Текст книги "Пуанты и шипы (СИ)"

Автор книги: Diana Luras

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 21. Лиза

Утро начиналось как обычно. Солнечный свет заливал мою комнату, пуская по полу солнечных зайчиков, и на дуще было почти спокойно после недавнего разговора с Софией. Она посоветовала выкинуть или сжечь неожиданный подарок Лекса, но что-то меня останавливало, не могла я просто так взять и выкинуть новые пуанты, это было выше моих сил. Даже мои старые и потрепанные всегда выбрасывала мама, потому что, каждая пара была для меня чем-то особенным, напоминанием о моих трудах, усилиях и росте. Поэтому, если бы не моя родительница, наша кладовая была бы забита ими доверху.

Моя рука машинально потянулась к телефону: мой утренний ритуал, просматривать новости, связанные с балетом, кто, где выступает, какие солисты, расписание выступлений и так далее.

Заголовок, написанный огромными буквами привлек мое внимание, и, прочитав его, мой мир рухнул, снова.

«БАЛЕТНЫЙ КОНВЕЙЕР: КАК ЛОМАЮТ ДЕТЕЙ РАДИ СЛАВЫ И ДЕНЕГ. ПЛАТФОРМА ДЛЯ ПУАНТОВ: СКАНДАЛЫ С УЧАСТИЕМ ПРЕПОДАВАТЕЛЯ БЕЛОВОЙ. КУПЛЕННЫЕ ПАРТИИ: ТРАВМЫ, КАК ЦЕНА УСПЕХА».

Сердце замерло, а потом лихорадочно забилось с удвоенной силой. Дрожащими пальцами я открыла первую статью. Текст пестрил грязными намеками, вырванными из контекста цитатами «анонимных источников», размытыми фотографиями людей, похожих на моих родителей, выходящих из кабинета Ольги Викторовны. Но самое ужасное было в центре.

«…Ярким примером системы стал случай юной, подающей большие надежды балерины Лизы С., чьи родители годами спонсировали академию. Педагоги, получая щедрые «пожертвования», закрывали глаза на переутомление и хронические боли ученицы, выжимая из нее все соки ради престижа учебного заведения. Результат не заставил себя ждать – тяжелейшая травма, поставившая крест на пике карьеры юной звезды. Как сообщают наши источники, после того как Л.С. перестала быть «полезным активом», ее фактически выбросили за борт, найдя новую, более платежеспособную «жертву системы»…»

Я не могла дышать, воздух перестал поступать в легкие. Комната поплыла перед глазами. Это была не просто ложь. Это было кощунство. Они превратили мою жизнь, каждую слезу, каждую каплю пота, каждое преодоление боли – в грязную историю о деньгах. Они осквернили все, что у меня было святого, вдобавок втянув в эту грязь самого лучшего тренера – Ольгу.

«…Закрывали глаза на боль…» – я ведь сама скрывала эту слабость, боясь пропустить хоть одну тренировку!

«…Спонсировали академию…» – да, мои родители помогали, как и многие другие, но это НИКОГДА не влияло на мое положение в классе.

«…Выбросили за борт…» – а как же Ольга Белова, которая до сих пор ждет моего возвращения, которая дала мне ключи от зала, и разрешила приходить туда в любое время?

По щекам потекли горячие слезы, но это были не слезы обиды, а слезы ярости, бессильной и всепоглощающей. Руки дрожали так, что я едва удерживала телефон.

Кто?...Кто посмел?...

И тут меня осенило, осознание ворвалось потоком чего-то страшного. Лекс. Это его почерк. Грязный, точный удар в самое больное место. Он не просто хотел опозорить и оклеветать, он хотел отнять у меня последнее прибежище.

Дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стояла мама, бледная как полотно, сжимая в руках планшет.

– Лиза, детка, – ее голос дрожал. – Ты уже увидела? Это.. это какой-то ужас.

Я не могла вымолвить ни слова, лишь смотрела на нее с полными слез глазами. В ее взгляде я видела не только шок и гнев, но и что-то еще, стыд, боль?

– Мама…– прохрипела я. – Ты же знаешь…это неправда.

– Конечно, знаю! – она подошла ко мне и села на кровать рядом, обняв. – Мы уже звоним юристам. Это полная чушь и клевета. Но, детка … Ольга, ей уже звонят родители других учеников в панике и непонимании.

Телефон в моей руке завибрировал. София.

Я смахнула слезы, и взяла трубку.

– Я видела, – выдохнула я, прежде, чем она успела что-то сказать.

