Текст книги "Аромат лилий (СИ)"

Автор книги: CallJane

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

– Пожалуйста, остановись! – Кэссиди по-прежнему не открывал глаз, прерывисто тяжело дыша.

На мгновение показалось, что пальцы Шервуда, сдавливающие его руки, расслабились. И действительно: одна ладонь мужчины, словно изучая, прошлась по ушибленной щеке омеги, к губам и подбородку.

– Не надо… хватит…

– Ах да. Как я мог забыть? Ты всё думаешь об этом нищем сопляке? Хотел бы, чтобы это он натягивал тебя на свой член? Забудь. Тебе это не светит никогда. Ты только моя собственность.

– Вы все забыли спросить моего согласия. Вы можете решить всё, продать, купить или вовсе лишить жизни, но с какой стати вы возомнили, что тот, кого вы делаете своей вещью, будет смиренно принимать эту участь? – Кэссиди заставил себя открыть глаза, смотря в серые снизу вверх, надеясь, что его голос не дрожит слишком откровенно.

Рука Джеральда замерла, а затем он небрежно оттолкнул от себя лицо омеги.

– Вещью. Что ж. Да, пожалуй, большего ты не стоишь.

О первом разе говорят, как о чём-то сокровенном и, непременно, чувственном и сладком. Это Кэссиди слышал с детства. Только у него, как всегда, всё шло не так. Можно ли назвать «первым разом» ту ночь, когда альфа избил его и изнасиловал вибратором до потери сознания? Или когда приходил в холодную комнату, завязав глаза и заставив кончить в своих руках? Возможно, да, но… оба раза Шервуд вызывал ощущения в нём, болезненные, постыдные или страстные, однако, не использовал его тело для собственного удовлетворения. До сегодняшнего дня.

От страха он смутно помнил, как Шервуд сорвал с него брюки, а ремень оказался в пальцах мужчины.

– Ещё одно слово, гаденыш, и я придушу тебя, – и прежде, чем Кэссиди отреагировал, тонкая кожаная полоска обвилась вокруг шеи. – Смотришься, как настоящая блядь, – усмехнулся альфа, затянув ремень до сдавленного стона мальчика.

Попытка сжать колени провалилась с тем, как Шервуд грубо раздвинул его ноги, вжимая в постель. Кажется, он снова пытался кричать, рвануться в сторону. Нет, на этот раз не будет спасительного будильника, а сам альфа вовсе не намерен добиться от него чего-либо. Он намерен брать. Он зол и возбуждён, и его ничего не остановит. Будто бы он перестал отдавать себе отчёт, и оттого ещё более страшно.

Джеральд не тратился ни на подготовку, ни на то, чтобы раздеться. Кэссиди слышал свой хриплый болезненный крик, отдавшийся в ушах, когда Шервуд одним сильным глубоким движением вошёл в него, стискивая бедра до синяков. Чтобы не дёргался. Чтобы исполнял свою эту чёртову обязанность, несмотря на слезы и неконтролируемые крики боли. Это не может приносить удовольствия, это всё ложь!

– Заткнись. Хватит вопить, как будто тебе это не нравится, шлюха! – от нового удара по лицу в носу защипало, и Кэссиди не сдержал слёз от унижения и обиды.

– Мне больно! Остановись! Хватит!

Полоска кожи затянулась на шее, так, что Кэссиди в испуге лишь беззвучно пытался схватить губами воздух, расширенными затуманенными глазами смотря на мужчину, который двигался в нём сильными ритмичными движениями. Его член входил полностью, и бедра всякий раз врезались в ягодицы, всё быстрее и быстрее, так, что в какой-то момент казалось, сознание уже расплывается от беспрерывной боли, которую альфа просто вбивал в его тело.

Только вот на этот раз спасительная темнота не приходила. Он чувствовал каждый грубый толчок, не мог отвести взгляда от злых серых глаз, не веря, что это вовсе закончится.

– Не дай бог, я узнаю, что ты уже подставлял свою мокрую дырку кому-то до меня. Как насчёт Алана? А, может, был ещё кто-то?

