родителей и Софию, которые стояли недалеко, наблюдая за процессом. Наконец, напротив нас села журналистка одного из самых крупных и уважаемых театральных порталов, Анастасия Орликова. Та самая, чьи рецензии могли вознести или уничтожить постановку. Она смотрела на нас внимательно, без подобострастия, но и без цинизма.

Я взяла себя в руки, и постаралась дышать ровнее, выпрямила еще больше спину, и улыбнулась.

– Готова? – тихо спросила Ольга, не глядя на меня.

Я кивнула, сжимая кулаки.

Анастасия дала знак, и красная лампочка на камере зажглась. Она приступила к вопросам.

– Добрый день, сегодня у нас в студии находятся балетмейстер – Ольга Белова, и ее ученица – Елизавета Светлова. Спасибо, что согласились на разговор в такой непростой момент. В сети бушует скандал, суть которого сводится к тому, что академия балета, где вы, Ольга, работаете – это бизнес-проект, где все решают деньги, а не талант. Что вы можете на это сказать?

Ольга выпрямилась. Ее голос, тихий и ровный, тем не менее, заполнил все пространство студии.

– Я могу сказать, что это – ложь. Грязная, циничная и намеренно сконструированная, чтобы навредить. Балет – это не бизнес – это служение. Служение искусству, которое требует бесконечного труда, дисциплины и, да, жертв. Но жертв добровольных. Никто не ломает детей. Мы помогаем им раскрыть их талант и потенциал, закалить характер. Да, бывает трудно, бывает больно, но тот, кто выбирает этот путь, знает, на что идет. Превращать наш труд, наши слезы и наши победы в грязные инсинуации о «покупке партий» – это кощунство.

– Лиза, – журналистка обратилась ко мне, – вас представили как «жертву системы». Девушку, чьи родители платили за партии, а педагог закрывала глаза на травмы, пока вы не сломались. Это правда?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но я посмотрела прямо в объектив камеры, как когда-то смотрела в зал поверх голов зрителей.

– Нет, – мой голос прозвучал четко. – Это неправда. Каждую партию, каждую секунду на сцене я зарабатывала своим трудом. Своим потом, своими слезами, своими бесконечными плие у станка. Мои родители поддерживали меня и академию, как и многие другие родители, но их деньги никогда не покупали мне место в первой линии. Его покупало только вот это, – я показала на свои руки. – И моя травма…– я сделала паузу, – моя травма – это несчастный случай. Горькая, ужасная случайность, за которую никто, кроме меня не в ответе. Ольга Белова и другие педагоги всегда спрашивали о моем самочувствии. Но я, я сама скрывала усталость, потому, что боялась пропустить хоть одну репетицию. Потому что танцевать «Жизель» было моей мечтой, и я была готова на все ради этого.

– И вы все еще верите в балет? После всего, что случилось? – спросила Анастасия, и в ее голосе зазвучало неподдельное участие.

Я посмотрела на Ольгу, и она тихо кивнула.

– Балет – это не то, во что можно верить или не верить, – сказала я. – Это то, чем я дышу. То, что заставляет мое сердце биться. Да, сейчас я не могу танцевать так, как раньше. Но я учусь этому заново. И я вернусь. В любой роли. Потому что мое место – там, где музыка, где запах канифоли, и где бьются такие же безумные сердца, как и мое. И никакие ложные статьи не смогут этого изменить.

Ольга положила свою руку поверх моей сжатой в кулак ладони. Это был простой, но красноречивый жест солидарности.

– Лиза – это пример не «жертвы системы», – твердо сказала она. – Она – пример силы духа, который должен вдохновлять. А тем, кто стоит за клеветой, я хочу сказать одно: вы не просто оскорбили меня и мою ученицу, вы оскорбили искусство. Но искусство, в отличии от грязи – вечно. Мы продолжим нашу работу. И мы будем танцевать и развиваться, несмотря ни на что.

Когда интервью закончилось, и камеры погасли, я с облегчением выдохнула, как после сложнейшего па-де-де. Тело чуть дрожало от напряжения.

Журналистка подошла к нам.

– Спасибо вам. Это было очень искренне, и очень сильно, люди любят эмоции, и они увидят правду. До свидания.

Мы вышли из студии. На улице уже темнело. Мама, папа и София уже ждали нас у машины. На лице мамы блестели слезы, но она улыбалась.

Опровержение было запущено. Оно не могло стереть грязь из умов всех людей, но оно посеяло семя сомнения. Оно показало нашу сторону истории. Историю не о деньгах, а о труде, преданности и силе.

– Ты была просто космос, – Софа порывисто обняла меня, – Ольга, вы тоже ничего, – подмигнула она тренерше.