– Лиза! Это капец … – в голосе подруги была редкая для нее растерянность. – Эта новость везде. Во всех пабликах. Это, это уже не сплетни в университете. Это на всеобщее внимание.

Я закрыла глаза. «Всеобщее внимание». Моя боль, моя трагедия, вывернутая наизнанку и выставленная напоказ. Лекс решил, что у него есть право распоряжаться моей жизнью.

– Лиза, ты здесь? Дыши. Просто дыши.

– Я не знаю, что делать, – призналась я, мой голос сломался. Вся моя приобретенная недавно уверенность испарилась, оставив после себя ледяной ужас, и чувство полной беззащитности.

– Ничего не делай, сиди дома. И не вздумай лезть в интернет. Мы с тобой, ясно? Мы это переживем.

Я положила трубку, и сидела, прижавшись к маме, слушай, как папа в соседней комнате громко и гневно разговаривал с кем-то по телефону, видимо с адвокатом.

Но все эти действия казались бесполезными. Можно было засудить паблики, заставить написать опровержение. Но можно ли было заставить людей разувериться в уже увиденной лжи, которую они проглотили? Можно ли было стереть из памяти каждого, кто увидел, заголовки?

Лекс добился своего. Он вломился в мой мир с такой силой, с такой жестокостью, против которой у меня не было защиты. Он не просто хотел, чтобы мне было больно. Он хотел уничтожить фундамент, на котором я пыталась построить новую жизнь.

И самое страшное было то, что у него это прекрасно получалось.

Глава 22. Лиза

Два невыносимых дня я провела в стенах своей комнаты, в состоянии, близкому к отчаянию. Я почти ничего не ела, мой организм ослаб, и просто изнывал от желания испариться. Но, как сказала мне психолог на одной из сессий, ты должна дать себе несколько дней на страдания, затем встать и идти дальше. Именно так я и сделала сейчас. Я отключила телефон, и не отвечала никому, даже Софии. В эти два дня мир сузился до четырех стен моей комнаты и бесконечному прокручиванию в голове тех ужасных заголовков с текстом под ними. Но вскоре, гнев начал вытеснять отчаяние, превращая его в нечто твердое и холодное, словно замерзала вода, превращаясь в огромный кусок льда.

На третье утро я проснулась с одним четким решением. Я не могла больше сидеть и ждать пока все как-то само решится. Не могла позволить ему думать, что он победил, что я сломлена, что я буду продолжать плакать и прятаться. Включив телефон, я написала Софии, что приду в университет.

Мама, увидев меня утром, собирающуюся, удивилась, и попыталась меня остановить.

– Лиза, детка, может не стоит. Сейчас не время. Давай разберемся с юристами…

– Нет, мама, – мой голос прозвучал непривычно твердо. – Сейчас именно то самое время. Пожалуйста, не отговаривай меня.

Мама попыталась еще что-то возразить, но я больше не слушала, и вышла из дома с таким чувством, будто шла на смертную казнь, а не на пары. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моей груди.

Университет встретил меня непривычной гробовой тишиной, которая разрывалась на части приглушенными шепотами. На меня смотрели абсолютно все. Не с любопытством, даже не с осуждением, а с каким-то диким, животным интересом. Я стала героиней скандального шоу, и все ждали его продолжения.

Я шла по коридору, не замечая лиц, и глядя прямо перед собой. Мне было нужно лишь одно, найти его. Только его.

И я нашла. В холле, у столовой, как всегда в окружении своей банды. Он стоял, непринужденно оперевшись о стену, с безразличным видом листая что-то в телефоне, и изредка поддакивая друзьям. Возможно, он перечитывал те самые статьи и упивался своей победой.

Я остановилась в паре метров от него. Воздух вокруг нас словно сгустился и вот-вот готов был вспыхнуть, и все разговоры вокруг моментально затихли.

– Волков, – произнесла я специально по фамилии. Голос не дрогнул.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни злости. Он лишь легко, презрительно усмехнулся.

– А, принцесса. Выбралась, наконец, из своего замка? Увидела, что о тебе пишут? Довольно интересное чтиво, не находишь?

– Это ты, – выдохнула я, не обращая внимания на его слова. Каждый слог был отточен, как лезвие. – Это твоих рук дело.

Он притворно-недоуменно приподнял бровь, оглядев свою свиту.

– Я? Что я по-твоему сделал?

– Ты кого-то нанял. Ты придумал эту грязную ложь про академию. Про моих родителей. Про преподавателя. Про меня.