Кэссиди отрицательно замотал головой, потянувшись пальцами к сдавливающему шею ремню, пытаясь ослабить его. Но Шервуд, дёрнув за край, затянул сильнее, рывком вжимая запястья омеги в простынь и с новым толчком хрипло и протяжно застонал. Значит, всё? Наверное, он бы всё-таки отключился, если бы не раздавшийся сверху жёсткий и по-прежнему раздражённый голос:

– Убирайся.

Обычно альфы ставят метку омегам, которых считают своими. Как правило, во время первого секса. В браке – само собой разумеется. Однако, Шервуд этого не сделал. И, кроме следа от ремня, синяков и царапин, на теле Кэссиди не осталось ничего. Что это значит, он оценить не мог. Ему и без метки супруга не терпелось отмыться от той грязи, в которую тот его окунул.

Включить душ на полную, почти обжигающе, чтобы согреться, и за шумом воды спрятаться. Он долго сидел под сильными струями, стараясь унять дрожь и слёзы. Тело омерзительно болело и вызывало отвращение одним тем фактом, что источало этот пошлый постыдный запах. Сам Кэссиди его не чувствовал и всячески заглушал в себе смутно знакомые ощущения. Как месяц с лишним назад – жарко, мысли путаются, и любое прикосновение к телу отдаётся слишком сильно, неправильно.

Он не помнил, сколько времени провёл на полу душевой, не находя в себе сил встать. А, когда всё же вышел в комнату, его будто всё это время ожидал дворецкий. Вот уж кого он хотел видеть здесь в последнюю очередь!

– Что вы здесь делаете? – Кэссиди нахмурился, плотнее кутаясь в халат.

– Мистер Шервуд распорядился дать вам это, – Августин протянул ему стакан с светло-зелёной жидкостью, не меняясь в лице и не сводя взгляда. – Обезболивающее.

– Как мило с его стороны. Обойдусь.

– Пейте. Вам же будет лучше.

Кэссиди пару мгновений помедлил, а затем, поморщившись от кислого вкуса, в несколько глотков выпил лекарство. Больше сил не оставалось, и он опустился на постель, не замечая, как дворецкий удалился. Кажется, в этом обезболивающем было ещё что-то, позволившее ему забыться сном почти в ту же минуту, что голова коснулась подушки.

***

Шервуда он на следующий день не видел. И после, и ещё через один. Альфа словно избегал его. Зато Августин приходил – он каждый день приносил кислый напиток, который надлежало непременно выпить. Что это, Кэссиди догадался лишь некоторое время спустя, когда не наступило то, чего он так стыдился и боялся, представляя жуткие развратные картинки с ненавистным супругом. Ведь тогда он не смог бы сопротивляться, помня, что от абсолютного падения в первую ночь его удержала лишь та разрывающая боль. Подавители. Шервуд распорядился выдавать ему их каждый день и не желал видеть, как нечто мерзкое.

С этим препаратом он и правда не чувствовал ничего… такого. Правда, и иные мысли и ощущения ушли. Стало совершенно пусто. Как будто отобрали все эмоции и желания, и всё вокруг утратило краски. Возможно, так было лучше. Эта отстранённость помогала справиться, пережить то, что не могло пройти бесследно: смерть лучшего друга, предательство остальных, изнасилование и осознание своего полного одиночества в этом холодном чужом доме.

Кэссиди потерял счёт времени, делая всё на автопилоте, не зная, зачем и почему. Он валялся в постели, бездумно глядя на светящийся экран смартфона, ставшего теперь лишь бесполезной железкой, то и дело открывая ноутбук, в котором так же не находилось ничего важного. Никто не писал, и не хотелось это изменить. Алана нет, а на его странице дурацкие картинки со свечами и цветами, сопливые излияния Энди и заезженные фразы каких-то одноклассников и знакомых. Смотреть на это не хотелось, и Кэссиди пытался занять свою голову учёбой, но зубрёжка никогда не являлась его сильной стороной.

– Можешь ли ты рассказать мне о причинах подчинённого положения омег?

– Да, профессор Бейтс. Отсутствие контроля над своим телом. Оттого нарушение моральных и физических правил и границ. Это навлекает позор на семью, провоцирует конфликты и приводит к нежеланным последствиям.

– Кэссиди?

– Я что-то рассказал не так?