– Все прошло просто замечательно, – деловито заметил папа, – вы хорошо постарались, думаю, теперь все наладиться. Ольга, спасибо, что согласились.

– Нам всем спасибо, Лиза, не переживай, прорвемся.

Мои глаза заблестели от слез, но это были слезы облегчения.

Лекс хотел затолкать меня в грязь. Но вместо этого он снова заставил меня подняться и заявить о себе громче, чем когда-либо. Он хотел отнять мой голос, но я заставила весь наш мир услышать его.

Я была в балете на своем месте в прошлом, буду сейчас, и в будущем, и никому меня с этого места не сдвинуть.

Глава 26. Лекс

Я смотрел интервью, откинувшись на спинку дивана. На экране большого телевизора они сидели рядом – Белова и она. Принцесса. Лиза.

Сначала я смотрел с насмешкой. Ждал, когда они начнут оправдываться, запинаться, выглядеть жалко. Ждал, когда ее голос дрогнет, а глаза наполняться слезами.

Но ничего из этого не произошло.

Эта Ольга Белова говорила не как оправдывающаяся, а как обвиняющая. Ее слова «кощунство» и «служение» висели в воздухе моей гостиной, словно вызов. А когда она сказала, что искусство, в отличии от грязи – вечно, по моей спине пробежала странная дрожь. Не страха. Чего-то другого.

А потом начала говорить она.

«Каждую партию…я зарабатывала своим трудом. Своим потом, своими слезами…»

Она смотрела прямо в камеру. Ее глаза были сухими и ясными. В них не было ни капли той истеричной жертвы, которую я видел в университетском холле. В них была…правда. Та самая, против которой бессильны все мои деньги и все мои манипуляции.

«Моя травма – это несчастный случай…за который никто, кроме меня самой не в ответе».

Я оторопело смотрел на экран. Она взяла вину на себя? Добровольно? Чтобы защитить других? Кто так делает?

И этот ее финальный монолог. Про то, что балет – это то, чем она дышит. Про «безумные сердца». Про то, что она вернется.

Она не просто давала опровержение, она провозглашала манифест. И это было чертовски…сильно.

Когда Ольга положила руку на ее сжатый кулак, что-то во мне сжалось. Это был не жест жалости, а уважения. Признания равной. Ее тренер, женщина – легенда, публично показала, что видит в ней не жертву, а бойца.

Интервью закончилось. В студии воцарилась тишина, и такая же тишина повисла в моей голове. Гулкий, оглушительный звон.

Я выключил телевизор. Пустой экран отражал мое искаженное лицо. Я ждал чувства злости, ярости, желания придумать новый, еще более изощренный удар, но вместо этого внутри была лишь тяжелая, давящая пустота.

Она выиграла. Не просто выиграла этот раунд. Она перевернула все с ног на голову. Мало того, паблики, в которых публиковалась статься все удалили, они все-таки подали в суд, и он был на их стороне. Моя грязь не прилипла к ней. Она использовала ее как трамплин, чтобы подняться выше и сказать то, что, черт возьми, заставило меня усомниться.

«Искусство, в отличии от грязи – вечно».

Что останется от меня? От моих денег, машин, моих побед в бассейне? Пыль. Воспоминания о том, какой я был засранец.

А от нее? От ее «Жизели», которую она, черт побери, все равно однажды станцует, я это теперь понял. Останутся аплодисменты. Останется что-то, что люди будут помнить.

Я встал и подошел к барной стойке. Но рука не потянулась к виски. Я просто стоял, опершись о стойку, и смотрел в темное окно.

Она была сильнее. Не физически. Не социально. А как-то иначе. На том уровне, до которого я никогда не пытался и, кажется, не смог бы дотянуться, даже если б захотел.

И этот взгляд ее с экрана. Он преследовал меня. В нем не было ненависти. Была какая-то странная…печаль. И уверенность. Уверенность в том, что она на своей стороне баррикады. На стороне света, а я …

Я остался по ту сторону, за такое короткое время, в грязи, которую сам и создал.

Я громко выругался и все же налил себе виски. Но вкус был отвратительным. Как зола.

Она не просто дала опровержение, она показала мне меня самого, и это зрелище оказалось самым ужасающим из всех, что я когда-либо видел.

Глава 27. Лиза

Настал новый день, и я снова начала посещать пары. Сегодня даже погода была на моей стороне, солнечные лучи пробивались сквозь окно и грели своим светом. Все трудности были позади, ну, почти все. Оставалось прояснить некоторые моменты с Лексом, если он смотрел интервью, то должен был понять, что проиграл. Я надеялась, что он наконец-то оставит меня в покое.