Вокруг воцарилась мертвая тишина. Казалось, никто даже не дышал.

Лекс оттолкнулся от стены и сделал один шаг ко мне. Его лицо было маской холодного безразличия.

– Светлова, у тебя, видимо, паранойя. Ты действительно думаешь, что ты настолько важная персона, чтобы я тратил на тебя свое время и платил кому-то деньги? – он усмехнулся. – Ты просто неудачница, которая не смогла удержаться в балете, и теперь ищешь везде виноватых. Если про твою академию пишут журналисты, значит она сама и виновата, а ты просто стала жертвой обстоятельств.

Я чувствовала, как волна бешенства поднимается от кончиков пальцев. Лекс стоял и лгал. Лгал так спокойно, так уверенно, глядя мне прямо в глаза.

– Ты врешь! – мой голос сорвался, и прокатился эхом по коридору. – Ты сделал это, потому, что я не поддавалась на твои игры. Потому, что ты не смог запугать меня здесь, вот и полез в мое прошлое, чтобы осквернить его! Ты просто трус! Ты бьешь ниже пояса, потому, что по-другому не умеешь.

Его глаза сузились. Маска на мгновение сползла, и я увидела в них вспышку настоящей, неприкрытой злобы. Но он тут же взял себя в руки.

– Очень драматично, – он снова усмехнулся, поворачиваясь к своим друзьям. – Слышите? Я – злой гений, который управляет СМИ. Может, я еще погоду делаю? – Его свита захихикала.

– Ты знаешь, что это все неправда! – выкрикнула я, чувствуя, как начинают подступать слезы, но я изо всех сил сдерживала их. – Ты знаешь, каким трудом все это дается! А ты … ты просто превратил это в грязь …

Он развернулся ко мне, и его лицо снова стало серьезным, почти жалостливым, от чего мне стало еще хуже.

– Послушай, Светлова, – сказал он с притворным участием. – Я понимаю, тебе тяжело. Ты пережила травму, твоя карьера сползла на нет. Но сходить с ума и видеть врага в каждом углу – это не выход. Ты нуждаешься в профессиональной помощи. Может, обратишься к психологу?

Это стало последней каплей. Он не просто отрицал свою вину, он делал из меня сумасшедшую. Унижал мою боль.

Я стояла, сжимая кулаки, и смотрела на него. На этого красивого уверенного в себе парня, который за считанные дни разрушил все, что у меня оставалось. И сейчас, он просто стоял и улыбался.

Он выиграл этот раунд. Публично, на глазах у всех. Он выставил меня истеричкой, которая бросается с обвинениями на пустом месте.

Я больше не могла здесь находится. Я чувствовала, что еще секунда – и я либо расплачусь, либо брошусь на него с кулаками. Второй вариант мне нравился больше.

Сделав усилие, я развернулась, и пошла прочь. Спина была прямой, походка – твердой, как меня учили. Но внутри все было разбито.

Его тихий, насмешливый голос догнал меня:

– Береги ножку, принцесса! И голову тоже.

Хохот, который раздался у меня за спиной, стал последним гвоздем в крышку моего гроба. На выходе из университета, меня догнала София.

– Лиза! – она схватила меня за руку, тяжело дыша. – Фух, еле догнала. Что он сказал тебе? В любом случае, не слушай его, он опустился ниже дна. Твоя правда – это самое важное. Слышишь?

– Соф, я, я сейчас не в настроении. Хочу домой, пожалуйста, давай потом поговорим. Я тебе обязательно напишу.

Я понимала, что София хочет меня поддержать и помочь, но сейчас я была не в том состоянии, чтобы принимать это.

– Хорошо. Только обязательно напиши.

Я кивнула.

Порывистый ветер пробирался под куртку, под кожу, обжигая холодом, но я ничего не чувствовала. Холод был ничем, по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Каждая моя клеточка разрывалась на противоречивые чувства. Я не могла позволить себе сломаться в очередной раз, но стержень внутри меня треснул.

Лекс не просто победил, сейчас он уничтожил меня, и самое противное было то, что все это видели.

Глава 23. Лекс

Мы вломились в наш клуб, как ураган. Я, Витя и парочка других знакомых. В нем был полумрак, основной свет исходил от индивидуальных ламп на столе, подсветки за барной стойкой, и бра на стенах. Здесь пахло пафосом и роскошью: полированные темные деревянные столы, диваны из кожи, мраморная отделка. Почти все столики были заняты, но наш, оставался нетронутым. Вокруг гремела музыка, звенели стаканы, девчонки с соседних столиков бросали на нас заинтересованные и кокетливые взгляды. Идеальная обстановка, чтобы отпраздновать маленькую, но убедительную победу.