– Всё так, мой мальчик. Я вижу, ты сам не свой в последнее время. Могу ли я чем-то тебе помочь? Может, ты хочешь поговорить? – бесцветные глаза учителя смотрели пристально и внимательно, с взволнованной озадаченностью.

– Нет, не хочу. Я устал. Можно я пойду? Учить со страницы сто первой по сто десятую?

Кажется, так прошли две недели. Пустые, холодные и отстранённые. Кэссиди часто ловил себя на том, что стоит у окна, наблюдая за тем, как кружится снег за замёрзшим стеклом. Скоро весна, а весь сад особняка скрывали белоснежные сугробы. Обычно в это время года уже светит солнце и природа оживает. А сейчас всё вокруг, как нельзя лучше, подходило под настроение, оставаясь не живым.

Кэссиди уже почти направился к себе, когда знакомый голос назвал его имя, привлекая внимание, и он не заметил, как оказался рядом с дверьми кабинета Шервуда.

– …тебе ума хватило несколько дней подряд вливать в него эту гадость! Так ты только вгонишь его в могилу быстрее, чем остальных. Он не вещь и не замена, да пойми же ты! Право, Джед, я не помню, чтобы ты обращался так с кем-либо из предыдущих своих супругов!..

– Хватит, Рич. Ты явился в очередной раз читать мне мораль? – раздражённо прервал брата Шервуд.

Кэссиди прислушался, притаившись рядом. Хуже всего оказаться обнаруженным, но заставить себя отстраниться от чуть приоткрытой двери он не смог.

– Подрабатываю твоей совестью, братец. Кто же ещё напомнит тебе о том, какой ты ублюдок?

Шервуд резко обернулся на родственника, и Тейлор невольно сделал шаг назад, поспешно придавая лицу пренебрежительно-насмешливое выражение.

– Обиды прошлого? Спустя столько лет всё ещё не можешь простить мне интернат? Прискорбно. Или, может, тебя смущает, что лучшее всегда достаётся мне?

– Лучшее? Да ты послушай себя! Ты губишь всё лучшее. Кажется, это ты не можешь забыть прошлого.

– Что, думаешь, ты искуснее справился бы с этим отвратительно избалованным ребёнком?

– Этот ребёнок просто абсолютно несчастен с тобой. Только какое тебе дело до того, что из яркой индивидуальности ты делаешь бледную тень? Да и закон для таких, как ты, не писан. Ты омерзителен, Джед. Я привёз тебе бумаги на подпись.

– Как мило с твоей стороны, – Шервуд коротким жестом забрал протянутые бумаги из рук брата, а затем неприятно понизил голос. – Или же ты явился хоть одним глазком взглянуть на Кэсси? Предупреждаю: ещё один шаг в его сторону, и я сверну шею. Ему. Он – мой. По закону. И ни ты, ни кто-либо ещё не имеете права вмешиваться. Дверь внизу. Мне приказать сопроводить тебя?

– Я справлюсь, – выдержав взгляд Джеральда, отозвался Тейлор, и уже направился к двери, от которой отпрянул Кэссиди, как Шервуд окликнул его:

– Постой, кажется, мы не одни?

Кэссиди не успел отреагировать прежде, чем дверь распахнулась, и перед ним возник Шервуд.

– Подслушиваешь под дверью, милый? Как нехорошо, – одним быстрым движением супруг втащил его в кабинет, говоря с шипящими разозлёнными интонациями.

Мальчик отступил на шаг назад, поспешно переводя взгляд с одного на другого. Оказаться обнаруженным за столь неблаговидным занятием – хуже некуда! И стоять теперь напротив, глядя снизу вверх, стыдно и страшно до похолодевших кончиков пальцев.

– Ну и? Я жду объяснений, Кэссиди.

– Это случайно получилось! Я не собирался подслушивать!

– Случайно. Конечно же. – медленно повторил Шервуд с нарастающим недовольством. А затем его рука резко взметнулась вверх, и омега зажмурился, подавшись в сторону прежде, чем тяжёлая рука обожгла щёку.

– Прекрати, Джеральд! – раздался рядом голос Тейлора, и, открыв глаза, Кэссиди увидел, как тот перехватил запястье брата. – Ты совсем тронулся?