Я увидела его первая. Он стоял у огромного окна в коридоре, и смотрел в пустоту. Рядом с ним на удивление не было его прихвостней. Это было мне на руку. Еще издалека я заметила, что его осанка, обычно высокомерная, сегодня была какой-то поникшей. Плечи опущены, руки глубоко в карманах, он выглядел…потерянным.

Мы не виделись с того дня в холле. С того дня, как грязь достигла своего пика и начала понемногу оседать, развеиваемая нашими совместными усилиями с родителями и Ольгой Беловой. Но я не испытывала при этом сильного триумфа, лишь странную, щемящую усталость.

Лекс, почувствовав мой взгляд, медленно повернулся. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, были пусты. Я замерла, на секунду вглядываясь в притихшую стихию. Еще с утра я решила, что не буду его игнорировать, возможно, он заслуживал этого, но что-то во мне требовало разговора, пусть это будет диалог на пороховой бочке, но мы поговорим.

Я остановилась в паре метров от него, мы молча смотрели друг на друга. Шум университетской жизни тек мимо, не касаясь нас. Он первым нарушил тишину, голос был тихим и хриплым, в нем не было привычного яда.

– Ну что, принцесса? Ты наверняка довольна своим интервью, твой раунд выигран.

Я ожидала насмешки, оправданий, даже нового выпада, но не этого – констатации факта.

– Давай отойдем, пожалуйста, не хочу здесь, при всех.

На удивление, он не стал спорить, окинул меня тяжелым взглядом и двинулся в самую тень, в конец коридора.

– Я слушаю.

– Лекс, я не хотела побеждать. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое.

Он усмехнулся безрадостным звуком.

– Что ж, думаю, ты добилась своего. Чистыми руками и своим интервью.

В его словах не было злости, была горечь, и в этот момент я увидела его не как монстра, а как мальчишку. Очень несчастного и одинокого.

– Нет, – тихо сказала я. – Мои руки не чисты. Они в шрамах и мозолях, они в той грязи, которую ты на них набросал. Но я их отмою, а ты? – я посмотрела ему прямо в глаза. – Ты ведь, привык к жестокости, правда? Тебе кажется, что это – единственный язык, который понимают.

Он сжал губы.

– Этот язык работает.

– Нет, – снова повторила я. – Он только отталкивает. И в конце концов ты останешься один. Потому что, ты не знаешь, как быть по-другому.

Я сделала шаг вперед. Он не отпрянул, лишь смотрел на меня с немым вопросом.

И вдруг, на долю секунды, мне дико захотелось, чтобы он понял. Не через боль, не через унижение, чтобы он просто почувствовал, как это – когда тебя любят. Не за что-то, а просто так. И как это – любить самому, без расчета и желания причинить боль. Чтобы в его жизни был хоть один лучик того света, что согревал меня все это время.

Но между нашими мирами была слишком глубокая пропасть.

– Меня ждут дома, – сказала я, отводя взгляд. – Меня ждет моя академия, меня ждут люди, которые верят в меня. А тебя? Кто ждет тебя, Алекс? Кто любит тебя не за твои победы, не за страх, который ты внушаешь? А просто так?

Его лицо исказилось, будто от физической боли.

– Заткнись…

– Тебя просто никогда не любили, – произнесла я совсем тихо, без злобы. – И ты не знаешь, как это. Поэтому ты ищешь хоть какие-то чувства в других. Даже если это ненависть. Потому что, это лучше, чем ничего. Мне тебя жаль.

Я повернулась, чтобы уйти. Его голос, сдавленный и хриплый, остановил меня.

– Жаль? Меня? Не смей меня жалеть!

Я обернулась. Он стоял, сжимая кулаки, и тяжело дыша, в его глазах была та самая рана.

– Жалость – это все, что ты у меня заслужил, Лекс, – сказала я спокойно. – Больше у меня для тебя ничего нет.

И я пошла прочь. Я больше не оборачивалась, но чувствовала его взгляд у себя на спине. Уже не тяжелый и угрожающий, а потерянный.

***

Мы сидели с Софией в нашем любимом кафе, напротив университета за столиком у окна. За окном шел приятный, уютный дождь, а в помещении пахло свежей выпечкой и кофе. Я наконец-то могла дышать полной грудью.

– Значит, ты говоришь, то он вел себя как потерянный? – София доедала второе по счету пирожное. Сладкое – ее слабость.

– Да, он выглядел как человек, который потерял карту и компас, и больше не знает, куда идти.