– За Лекса! – Витя поднял свой стакан, его лицо от выпитого алкоголя уже раскраснелось.– Который в очередной раз доказал, что нет таких крепостей, которые он не смог бы взять.

– И нет таких балерин, которых он не смог бы сломать. – Добавил кто-то из свиты.

Мы пили. Алкоголь обжигал горло, но сегодня его вкус был особенно сладок. Победа. Чистая, безоговорочная. Я видел ее глаза в том коридоре. Это была не просто злость. Это было ее крушение. Полное и окончательное. Я вломился в ее последний бастион и сровнял его с землей, оставалось только немного подождать до ее решения уйти. Она стояла там, дрожащая и униженная, и все вокруг видели ее истерику и мое спокойное превосходство.

– Она вообще не понимает, с кем связалась, – хмыкнул я. – Думала, что ее высокомерие и ледяной взгляд что-то значат. В реальном мире все решает сила.

– Абсолютно, поддержал Витя. – Ты ее просто в пыль стер. Эти статьи…это же гениально. Ее же собственная жизнь стала оружием против нее самой.

Мы продолжали пить, смеяться, я принимал поздравления, как полководец после выигранной битвы. Все было так, как я любил. Под моим контролем, в моей власти, в моем признании.

Но к третьему раунду что-то пошло не так. Шум в клубе стал казаться слишком громким, противным, смех – натянутым. В голову внезапно полезли странные мысли.

«Ты – трус! Ты бьешь ниже пояса!»

Ее голос звучал в моей голове, сорванный, полный слез и ненависти, он вдруг прорвался сквозь грохот музыки. Я отмахнулся от этого наваждения, как от надоедливой мухи. Выпил еще и еще. Но образ ее лица, искаженного болью, никуда не исчезал. Эти глаза … В них было не только отчаяние. В них была какая-то дьявольская правота.

– Лекс, ты чего приуныл? – хлопнул меня по плечу Витя. – Девок смотреть будем? Вон, пара симпатичных.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Две худенькие блондинки тоже посматривали в нашу сторону. Одна из них приподняла свой бокал в знак приветствия. Я улыбнулся в ответ, но почему-то снова подумал о ней. О ее осанке. О той утонченности, которую не скрыть даже джинсами и обычной футболкой.

– Не, – буркнул я, – как-то не в настроении сейчас.

Я допил свой стакан и поднялся чуть пошатываясь.

– Все, я пошел.

– Что так рано? – удивились ребята.

– Устал, – соврал я.

На улице было холодно. Я сел в машину, но не завел ее сразу, открыл окно и впустил свежий воздух, давая себе немного времени протрезветь. Не первый раз я водил машину в таком состоянии, и мне было плевать, если тормозили, даешь круглую сумму и едешь дальше.

Холод быстро пробрался под одежду, окно плавно поползло вверх. Я просто сидел, и смотрел на свое отражение в темном стекле. И в нем видел ее. Стоящую в коридоре. Такую маленькую, но не сломленную. Да. Я унизил ее, но … не сломал. В ее глазах, скрывающих подступающие слезы, все еще горел тот самый огонь. Тот самый дух, против которого оказались бессильны все мои удары.

Я рванул с места, пытаясь заглушить мысли ревом двигателя. Мне надо было домой. Просто домой. В последнее время я все чаще оставался в своей личной квартире, и подумывал перебраться туда насовсем. Когда я оставался в доме родителей, то мы практически не пересекались, отец лишь изредка заводил со мной диалоги про бизнес и будущее. Больше его ничего не интересовало. И меня это вполне устраивало. Мать в последнее время стала все чаще пропадать, разъезжая по разным странам с мастер-классами по продвижению бизнеса.

Добрался на автопилоте. Войдя в свою пустую, холодную квартиру, я скинул куртку и упал на диван. Голова гудела, в висках стучало. Я закрыл глаза, надеясь на темноту и забвение.

Но они ждали меня там.

Ее глаза. Сначала холодные и безразличные, когда она сказала, что я стал для нее скучным, потом – полные ярости и боли сегодня в универе.

«Ты превратил это в грязь!»

Я встал, прошелся по комнате. Заварил кофе, хотя был пьян и время было за полночь. Но надо было чем-то занять себя, чтобы не думать.