Шервуд раздражённо отнял руку, одарив Ричарда раздражённым взглядом.

– Иди к себе, – не глядя, медленно бросил он в сторону супруга. – Вечером мы едем на банкет, готовься.

***

Кто и зачем проводит приём для напыщенных представителей высшего общества, Кэссиди не имел понятия, не испытывая к происходящему ровным счётом никакого интереса. От долгой езды укачивало, и он задремал, прислонившись лбом к стеклу. Шервуд сидел рядом на заднем сидении, казалось, и вовсе не замечая, что находится здесь не один. И лишь, когда они остановились у парадно освещённого незнакомого особняка, альфа придержал мальчика за запястье, когда тот собрался выйти первым.

– Советую тебе не опозорить меня в очередной раз, милый. Улыбайся.

Шумный, заполненный множеством гостей зал оказался резким контрастом по сравнению с тишиной тёмной машины, и от этого ещё сильнее закружилась голова. Кэссиди мельком заметил улыбку на губах Шервуда, когда он, положив ладонь на его талию, повёл между обернувшихся на них людей. Уверенное, жёсткое и словно предупреждающее выражение лица альфы вызывало отвращение, и Кэссиди едва сдерживался, чтобы не скинуть его руку. Улыбайся – это простое задание оказалось невыносимо трудным к исполнению.

Фальшивые приветствия, рукопожатия, слова. Так знакомо, и каждый раз так гадко. Беседы ни о чём и натянутый смех… от этого буквально подташнивало. Кэссиди потянулся к заставленному всевозможными закусками столу, стремясь отвлечься.

– Какая встреча! Что же ты даже не звонишь и не пишешь? – раздался напротив высокий слащавый голос, и, подняв глаза мальчик столкнулся с насмешливо прищуренными глазами Натаниэля.

Рыжий ублюдок уже вооружился высоким бокалом с шампанским. Он, как и всегда, выглядел совершенно раскованным, разодетый в вычурный приталенный костюм фиолетового цвета с кокетливым узором у воротника.

– Что-то не меняется, – коротко усмехнулся Кэссиди. – А что, у меня есть повод позвонить или написать кому-то из вас?

– О, ну не делай такое обиженное личико, детка! Мы же отдали тебя, так сказать, в хорошие руки! Смотри, прошло уже пятнадцать минут, как ты здесь, а ты ещё не успел никому нахамить. Шервуд просто волшебник!

– Благодарю, – послышался позади низкий, с бархатными интонациями, голос Джеральда. – Столь лестные слова в мой адрес. Но, уверяю, это не моя заслуга. А где же мистер Чамберс? Вы ведь не прибыли сюда один, Натаниэль?

Для омеги появиться в обществе одному означает, как минимум, шёпот за спиной, а, как максимум, всеобщее осуждение и запятнанную репутацию. Потому Натаниэль чуть оскорблённо поджал губы.

– Конечно, нет. Он в кабинете, подойдёт посмотреть на танцы.

– А вы, полагаю, будете в них участвовать?

– Само собой, не откажусь же я от подобного приглашения.

Кэссиди незаметно закатил глаза. Все эти пафосные традиции неслабо действовали на нервы. А почти игривый тон отчима лишь усиливал общее мерзостное ощущение.

– Само собой. – повторил Шервуд, коротко улыбнувшись, и повернулся к своему спутнику. – Позволишь? Можешь назвать меня старомодным, но я считаю, что первый танец должен принадлежать супругу.

Джеральд протягивал ему ладонь, и Кэссиди не оставалось ничего, кроме как вложить свою руку с поблескивающим красным кольцом в его. Как раз перед зазвучавшей мелодией, в которой первыми закружились лишь несколько пар. Снова посторонние взгляды, оценивающие, цепкие, и от них неприятно находиться на виду.

Шервуд вёл мягко, но настойчиво, можно сказать, бережно. Если бы Кэссиди не знал о своём муже слишком многого. Его пальцы легко сжимали ладонь, а вторая рука аккуратно придерживала за талию, сдержанная полуулыбка на губах и взгляд в глаза, чуть увлечённый, любопытный и спокойный. Нет, смотря в эти стальные серые глаза, Кэссиди видел другое, слышал, вместо музыки, собственные крики от боли, чувствовал удушье и разрывающие рывки в своё тело, а за неповиновение – хлёсткие пощёчины.