– И ты сказала, что тебе его жаль? – София покачала головой, но в ее глазах читалось одобрение. – Боже, это было для него наверно хуже любого проигрыша в заплыве. Ты его обезоружила, детка.

– Я не хотела его обезоруживать, – честно призналась я, помешивая ложкой теплый чай. – Я просто сказала то, что увидела. И знаешь, это с виду он такой весь из себя, на самом деле он несчастен. И мне от этого даже не по себе как-то, даже после всего, что он сделал. Я бы хотела, чтобы у него все было хорошо.

София вздохнула.

– Понимаю даже немного тебя. Когда уходит злость, после нее остается какая-то пустота. Но знаешь что? – она улыбнулась. – Эта пустота после бури, а буря закончилась. Посмотри вокруг.

Я оглянулась. Студенты за соседними столиками спокойно о чем-то болтали, кто-то учился, кто-то смеялся. Никто не бросал на нас косых, странных взглядов, никто не шептался за спиной. Скандал постепенно утихал. Странные люди существа все-таки.

– Ты права, – я тоже улыбнулась. – Думаю, все закончилось, на этот раз окончательно.

– Конечно! – София ткнула ложкой в мою сторону. – Я если честно восхищаюсь тобой немного. Ты прошла через травму, через сплетни, через его позорные слова и поступки. И ты стала только сильнее. Ты – сила. – Он подняла руку в напрягла бицепс.

– А знаешь, что самое главное? – сказала я, глядя на дождь за окном. – Моя музыка со мной, и когда я полностью восстановлюсь, я станцую на сцене снова, пусть не главную роль, что-то маленькое. Но ведь все начинается с малого.

– А я буду в первом ряду. С самым большим букетом.

– Спасибо тебе, Соф. За все, ты была моим якорем, и если тебе вдруг когда-нибудь понадобиться помощь, я стану твоим.

– Да брось, – она отмахнулась, но было видно, что ей приятно. – Друзья для того и нужны, чтобы не только дружить, но и помогать. А теперь давай думать, что будем делать, когда ты снимешь этот дурацкий ортез, и станцуешь свое первое выступление. Я закачу такую вечеринку, что тебе и не снилась.

Мы еще долго сидели, строя планы на будущее. На учебу, на отдых, на обычную счастливую жизнь, которую я, наконец, могла вернуть.

В тот момент я еще даже не догадывалась, что моя жизнь снова окажется во власти Лекса.

Глава 28. Лекс

Несколько дней спустя

Я нырнул с тумбы, и вода в бассейне оказалась ледяной даже для меня. Мое тело, мои мышцы никак не могли согреться. Мои гребки рассекали воду, как острый нож масло, но он не мог рассечь мои мысли и отогнать одну из них, которая крутилась в моей голове уже несколько дней. «Мне тебя жаль» – в ушах стоял ее голос.

Я задержал дыхание и нырнул, пытаясь утопить эти слова в хлорированной воде бассейна. Но это было бесполезно. Они постоянно всплывали на поверхность.

После тренировки я вылез из бассейна, тяжело дыша. Тренер стояла с секундомером в руках, и что-то неразборчивое бурчал себе под нос. Затем подошел ко мне, и скрестил на груди руки.

– Опять филонишь, не в своем темпе плывешь. Рука опускалась, ноги работаю неправильно. Голова где, Волков? На дне оставил?

Я лишь мотнул головой, и начал вытирать лицо полотенцем. «Где голова» – хороший вопрос. Она осталась там, в университете, в том дне, когда Лиза стояла напротив меня и жалела. А я, как дурак стоял и слушал ее. Фак.

В раздевалке пахло потом, и мужскими дезодорантами. Витя, как всегда трещал о какой-то новой тусовке, о девчонках, а затем вдруг заговорил за Лизу.

– …. и она такая типо «Лекс, это ты придумал те статьи?». А он ей: «Какие еще статьи?». Лекс в бассейне голову тренирует, а не тратит ее на всякую грязь, ха-ха.

Он ждал моей реакции, хищного смешка, кивка, но я молча застегивал сумку.

– Лекс? Ты чего? Как будто это не твое дело.

– Отстань, – буркнул я, – устал.

«Устал». Я сам удивился этому слову. Я не устал. Было ощущение, что я вымотался до предела, но это была другая усталость. Физическую, её можно было смыть душем и забыть. А эта… Эта была внутри. Как туман, который застилает всё.

Мы вышли на улицу, вечерело.

– Ладно, – похлопал меня по плечу Витя, – значит, сегодня в клуб не идем?

Я помотал головой.

– Ну хоть в универ то приедешь завтра?

– Куда я денусь от этого, – я попытался усмехнуться, но улыбка получилась какой-то резиновой.