Но это не помогало. Ее образ въелся в мозг, как навязчивая мелодия. Я вспомнил, как она смотрела на сцену в театре. Как горела. Как была жива в тот момент, как никогда. И что я сделал? Я взял и плюнул на этот огонь. Затоптал его грязью.

Я подошел к барной стойке, и следом за выпитым кофе налил виски, уже не для веселья, а чтобы заткнуть внутреннюю тревогу, что сжирала меня. Рука дрожала, наливая жидкость.

«Сильный человек, – с горькой усмешкой подумал я. – Сломал девчонку с больной ногой. Каков герой».

И тут до меня дошла простая, но ужасная мысль. Я проиграл.

Да, я выиграл эту битву. Унизил ее публично, на всеобщее обозрение, осквернил ее святыню. Но в этой войне, которую сам же и начал, я проиграл. Потому, что она, даже униженная и опозоренная, оставалась собой. А я, я стал тем, кого она видела. Грязным, жестоким трусом, который бьет ниже пояса.

И этот образ, образ ее полных презрения глаз, будет преследовать меня теперь всегда. Даже когда все забудут про эти статьи. Даже когда она сама перевернет эту страницу.

Я сделал последний глоток виски и швырнул бокал в стену. Стекло разлетелось на сотни осколков, но это не принесло облегчения. Только добавило хлама в и без того достаточно пустую квартиру.

Я остался один. С пьяной головой, с непонятно гудящим сердцем и с ее глазами, которые смотрели на меня из темноты и видели насквозь. Видели ту пустоту, которую я пытался заполнить ее страданиями.

И самое ужасное было то, что впервые за долгое время я чувствовал себя не победителем, а полным ничтожеством.

Глава 24. Лиза

В университете я не появлялась уже несколько дней с момента выхода статьи, родителям пришлось звонить и объяснять сложившуюся ситуацию, благо, я успела закрыть все хвосты, которые обещала преподавателям, поэтому проблем с учебой пока что возникнуть не должно. Когда все немного успокоились и начали мыслить и рассуждать без нервов, процесс по развязыванию узла данной ситуации пошел куда проще и быстрее. Как бы Лекс не старался затянуть его, правда была на нашей стороне.

Мы направились прямиков в академию, нужно было решать этот вопрос именно там.

Кабинет Ольги Беловой – моей преподавательницы всегда пах старыми книгами, кофе и едва уловимый ароматом канифоли, который просачивался даже сюда из залов. Но сегодня воздух был густым и тяжелым, наполненным не запахами, а напряжением.

Мы сидели напротив ее стола: я, мама, папа и наш адвокат, Сергей Петрович, невозмутимый мужчина в строгом костюме. Он не раз консультировал отца по важным вопросам, поэтому наша семья ему доверяла. Ольга Белова выглядела постаревшей на десять лет. На ее обычно строгом и собранном лице читалась усталость и подавленная ярость. Перед ней на столе был открыт ноутбук с той самой статьей.

– Ольга, – начал папа, – его голос был спокоен, но в нем слышались нотки стали. – Мы понимаем, какой удар нанесен по репутации академии и по вам в том числе. Это и для нас было огромной неожиданностью.

– Удар? – она горько усмехнулась. – Это не удар, Михаил. Это попытка унижения. Мне уже звонят родители половины учеников. Спрашивают, правда ли, что мы… «бизнес на костях». – Она с отвращением выдохнула эти слова.

Я сидела и молчала, сжимая руки на коленях. Стыд и чувство вины душили меня. Из-за меня, из-за моего конфликта с этим уродом, под удар попала она и дело всей ее жизни.

– Мы подготовили официальное опровержение, – взял слово Сергей Петрович, положив на стол папку с документами. – Юридически безупречное. Мы подадим в суд на паблики за клевету. Но для общественного мнения нужен не только суд. Нужен ваш голос.

Ольга Белова посмотрела на меня. Ее взгляд был не осуждающим, а усталым и печальным.

– Лиза. Эта история…про давление и игнорирование травм. Ты же знаешь, что это ложь.

Я почувствовала, как мое горло сжалось в спазме.

– Конечно, знаю, – прошептала я. – Я никогда … Я сама скрывала усталость, лишь бы не пропускать тренировки. Вы всегда спрашивали меня о моем состоянии. Всегда.