Оборот в его руках в такт музыке, и ощущения усилились, отдаваясь болью в животе. Его улыбка, потонувшие во множестве звуков слова, и Кэссиди едва сдержал вскрик: всё вокруг смазалось, кроме этих глаз, и внезапной вспышки боли. Ещё оборот, Шервуд, по-прежнему, вёл, направляя каждое его движение. Но последнее, резкое и отрывистое, смазалось. Кэссиди не удержал равновесия, и в секунду пол приблизился слишком стремительно, но руки Джеральда успели схватить быстрее.

Множество взглядов тут же оказались направлены в их сторону, и сам танец замедлился, а краски померкли, сливаясь друг с другом. Яркой оставалась только боль. Настолько сильная, что всё остальное отключалось.

========== 16. Без шансов ==========

Комментарий к 16. Без шансов

Глава не очень большая, но, чтобы она не вышла слишком громоздкой и затянутой, выкладываю её в таком виде.

Тапки готов выписать себе самостоятельно. И, наверное, стоит добавить не особо любимое мной предупреждение.

Первым, что Кэссиди увидел, открыв глаза, стал вычурный узор незнакомого потолка. Полутемно, и он лежит на чем-то мягком, а со всех сторон доносится приглушённый гул голосов.

– … радует, что кто-то ещё чтит традиции. Большинство молодёжи сегодня так распущено, только и умеют подпрыгивать под музыку в этих пошлых клубах…

– Не говорите! Юные омеги и вовсе… сплошной стыд! Им позволено слишком многое.

– Это хорошо ещё, что никто не намерен отменять брак при половом созревании. Хоть какое-то подобие приличия…

– И то верно. А то ведь они уже выступают за отмену закона, по которому омега обязан вступить в брак с альфой, если тот первым взял его. Мол, это узаконивает изнасилование! Применимо ли вообще в случае с омегами это понятие?

– Среди обитателей нижних городов вовсе давно никто не следует этому закону. Беспредел и разврат!

Кэссиди не знал, почему слышит эти скрипящие старческие голоса, восхваляющие законы, благодаря которым он сейчас здесь, не в силах даже пошевелиться без резкой боли в животе. Не хотелось этого слышать, и он, зажмурившись, отвернулся к стене.

– Да, мистер Шервуд, здесь не может быть сомнений. Срок пока очень маленький, и…

Дальше он не услышал, по голове словно ударили чем-то большим и тяжёлым. Срок? Может, ему послышалось, может, это о ком-то или о чём-то другом? Или он вовсе ещё в каком-то полусне? Однако, внимание, обращённое в его сторону, не оставляло сомнений – всё на самом деле.

– Вы пришли в себя. Это хорошо. Как вы себя чувствуете? – напротив стоял мужчина в костюме, вероятно, один из гостей, а заодно, врач, по счастливому стечению обстоятельств. Или… не очень счастливому.

Кэссиди сел на лежанке, глядя на незнакомца и надеясь услышать хоть какое-то подтверждение тому, что страшная догадка, пришедшая в его голову, лишь плод воспалённого воображения.

– Вы меня слышите, мистер Шервуд?

Он нервно кивнул, облизнув в миг пересохшие губы.

– Это ведь… неправда? – вполголоса просил он, отчаянно надеясь на успокаивающий ответ.

– Не волнуйтесь. Ничего страшного не случилось. Просто у вас с вашим супругом скоро будет пополнение. – губы мужчины растянулись в улыбке, которая в полутьме незнакомого помещения показалась жуткой, и Кэссиди отодвинулся как можно дальше, замотав головой.

– Нет! Нет, нет!..

За спиной врача стояла тёмная фигура Джеральда, он смотрел неотрывно, и с каждой секундой панической реакции, его взгляд становился всё более жёстким и холодным.

– С супругом ли, – не громко, но более чем отчётливо произнес он, смотря в расширенные от страха бирюзовые глаза.