Приеду. Значит, я снова увижу ее. Мысль ударила током – не злорадством, не предвкушением битвы, а чем-то другим. Тревожным? Нет… Ожиданием. Как будто я ждал чего-то.

На следующее утро я к своему удивлению приехал в университет раньше обычного, и, купив в кофейне кофе, сидел в машине, прожигая взглядом прохожих. Мои глаза предательски искали ее. Вот появилась Соня, Артем свалил куда-то с отцом. А ее все нет.

Я ловил себя на этом и злился. Зачем? Чтобы убедиться, что она все еще здесь? Что все еще не сбежала? Моя победа накрывалась медным тазом, а я сидел тут, и ждал, как какой-то щенок. Я допил кофе, и бросил стаканчик под ноги, не заботясь о чистоте салона и обуви.

И вот, наконец, появилась она. Шла не одна, со своей рыжей подругой. Они что-то оживленно обсуждали. Лиза улыбалась, и ее улыбка была не натянутой, а самой искренней, настоящей. Она повернула голову в мою сторону, но ее взгляд проскользил мимо.

Меня будто обожгли кипятком. Это равнодушие было в тысячу раз хуже её гнева в коридоре университета. Тогда она видела во мне угрозу. Теперь – пустое место. То самое, что я сам для себя создал.

Весь день на парах я провёл в каком-то отупении. Преподаватель что-то говорил, я механически записывал, но мысли витали где-то далеко. Я краем глаза видел её на задних рядах. Она сосредоточенно конспектировала, иногда перешептывалась с Софией. Но за все время она ни разу не посмотрела в мою сторону. Ни разу.

– Ну что Лекс? Как наша «хромая»? Дошло до нее, что ей здесь не место? – спросил меня на перерыве Витя.

Я вздрогнул. Слово «хромая» прозвучало особенно громко и гадко. Раньше я бы сам его бросил. А сейчас…

– Забей, – слишком резко сказал я.

Витя удивленно поднял бровь.

– Ты чего Лекс? Слиться решил?

– Я сказал, забей. Никто не сливается, все под контролем.

Наш спор еще продолжался, и я должен был делать вид, что все идет так, как мне нужно. Но на самом деле, я уже несколько дней не предпринимал никаких попыток как-то ее унизить или выкинуть очередную ерунду. Я просто наблюдал.

Внутри всё кипело. Не от злости на неё. От злости на себя. Что со мной происходит? Мои планы были идеальны. Пусть с подлыми методами, но они ломали каждого. Она должна была быть унижена, сломлена, она должна была уйти. А она сидит там, спокойная, и учится. А я тут… Я высматриваю её, как какая-то фанатка. Мне нужно взять себя в руки.

«Соревнования», – словно спасательный круг, пришла мысль. Да, соревнования. Через неделю. Региональный отбор. Отец ждёт результатов. Это то, что я умею. То, где я хозяин. Там не будет никаких Лиз с их жалкими взглядами. Там будет вода, дорожка, и я.

Вечером я приехал на тренировку. Бассейн был почти пуст. Тренер разрешал приходить тренироваться даже после того, как заканчивались занятия по расписанию у остальных. Я подошёл к своей дорожке, сделал разминку. Сосредоточиться. Только на воде. Только на времени. Только на победе.

Я оттолкнулся и поплыл в полную силу. Первые два гребка прошли как в тумане, тело работало на автомате. Но на третьем… В ритме гребков снова застучали её слова. «Кто ждёт тебя, Алекс? Кто любит тебя не за твои победы?»

Я сбился. Вода попала в рот. Я замедлился, откашлялся, и остановился по центру дорожки, хватая ртом воздух. Сердце колотилось не от нагрузки, а от паники. От осознания.

Она была права. Никто. Никто не ждал меня с любовью. Отец ждал результатов. Мать была занята своими делами. Друзья ждали зрелищ. Девчонки – статуса. А просто так… Чтобы кто-то был рад просто тому, что я пришёл… Этого не было.

Я вылез из бассейна и сел на бортик, свесив ноги в воду. Вода капала с волос на лицо, смешиваясь с чем-то подозрительно солёным. Я резко провёл рукой по глазам. Хлорка. Просто хлорка.

Мне нужно было выиграть эти соревнования. Нужно было доказать… Кому? Отцу? Самому себе? Что я ещё что-то могу. Что я не тип, которого может пожалеть хромая балерина. Что я Лекс. Победитель.

Но даже эта мысль теперь казалась пустой и гулкой, как эхо в опустевшем зале. А в тишине, которая наступала после эха, снова звучал её голос. Тихий, без злобы.

«Мне тебя жаль».