– Я знала про твою усталость, – мягко сказала она, – но я так же знала и про твой огонь. Твое желание танцевать любой ценой. Остановить тебя было все равно, что попытаться руками остановить реку. – Она перевела взгляд на моих родителей. – И ваша поддержка, ваши пожертвования, они всегда были в помощь академии, а не платой за партии и расходами на дорогие подарки. Как бы грубо это не прозвучало, но я никогда бы не поставила Лизу солисткой, если бы она того не заслуживала. Ее труд и талант – вот что вело ее всегда на сцену и лидерство.

Мама тихо выдохнула, и я увидела, как с ее плеч спадает камень вины, который, я знала, она тоже несла все эти дни.

– Значит, вы готовы дать публичное опровержение? – уточнил адвокат.

Ольга выпрямилась в кресле. В ее глазах вспыхнул тот самый знакомый огонь, который я видела на репетициях.

– Не просто готова. Я обязана это сделать. Не ради себя, ради Лизы, ради других учеников, ради чести балета. – Она с силой стукнула ладонью по столу. – Они посмели превратить наше искусство, наш труд, в грязные сплетни! Они посмели назвать священный долг педагога – бизнесом! Нет, этому не бывать!

Она взяла со стола лист бумаги – черновик опровержения, которое подготовил адвокат.

– Но мы сделаем не простое сухое опровержение. Мы сделаем интервью. Я расскажу все. Как все утроено на самом деле. О труде детей, о дисциплине, о любви к искусству, и о том, – ее взгляд снова остановился на мне, – как больно, когда чью-то боль и мечту используют как оружие.

В ее голосе прозвучала такая сила и уверенность, что моя собственная подавленность начала отступать, уступая место слабому, но теплому огоньку надежды.

– И я приведу тебя в пример, Лиза, – сказала она прямо. – Как пример силы духа. Как пример ученицы, которая, несмотря на тяжелейшую травму, продолжает бороться и верить в балет. Мы превратим эту ложь в почву, в почву для правды.

Когда мы вышли из кабинета, я впервые за несколько дней смогла вдохнуть полной грудью. Да, скандал не исчез, но мы не бежали и не прятались от него. Мы были готовы дать бой. И наш главный союзник в этом бою была не просто тренер, а человек, чье слово в мире балета значило очень многое.

Ольга проводила нас до выхода. На прощание она положила руку мне на плечо.

– Твое место у станка все еще ждет тебя, Лиза. И никто, никакие грязные сплетни и статьи не смогут это изменить. Помни это.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств.

По дороге домой в машине царило молчание, но оно было уже не гнетущим, а сосредоточенным.

– Она великая женщина, – тихо сказала мама.

– Да, – согласился папа. – И мы выиграем это дело.

Я смотрела в окно на мелькающие огни. Лекс хотел разрушить мой мир. Но он не учел один очень важный момент – в этом мире у меня есть люди, которые готовы и будут за него бороться. И их вера была тем щитом, который начинал отражать его удары.

Этим же вечером, я сообщила Софии, что пока все под контролем, и мы выступим с интервью, подруга сказала, что обязательно придет поддержать нас, и если нужно тоже выступит с парочкой слов.

Потом мою голову заняли мысли о Лексе. Перед глазами возникло его лицо, оскаленное и с ухмылкой. Как-то я спросила у своего психолога Аллы: «Почему люди становятся такими жестокими? Почему им надо унижать других, чтобы чувствовать в себе силу?»

Алла ответила мне тогда метафорой: «Представь, что у человека в груди дыра. Там пусто и холодно. Одни пытаются заполнить ее теплом, любовь, творчеством. А другим проще бросать туда чужую боль, скажем, как дрова в печь, и чтобы поддерживать тепло их нужно постоянно добавлять. Им кажется, что от этого станет теплее, но на самом деле от такой поддержки эта дыра становится только больше».

И вот сейчас, лежа на кровати, я впервые подумала о Лексе, не как о монстре, а как о парне с дырой внутри.

«Он пытался заткнуть свою пустоту моей болью. Бросал в свою пустоту мои слёзы, мой страх, крупицы моей репутации... Ему казалось, что от этого он станет больше, значимее. Но он не понимал, что от этого он становится... меньше. Просто несчастным парнем с дорогими часами и сломанной душой».

И это понимание лишило меня страха. Ведь завтра я буду говорить о свете – о труде, о искусстве, о любви. А он останется там, в своей тьме, с единственным известным ему способом «согреться».

Но где-то в глубине души, я хотела, чтобы он посмотрел это интервью, где-то в глубине души, я хотела, чтобы он перестал собирать боль, и чтобы его пустота, наконец, обрела нечто светлое.