Кэссиди замер от этого короткого комментария, прозвучавшего, как унизительное обвинение. Да как он смеет?! В памяти тут же всплыли страшные картины того вечера, когда Шервуд насиловал его, болезненно вбиваясь в его тело, со злостью, с совершенно сорванным контролем. Пока, наконец, не удовлетворился. И сейчас он высказывал сомнения в том, он ли причина того, что сейчас Кэссиди трясло от ужаса при одной мысли?! Беременность от него это слишком. Слишком даже для того холодного кошмара, в который за последние пару месяцев превратилась вся жизнь.

– Да неужели?! – этот напряжённый зрительный контакт прервал громкий слащавый голос.

Дверь в помещение распахнулась, впуская две фигуры, обе из которых были Кэссиди более чем знакомы: отец и Натаниэль. Родителя он не видел со дня свадьбы, и не испытывал сожаления. Тот даже ни разу не позвонил и не поинтересовался, как его младший сын справляется с той новой жизнью, в которую они его швырнули. Потому сейчас видеть Чамберса оказалось гадко. Явился только потому что должен как-то отреагировать на то, что его ребёнок потерял сознание на глазах десятков людей. Потому что прозвучали эти абсурдные слова о «небольшом сроке». А Натаниэль – позлорадствовать и сунуть свой длинный нос в свежие сплетни, не иначе.

– Такие сногсшибательные новости! – громко продолжал отчим, буквально ворвавшись в центр небольшого помещения, в своём вульгарном костюме смотрясь сейчас более, чем неуместно. – Ты подаришь мужу наследника… как это мило! Такое событие! – его длинные тонкие пальцы небрежно растрепали волосы пасынка, и тот резко отвернулся.

На мгновение Кэссиди столкнулся взглядом с отцом, и, наверное, показалось, что его непроницаемое лицо выглядело напряжённым. Но задержаться на этой мысли он не смог. До озноба страшно, а, кроме того, безумно стыдно. Четверо взрослых стоят напротив и обсуждают его, словно какую-то вещь, Открытую, доступную, не имеющую права на то, чтобы закрыться от них и не подпускать.

– Поздравляем вас, Джеральд, – наконец, произнёс Спенсер Чамберс. Спокойно, словно говорил о какой-то сделке. – В честь этого события приглашаем вас к нам, отметить исключительно в семейном кругу.

***

Несмотря на абсолютную усталость и стремление спрятаться, уснуть Кэссиди смог лишь после горсти обезболивающих и снотворных таблеток. Однако, страх не отступал и во сне. Ему снился длинный тёмный коридор с множеством дверей, каждая из которых оказывалась заперта, а стены были перемазаны чем-то вязким. Здесь непременно должен найтись выход, но с каждым шагом накатывала всё большая паника, а, вместе с ней, ощущение, словно, если спасение не найдётся, эта жуткая боль разорвёт его тело.

Кэссиди отчаянно дёрнул одну из дверей, и та, на удивление, поддалась, оглушая переход протяжным скрипом. Только вот за ней ничего не обнаружилось, кроме пустого помещения и картины прямо напротив двери. Портрет, но разобрать, кто изображён на нём, затруднительно из-за тёмной грязи, заляпавшей полотно. Он подошел ближе, проводя ладонью по картине, там, где предполагалось быть голове. И образ оказался смутно знакомым, стоит лишь присмотреться. Дэниел, первый супруг Шервуда. На его совсем ещё детском лице застыла грустная усмешка, и от неё стало не по себе. А, опустив взгляд на свою ладонь, Кэссиди отметил, что она перепачкана в крови.

Бежать отсюда! Бежать, как можно скорее! Боль, разливающаяся по телу, усилилась многократно, и он старался идти вперёд быстрее. Словно там, куда он выйдет, будет иначе. С другой стороны скрипнула дверь, и он осторожно заглянул внутрь. И снова – портрет. Только видно ещё хуже. Черты лица расплывались, но, тем не менее, во сне Кэссиди знал, что это Стенли, второй муж Джеральда. И тоже кровь. Она везде – на полу, на стенах, на этих портретах.

Он не стал подходить и прикасаться, нет. Он знал достаточно, когда рванул вперёд, прочь от этих образов. Будто они призраками могут сойти с картин, преследуя его. Но впереди оказался тупик. Стена, полностью замазанная тёмной густой кровью, а в центре проглядывается рама картины. Она в разы больше тех портретов, и не видно практически ничего. Но Кэссиди не мог отвести глаз, всматриваясь в едва проглядывающие очертания. Заострённая линия подбородка и очень светлые волосы, больше он рассмотреть не смог, но и этого достаточно. По обеим сторонам страшного коридора висели портреты мёртвых мужей Шервуда, и в центре, самый окровавленный и жуткий – его собственный.

Кэссиди с криком сел на постели, ощущая, что его бьёт крупная дрожь. Уснуть не вышло до рассвета, и он ворочался с толпой пугающих мыслей, пока в спальню не вошёл Августин, извещая, что пора подниматься и готовиться к поездке. Завтрак принесли в постель, и, хоть есть и не хотелось, радовало, что не придётся видеть Шервуда хотя бы в этот момент.

Круассаны, ароматный кофе, красиво оформленные сэндвичи с лососем и салат с креветками – по высшему разряду. Но, стоило подумать, почему к нему сегодня особое отношение, он одним резким движением смёл всё содержимое переносного столика на пол, едва сдержавшись от крика. Сейчас, как никогда, накатило осознание, что он загнан в угол, что нет ни единого шанса на спасение, что даже, сбеги он, куда глаза глядят, невозможно будет уйти далеко. С жуткой болью в животе, которую притупляли лишь щедро выданные лекарства, с тем, что денег ему едва ли хватит на самый ближний поезд.

***

Поездка в родной дом, семейный обед в честь ожидающегося пополнения в молодой семье. Как сладко звучит, и как же от этой сладости омерзительно. Тогда, на банкете, ни отец, ни, тем более, Натаниэль, не обратили внимания на то, что сказанная врачом новость вызывает у него панический ужас, что ему больно до потери сознания, что ему всего шестнадцать и всё это – результат изнасилования. Но ведь всё по закону, а значит, это лишь незначительные мелочи. Мнение несовершеннолетнего омеги – последнее, что может быть учтено.

На этот раз Шервуд предпочёл ехать на переднем сидении, оставив супруга на заднем, даже не глядя в его сторону, словно всячески высказывая свое брезгливое и пренебрежительное отношение. Кэссиди и сам был себе отвратителен.

Он всю свою короткую жизнь был неправильным омегой: не мечтал о великой любви, о семейном уюте и, тем более, о детях. В свои шестнадцать он сам оставался, по сути, ребёнком, который хочет от мира всего и сразу, яркого, захватывающего и неизведанного. Научиться новому и стать в этом если не лучшим, то почти, сделать что-то невероятно важное и полезное, побывать во множестве стран, познакомиться с представителями самых необычных культур… и многое, многое ещё. А, вместо всего этого, он почти неподвижно сидел на заднем сидении строгой дорогой машины, направляясь в дом отца, который видел в нём лишь тело, что можно успешно продать и получить необходимую выгоду.

Водитель открыл дверь, и, выйдя из машины, Кэссиди ненадолго остановился напротив знакомых с детства ворот. Дом, в котором он родился и вырос, и который теперь – совершенно чужой. Наверняка, в его комнате Натаниэль уже организовал какое-нибудь хранилище для своих пошлых нарядов, а о том, что он когда-то жил здесь, напоминают лишь несколько снимков в пыльных фотоальбомах.

Рядом оказался Шервуд, подставляя супругу локоть, чтобы вместе, как подобает, направиться к главному входу, у которого уже ждал дворецкий. Генрих. Как же Кэссиди успел соскучиться по этому доброму и заботливому старику! Но, проходя в родительский дом, он смог лишь улыбнуться ему, коротко поздоровавшись. Ведь в холл уже спустились отец и отчим.

– О, как вы вовремя, проходите! Слуги уже всё подготовили к вашему приезду! – лучезарно улыбался Натаниэль, в то время, как Спенсер, в свойственной ему сдержанной манере, приветственно кивнул, пожав ладонь Джеральда.

Интересно, для кого они устроили этот спектакль? Для себя или для Шервуда? Уж точно не для него. Накрытый стол, множество блюд, дорогие вина, все эти речи, они вызывали отвращение и чувство полного абсурда.

– Столь радостное событие для нас всех, – подняв бокал, говорил Спенсер, – первенец для вас и мой первый внук. Надеюсь, он возьмёт лучшее от обеих наших семей!

Джеральд, как ни странно, отреагировал более, чем сдержанно, даже, можно сказать, холодно. Кэссиди на пару мгновений задержал на нём взгляд. Интересно, почему? Ему не понравился тост, или приём? Хотя… он ведь решил, что не имеет к этому отношения, что его супруг раздвигал ноги перед кем-то другим, а теперь его поздравляют со столь унизительным событием. Тогда это многое объясняет, но оттого ещё более гадко.

Они, все трое, пили вино, ему же достался отвратительно сладкий сок. Или же просто сейчас всё казалось отвратительным?

– Знаете, мой второй супруг, папа Кэсси, тоже забеременел в шестнадцать лет. Почти традиция, – с улыбкой произнёс Спенсер, и Кэссиди слишком громко отставил стакан.

– Я отойду.

Слушать это было невыносимо. Они вели светскую беседу, посмеиваясь и говоря так, словно беседуют о погоде. И сейчас ему становилось жутко, словно они обсуждали не счастливое пополнение в благородном семействе, а то, как лучше расчленить его и сожрать за этим праздничным столом.

Он поспешно покинул столовую, едва не опрокинув за собой стул. Ноги сами привели в малую гостиную, туда, где висел портрет его родителя. Второй супруг Спенсера, Шеридан, умер, дав ему жизнь. На холсте он ровесник Кэссиди, черты лица – будто один в один, светлые волосы, бирюзовые глаза. Неудивительно, что незнающие гости полагали, что видят на портрете его, а не того, кто не прожил здесь и года.

– Прости меня, – тихо прошептал мальчик, глядя в нарисованное лицо, так похожее на его собственное. – Прости, что тебе пришлось отдать свою жизнь в обмен на мою. Я бы ни за что не хотел от тебя такой жертвы.

Он почти ничего не знал о Шеридане. Разговоры о его родителе были если не под запретом, то, определённо, нежелательными. Кэссиди знал только, что тот умер при его рождении, что тогда ему было шестнадцать, как теперь его сыну. И так же это был принудительный брак и нежеланная беременность. Ещё он знал, что Шеридан пытался избавиться от него, отчаянно, почти маниакально. Об этом ему как-то в красках поведал Натаниэль, говоря, что Спенсеру пришлось связывать его, словно умалишённого, чтобы попытка не удалась. А теперь Кэссиди и сам готов был расстаться со ставшей бессмысленной жизнью. История повторяется.

А та жизнь, что зарождается в его теле… будь это альфа, он станет таким же ублюдком, как Шервуд, как его отец, как все они. А омега – значит, и его в шестнадцать лет отдадут замуж за какого-нибудь садиста, и он, возможно, скончается в первый же год такой жизни. Должно быть, Шеридана посещали те же панические мысли, и потому сейчас его попытки избавиться от ещё не родившегося сына казались Кэссиди в своём роде милосердием.

Задумавшись, он и не заметил, что больше не один в комнате, что у его стояния у портрета Шеридана появился свидетель.

– Тебе никогда не стать таким, как он, – послышалось рядом, и, обернувшись, он увидел неожиданно оказавшегося совсем близко Джеральда.

Тот стоял и смотрел не на него – на мальчика на портрете. И в этом взгляде читалось нечто, чего Кэссиди никогда не видел в холодных серых глазах. Тепло и тоска, обращённые к Шеридану.

Кэссиди обернулся, уже собираясь ответить, но боль, полоснувшая живот, лишила возможности дышать, и он с коротким вскриком ухватился за спинку дивана, чтобы не упасть.

Как он оказался уже лежащим на этом самом диване, Кэссиди не помнил. Не открыть глаза и не пошевелиться, зато негромкие голоса, раздающиеся в паре метров он смутно, но слышал.

– Я наблюдал Шеридана, когда он носил ребёнка. Кэссиди унаследовал тот же порок. Он не переживёт роды. – этот голос, кажется, принадлежал врачу семьи Чамберс. Как быстро он оказался здесь.